Господин де Блакас жил на широкую ногу. Его заносчивость не позволяла ему допустить ни малейшего подозрения о заговоре. Он пожимал плечами и насмехался над теми, кто склонен был полагать, что Наполеон уже ужасно близок.

Однажды Юмбер пришел очень озабоченный. Возвращаясь из мушкетерских казарм, он повстречал двух генералов — я не могу припомнить их имена, один из них был мулат, — с которыми был довольно близко знаком в Сансе. Они пригласили его пойти позавтракать с ними в Турецком саду; Юмбер согласился. После устриц и шампанского эти господа начали его прощупывать насчет правительства, общего недовольства, сожалений о том, что они не служат больше Императору. Затем, при содействии шампанского, они дошли до таких откровенностей, которыми Юмбер был поражен и весьма обеспокоен. Он был далек от того, чтобы предвидеть, с какой отвагой Наполеон рискнет высадиться на французский берег, но разговор двоих его сотрапезников дал ему ясно понять, что готовится вербовка. Те два генерала были люди довольно мало известные, но Юмбер мысленно легко добрался до руководителей заговора, а главное, до королевы Гортензии, у которой собирался руководящий комитет бонапартистов. Когда госпоже де Дюрас было рассказано об этом завтраке и о разговоре, при котором он присутствовал, она также забеспокоилась и поделилась своим беспокойством с мужем. Тот поговорил об этом с королем; но находившийся рядом господин де Блакас все смягчал и поднимал на смех людей, которые верили в возвращение Императора.

Как-то вечером в первых числах марта я была у госпожи де Дюрас в Тюильри. Было много народу, среди прочих генерал Дюлолуа и его жена. Я заметила, как они обмениваются меж собой непонятными знаками, которые возбудили мое живейшее любопытство. Они словно говорили: «Нет, они ничего не знают». Госпожа Дюлолуа, казалось, еще и боялась чего-то и испытывала большое желание удалиться, особенно когда через салон проходил господин де Дюрас, вернувшийся с церемонии королевского отхода ко сну. В этот момент она покраснела, встала и вышла, уведя за собой своего мужа. Я осталась последней после ухода гостей и дождалась, пока госпожа де Дюрас придет обратно из комнаты своего мужа, куда она последовала за ним. Я увидела, что она очень взволнована, и она сказала мне: «Происходит что-то ужасное, но Амеде не хочет мне рассказать, что именно». Тогда я вернулась домой вместе с Юмбером, и мы с ним, как всегда, перебрали все возможные гипотезы, кроме верной. На следующее утро по Парижу распространилась весть о высадке в заливе Жуан. Ее принес лорд Лукан. Выехав накануне вечером в Италию, в нескольких станциях от Парижа он повстречал курьера, который ехал из Лиона с этим известием. Лорд тут же повернул обратно в Париж, где и сообщил об этом.

Последствия этого события уже стали достоянием истории. Я удовольствуюсь здесь рассказом о том, что касается меня лично.

Я слишком хорошо знала, с одной стороны, двор, а с другой стороны, силу партии Наполеона, чтобы испытывать хоть малейшие сомнения насчет эффективности мер, которые будут приняты.

Господин де Ла Тур дю Пен, хотя и являлся одним из четырех послов Франции на Венском конгрессе и временным поверенным в дипломатических делах Франции в Австрии, тем не менее оставался по-прежнему в должности посланника Франции в Голландии. Я посчитала, что не могу оставаться в Париже, когда туда вот-вот прибудет Наполеон, и что мне надо ехать в Брюссель или в Гаагу. Мои планы были доложены королю господином де Жокуром, замещавшим должность министра иностранных дел. Он одобрил мою решимость, и я стала готовиться к отъезду.

Юмбер, как только было принято решение об отъезде короля, уже не мог покидать мушкетерские казармы. Вследствие этого я оказалась совершенно одна со всеми хлопотами по устройству путешествия, которое мне предстояло совершить с моей дочерью Сесиль, которой тогда было шестнадцать лет, и сыном Эймаром, которому было восемь.

У меня осталось в памяти множество мелких затруднений, из которых я выходила с обычным своим хладнокровием. По прошествии стольких лет они уже не представляют интереса. Я расскажу, однако, о следующем. Я пришла вечером к министру финансов, чтобы получить жалованье господина де Ла Тур дю Пена, которое я хотела взять с собой. Король должен был уезжать тогда же в полночь. Войдя в кабинет министра, господина Луи, с которым я уже давно была довольно близко знакома, я нашла его в ужасном гневе: «Посмотрите, — сказал он мне, указывая на сотню маленьких бочонков вроде тех, в которых продают анчоусы, — я распорядился приготовить эти бочонки, в каждом из которых по 10–15 тысяч франков золотом. Я хотел поручить по одному бочонку каждому телохранителю, назначенному сопровождать короля, а эти господа отказываются их брать, заявляя, что это не их дело». С этими словами он подписал мне распоряжение о выдаче, по которому я сразу же получила положенную сумму. Я затем отнесла деньги к своему поверенному, чтобы он мне обменял их на золото. Я просила господина Луи отдать мне один из бочонков с золотом, сложенных у него в кабинете, но он наотрез отказал. Когда я выходила от своего поверенного, уже пробило 9 часов, и он мне сказал вернуться в 11 часов, чтобы он мне отдал золото, которое раздобудет.

Я заехала попрощаться к своей тетушке госпоже д’Энен, которая также решила уехать. Я нашла ее в обществе господина де Лалли в невыразимом смятении; она паковала вещи, жестикулировала, торопила своего толстого друга, который никак не мог ничего закончить. Увидев меня, она воскликнула: «А вы что же, не едете, раз у вас такой спокойный вид?»

Я оставила ее посреди свертков и пакетов, гневающейся на господина де Лалли, и поехала попрощаться со своим министром господином де Жокуром, завизировать у него паспорт и попросить подорожную на почтовых лошадей — вещь необходимую, поскольку к полуночи, вероятно, ни одной лошади бы уже не осталось. Наконец, когда било 11 часов, я вернулась к своему поверенному на улицу Сент-Анн. Он отдал мне 12000 франков в свернутых столбиках наполеондоров. У меня был наемный кабриолет. Садясь в экипаж, я сказала кучеру: «Ко мне домой». Я жила на улице Варенн, в доме номер 6. Мы хотели ехать через Карусель, но из-за отъезда короля там проезда не было. Мой кучер поехал по улице Риволи. Въезжая на мост Людовика XVI, он услышал, что бьет полночь. Тут он резко остановился и заявил мне, что ни за что на свете не сделает дальше ни шагу. Он сказал, что живет в Шайо и в полночь ворота будут закрыты; он требовал, чтобы я с ним расплатилась, и предлагал дальше продолжать путь пешком.

Напрасно я употребляла все мое красноречие и обещала ему большие чаевые, чтобы он довез меня хотя бы до фиакра. Он отказался. Мне пришлось выйти из экипажа, хотя я и была охвачена смертельным страхом. К счастью, в ту же минуту я услыхала шум экипажа. Это был фиакр, и, благодарение Богу, пустой! Я бросилась к нему, обещая кучеру щедрое вознаграждение, чтобы он отвез меня домой.

Вернувшись, я сразу же послала за почтовыми лошадьми. Несмотря на мою подорожную по особому поручению, несмотря на подпись министра, я прождала до 6 часов утра двух несчастных кляч для запряжки в небольшую коляску, в которую уселись я с Эймаром, моя милая Сесиль и молоденькая бельгийская горничная, которую я сама воспитала и потом оставила у себя на службе.

Все эти долгие часы ожидания я провела у окна, прислушиваясь, не ведут ли лошадей. Никогда я не испытывала такого нетерпения. В Париже царила глухая тишина. Однако каждую минуту под окном проходили какие-то люди, все следуя в одном и том же направлении. По большей части это были солдаты, их можно было узнать в свете уличных фонарей по клеенчатым чехлам, надетым на их кивера. Хотя погода стояла хорошая, все военные, чтобы скрыть белую кокарду, надели этот отличительный знак объединения, украшенный букетиком фиалок.