Последний раз я совершила путешествие в Монпелье с 1786 на 1787 год. Для меня оно было блестящим. Интригами, причины и подробности которых я сегодня уже не припоминаю, господин де Калонн, в ту пору генеральный контролер финансов^{41}, имевший сильную протекцию со стороны королевы, добился смещения интенданта Лангедока господина де Сен-При и отдал эту должность господину де Баленвилье, мужу своей племянницы. Эта перемена в провинции очень не понравилась. Семейство Сен-При пользовалось большим уважением и любовью. Все сожалели об их отъезде. Новое начальство старалось понравиться, изощряясь в тратах и роскоши. Они выписали мастеров из Парижа, прямо из ведомства, называвшегося «Королевские удовольствия» или «Малые затеи»^{42}, и выстроили у себя в саду красивую бальную залу, где собирали все общество Монпелье, и буржуа, и всех остальных. Это был первый раз, когда испробовано было такое смешение сословий, названное тогда «фюзъон», то есть «слияние». Госпожа Рибан, жена знаменитого парфюмера — у каждого на столике стояла баночка с помадой или флакон с духами его работы, — появлялась там во всем блеске своей красоты. Были замечены там и другие известные лица из буржуазии, что весьма скандализировало старых жен президентов Счетной палаты — единственного судебного органа, который у нас тогда был в Монпелье.

Говоря об этих дамах, я вспоминаю сейчас одну из них, которая вызывала у меня интерес: это была президентша Клари, высокая красивая женщина, бледная и хрупкая, которой тогда могло быть сорок пять или пятьдесят лет. Ее муж, уродливый, как обезьяна, был гораздо старше своей жены и так ревновал ее из-за ее красоты, что четырнадцать лет продержал ее взаперти. Он не дозволял ей ни выходить, ни встречаться с кем-либо, так что распространился слух, что несчастная безумна, — слух, к счастью для бедной президентши, совершенно безосновательный. Она умела рисовать и даже гравировать, и я видела восьмиугольный шкафчик, который в годы заточения доставлял ей и занятие, и удовольствие. Он помещался в доме в угловой башенке. Дерево, вначале прокрашенное белым, как делают позолотчики, было затем покрыто очень тонко и ровно темным лаком; потом на подготовленных таким образом досках она резцом нарисовала пейзажи с фигурами, сценами, животными; эти рисунки, тонкие, как самая прекрасная гравюра, виднелись белым на темном фоне. Это было чудесное произведение терпения и таланта. Говорили, что эта работа причинила ей грудную болезнь из-за постоянного вдыхания пыли, которая выходила из-под резца, царапающего лак. Я скорее думаю, что здоровье ее расстроилось из-за того, что она столько лет не выходила на воздух и не имела никаких упражнений.

У господина де Перигора я встречала также мадемуазель де Комнин, происхождение семьи которой была тогда только что признано Парламентом Тулузы^{43}. Она впоследствии стала матерью госпожи д’Абрантес, которая повсюду в своих «Мемуарах» говорит о ее красоте. Но это лишь иллюзия любящей дочери, ведь, если бы она была красива, мне бы это запомнилось, а я этого не помню. Одно лишь имя ее осталось с того времени у меня в голове.