Мой кузен Эдвард Джернингем и его очаровательная жена сопровождали короля из Англии во Францию, и тот очень милостиво заявлял, что Эдвард служил его делу, публикуя в английских газетах статьи, имевшие большой успех. Эдвард, как и его жена, предчувствовал, насколько костюм Мадам, совершенно английский, не понравится наполеоновскому двору, собравшемуся в Компьене в ожидании нового суверена. Оба они понимали необходимость не задевать чувства людей с первого же взгляда. По их настоянию я поговорила об этом с фрейлиной Мадам мадемуазель де Шуази, которая потом стала госпожой д’Агу, и с господином де Блака-сом, который сказал это королю. Но ничто не могло преодолеть упрямства принцессы.

Увы! Это было не единственное, в чем можно было ее упрекнуть за короткое время ее пребывания в Амьене.

Утром перед отъездом она приняла нескольких дам, которых я ей представляла. В их числе была госпожа де Моссион, урожденная де Фужере, жена ректора университета в Амьене, дама достохвальных добродетелей и поведения, заслуживающая величайшего уважения. Последнее ничуть не преувеличение, как следует из истории, которую я пересказала мадемуазель де Шуази: будучи в заключении в Консьержери в одно время с королевой, госпожа де Моссион получила возможность выбраться оттуда благодаря какому-то обстоятельству, которого я не припоминаю. Она нашла средство передать несчастной государыне предложение обменяться с ней одеждой и занять место на ее постели, а королева бы вышла из тюрьмы. Эта преданность, достойная восхищения в молодой женщине, которой тогда было восемнадцать лет, несомненно, заслуживала по меньшей мере любезного приема. Она его не получила: Мадам не сказала ей ни слова. Я не знаю, какое чувство во мне было сильнее, удивление или негодование. Как бы то ни было, я никогда не забывала этот случай, и, когда теперь, тридцать лет спустя, я о нем вспоминаю, мне кажется, что все, что случилось потом, было по заслугам.

Мой зять перестал быть французом, сделавшись подданным нового короля Нидерландов, того самого принца Оранского, которого я видела в Англии в положении совсем необеспеченном. Он вернулся к своей семье в Брюссель вместе с моей дочерью, и эта разлука была мне очень тяжела. Я возвратилась в Париж, и мы с мужем поселились в хорошей квартире в доме номер 6 по улице Варенн; наш сын Юмбер тоже поселился там.

Вечером в день приезда я была вместе с госпожой де Дюрас на празднике, который давал генералиссимус австрийских войск принц Шварценберг. Там я увидела всех победителей и была свидетельницей всех низостей, которыми их окружали и, можно сказать, осыпали.

Какое любопытное зрелище для философского ума! Всё напоминало о Наполеоне: мебель, ужин, люди. Мне приходила мысль о том, что из всех собравшихся там одни дрожали перед Императором, когда бывали побиты, другие домогались прежде его милости или хотя бы улыбки, и ни один не казался мне достойным быть его победителем. О, без сомнения, картина была интересная, хотя и глубоко печальная. Госпожа де Дюрас видела в этом только счастье быть женой первого камергера этого года. Падение великого человека, завоевание нашей страны, унизительная доля принимать у себя победителей — ничто из этого, похоже, ее не беспокоило. Со своей стороны, я испытывала чувство стыда, которое, вероятно, никто больше не разделял.

Господин де ла Тур дю Пен предвидел, что его административная карьера окажется классом ниже того, на что он имел право, хотя это и отвечало его вкусам. Он пожелал вернуться на дипломатический пост, который занимал на момент Революции. Господин де Талейран, министр иностранных дел, предложил ему назначение в Гаагу. Новый король Голландии^{189}этого желал, и господин де Ла Тур дю Пен охотно принял этот пост, хотя мог рассчитывать и на более высокое назначение. Но слова господина де Талейрана «Все равно, берите это» дали ему понять, что на него были другие планы.

Мой сын Юмбер, увы, соблазнился лестной возможностью поступить в военную свиту короля. Военным министром был генерал Дюпон, бывший адъютант моего отца, питавший ко мне большую привязанность. Юмбер, желавший жениться, предпочитал остаться в Париже, вместо того чтобы ехать префектом в какой-нибудь дальний французский городок. Его очаровательная внешность, остроумие, манеры, образованность открывали ему двери лучших домов Парижа во всех слоях общества. Его назначили лейтенантом «черных мушкетеров», названных так по масти их лошадей. Это соответствовало чину эскадронного командира в армии.