Хотела бы я суметь изобразить нравы времен моей молодости, многие черты которых уже стерлись в моей памяти, и в связи с этой свадьбой в высшем обществе представить его персонажей, мужчин и женщин, важных и притом все же приветливых, любезных, сохраняющих до седых волос желание нравиться, каждый сообразно тому месту, которое он занимал в свете.

В день моей свадьбы мы собрались в полдень в гостиной. Общество состояло, с моей стороны, из моей бабки, моего двоюродного деда, моей тетки леди Джернингем с ее мужем, дочерью и старшим сыном, нынешним лордом Стаффордом, братьев Шелдонов, их старшего брата господина Констебля, моего первого свидетеля, и шевалье Джернин-гема, друга моей матери и моего тоже, который был у меня вторым свидетелем. Это было все мое семейство. В числе приглашенных были все министры, архиепископ Парижский, архиепископ Тулузский, несколько епископов из Лангедока, бывших в то время в Париже, господин де Лалли-Толлендаль, о котором я скажу далее, и многие другие, чьих имен я не припоминаю.

Семейство господина де Гуверне состояло из его отца и матери, его дяди аббата де Гуверне, каноника благородного капитула Макона, его сестры маркизы де Ламет с мужем и его братьями, его тетки госпожи д’Энен, его свидетелей шевалье де Куаньи и графа де Баланса, графини де Бло и множества других персон, общим число пятьдесят или шестьдесят.

Все двинулись через двор в часовню. Я шла первой об руку со своим кузеном, молодым Джернингемом. Моя бабка шла следом с господином де Гуверне, а остальные следовали за ними, не знаю уж, как именно. У алтаря нас встречали мой дядюшка и архиепископ Парижский господин де Жюинье. Монфермейский кюре господин де Рианкур, достойный пикардийский дворянин, отслужил мессу без певчих, а мой дядюшка, с дозволения архиепископа Парижского, который ему сослужил, благословил наш брак, произнеся перед тем очень красивую речь своим прекрасным вибрирующим голосом, доходящим до самого сердца. Венчальный покров держали юный Альфред де Ламет, семи лет от роду, и мой кузен Джернингем шестнадцати лет, которому я по возвращении в гостиную подарила прекрасную шпагу.

Все женщины в порядке родства и возраста обняли меня, после чего лакей внес большую корзину, полную бантов для шпаг, темляков, вееров и шнуров для епископских шляп, которые полагалось раздать присутствующим. Обычай этот был очень разорительным. Банты для шпаг, сделанные из самых лучших лент, стоили по 25 или 30 франков за штуку, вызолоченные военные темляки и шнуры для епископских шляп, к которым добавлялись желуди на пояс, — по 50 франков, а веера для женщин были в разную цену, от 25 до 100 франков.

Не забудем про туалет новобрачной. Он был очень простым. На мне было платье белого крепа с красивой отделкой из брюссельского кружева и чепец с длинными лопастями — тогда надевали чепец, а не фату — да еще букетик флердоранжа на голове и другой сбоку. К обеду я надела красивую шляпку-ток с белыми перьями, к которой был прикреплен букетик флердоранжа.

Собравшиеся беседовали и скучали до обеда, который состоялся в 4 часа. Затем делали обход столов, поставленных во дворе для слуг и крестьян. Для слуг был один стол на сто кувертов, и разноцветье ливрей и галунов создавало очень живописный эффект. Крестьяне и работники, для которых тоже был устроен стол, с радостью выпили за мое здоровье. Я была среди этих людей очень популярна; все они проявляли ко мне большое доверие. Многие из них помнили меня с рождения. Мне случалось во многих обстоятельствах заботиться об их интересах, об их желаниях; не раз я прощала им вину или смягчала гнев моей бабки, которая часто бывала недовольна, и притом несправедливо. Они желали мне счастья в только что заключенном брачном союзе. День завершился прекрасным вечерним концертом.