Вопрос, стоящий перед Штатами, сводился в конечном итоге к тому, какой денежный взнос можно будет от них получить. Двор всегда имел виды на увеличение безвозмездного дара, в котором Штаты имели право отказать, если утеснялись их привилегии. Королевский комиссар обсуждал интересы провинции с синдиками{20} Штатов, которых было двое — в мое время это были господа Ромм и де Пюиморен, и тот и другой люди весьма толковые. Они каждый год по очереди ездили в Париж с депутацией Штатов отвозить королю безвозмездный дар своей провинции.
Эта депутация состояла, как мне помнится, из одного епископа, одного барона, двух депутатов третьего сословия, одного из синдиков и архиепископа Нарбоннского, который и представлял депутацию королю. Король принимал депутацию в Версале с большой помпой; к приехавшим присоединялись и те лангедокцы, принятые при дворе, которые в это время (дело всегда было летом) оказывались в Париже. После обеда, даваемого у первого камергера, депутацию вели на прогулку в сады Трианона или Марли. По этому поводу там запускали фонтаны. Я однажды сопровождала депутацию, и нас — меня и мою бабку — для прогулки усадили в кресла на колесах, которые везли швейцарские гвардейцы. Эти самые кресла служили еще при дворе Людовика XIV. После того как мы осмотрели все прекрасные боскеты Марли и полюбовались великолепием фонтанов, в одной из больших гостиных нас ожидало красиво сервированное угощение. Кажется, это было в 1786 году. Это был единственный раз, когда я видела Марли во всем его блеске, хотя потом я там еще не раз бывала. Этого прекрасного места больше не существует{21}. От него не осталось ни малейшего следа, и это столь скорое разрушение служит для нас объяснением тому запустению, которое царит вокруг Рима.
Вернемся в Монпелье. Я не стану входить в объяснения по поводу состава Штатов Лангедока. Пятьдесят семь лет спустя я помню только результаты.
Проехав 160 лье по отвратительным разбитым дорогам, где приходилось с риском для жизни переправляться через реки без мостов, мы наконец пересекали Рону и выезжали на дорогу прекрасную и ровную, как в самом лучшем саду. Мы ехали дальше по превосходным, отлично построенным мостам, по городам, где процветала промышленность, по прекрасно возделанным полям. Контраст был разителен даже на взгляд пятнадцатилетней девочки.
В Монпелье мы жили в красивом, просторном, но очень мрачном доме, располагавшемся на узкой темной улице. Дядюшка арендовал дом со всей обстановкой, и мебель была очень хорошая, обитая красным узорчатым шелком. Комнаты во втором этаже, которые занимал дядюшка, были полностью застелены очень красивыми турецкими коврами, весьма распространенными в то время в Лангедоке. Дом был выстроен по четырем сторонам квадратного двора; одну сторону занимала столовая на пятьдесят кувертов, а другую гостиная того же размера в шесть окон, обитая красивым малиновым узорчатым шелком и с такой же мебелью; в гостиной был огромный камин старинной работы, который сейчас нам был бы очень кстати.
Мы с бабкой жили в нижнем этаже, где уже в 3 часа пополудни делалось темно. Утром мы дядюшку никогда не видели. Мы завтракали в 9 часов, после чего я шла гулять с моей английской горничной. Три последних года я по три раза в неделю ходила в устроенный Штатами прекрасный кабинет физических опытов, где главный профессор, аббат Бертолон, любезно давал уроки для меня одной. Это мне позволяло знакомиться с приборами, выполнять опыты вместе с ним, повторять их заново, расспрашивать обо всем, что приходило в голову, и приобрести вследствие этого гораздо более познаний, чем это было бы возможно на публичных лекциях. Эта учеба интересовала меня чрезвычайно. Я относилась к ней с величайшим прилежанием, и аббат Бертолон был доволен моим умом. Горничная, которая меня сопровождала, почти ничего не понимала по-французски и занималась тем, что протирала и мыла приборы, к большому удовольствию профессора.
Ровно к трем часам надо было быть одетой и даже наряженной к обеду. Мы поднимались в гостиную, где всякий день, кроме пятницы, находили пятьдесят человек приглашенных. По субботам мой дядюшка обедал вне дома, либо у епископа, либо у какого-нибудь важного депутата Штатов. Женщин, кроме моей бабки и меня, никогда не бывало. Между нами двумя сажали самого важного из присутствующих. Когда бывали иностранцы, особенно англичане, их сажали рядом со мной. Я, таким образом, привыкала правильно держаться и вести разговор, находя тот род остроумия, который мог подойти моему соседу, часто человеку важному и степенному или даже ученому.
В то время каждый, у кого был достойно одетый слуга, ставил его прислуживать себе за столом. Ни графинов, ни бокалов на стол не ставили, но на больших обедах на буфете помещали серебряные ведра с бутылками вина и подставку с дюжиной бокалов; те, кто хотел получить бокал того или иного вина, отправляли за ним своего слугу. Слуга стоял всегда позади стула своего хозяина, имея в руке тарелку и приборы на замену тем, которые использовались.
Считалось невоспитанностью не знать всех нюансов застольного этикета. Я думаю, что я их усвоила с самого раннего детства; когда я первый раз оказалась в провинции и увидела депутатов третьего сословия, действительно гротескных, сопровождаемых столь же гротескными слугами, мне стоило большого труда удержаться от смеха. Но я быстро привыкла к такого рода смешным чертам и часто находила и ум, и образованность под грубой с виду оболочкой.
У меня был свой личный слуга, который одновременно служил мне и куафером. Он носил мою ливрею; мы вынуждены были использовать для слуг красные ливреи, хотя в Англии ливрея была синяя, потому что галуны у нас были в точности такие, как у Бурбонов. Если бы еще и ливреи у нас были синие, они были бы похожи на королевские, а это не дозволялось.
После обеда, продолжавшегося не более часа, все возвращались в гостиную, которая была уже полна депутатов Штатов, пришедших к кофе. Прием продолжался стоя, и через полчаса мы с бабкой спускались к себе в комнаты. Часто после этого мы отправлялись делать визиты — в портшезе с носильщиками, единственном средстве транспорта, использовавшемся на улицах Монпелье. Красивого квартала, построенного позднее, тогда еще не существовало. Площадь Пейру была за пределами города, и в окружавших ее больших рвах разводили сады — там никогда не чувствовался холод.
Основу общества Монпелье составляли жены президентов и советников счетной палаты и жены дворян — они весь год жили у себя в поместьях, и съезд Штатов был для них ежегодным развлечением. Кроме них общество включало в себя знатных иностранцев, родственников епископов, приехавших на съезд Штатов, военных и офицеров лангедокских гарнизонов, которые отпрашивались съездить немного развлечься в это время. В городе был театр, куда бабка водила меня два или три раза, и балы у графа де Перигора, в интендантстве и в нескольких частных домах, но никогда ни у моего дядюшки, ни у кого-либо из епископов.
В мой первый приезд в Монпелье был еще жив старый господин де Сен-При, отец того, который был послом в Константинополе. Его второй сын сменил его на посту интенданта{22}. Это был красивый старик, очень остроумный, рассказывавший весьма пикантно подробности пребывания в Лангедоке императора Иосифа II в ту пору, когда тот объездил большую часть Франции под именем графа Фалькенштейна. Цветущее состояние этой провинции, прекрасные дороги, совершенство учреждений привели его в высшей степени дурное настроение. Он чрезвычайно ревниво отнесся к тому, как хорошо Штаты управляли провинцией, и старательно выискивал все, что могло бы очернить это управление. Господин де Сен-При рассказывал множество забавных анекдотов. Я уже забыла, а может быть, никогда и не знала, что за интрига привела к смещению второго сына господина де Сен-При с поста интенданта Лангедока. Я к этому еще вернусь.