Лето 1799 года прошло без каких-либо примечательных событий. Леди Джернингем уехала в Косей и уговаривала меня снова приехать к ней туда на те полгода, что она пробудет в поместье. Оплаченная ею аренда нашего дома в Ричмонде подходила к концу, и с нашей стороны было бы неделикатно просить ее продлить аренду ради того, чтобы не принимать предложенного ею гостеприимства. Моя тетушка жила в Косей одна. Ее племянница Фанни Диллон, моя двоюродная сестра, которую она воспитала, только что вышла замуж за сэра Томаса Уэбба, баронета католического вероисповедания, человека довольно посредственного, хотя и очень хорошего происхождения. Старший ее сын Джордж Джернингем также женился, на урожденной Сельярд — девице замечательно красивой и принадлежавшей к старинной и благородной католической семье. Уильям Джернингем находился в Германии. С ней оставался ее милый Эдвард, и этого ей было довольно. В таких обстоятельствах было бы чрезвычайно неловко не поехать в Косей. Мы уже готовились пуститься в путь, когда пришло известие о нежданном возвращении из Египта генерала Бонапарта, который высадился во Фрежюсе^{159}.

Узнав об этом, мы сразу же выехали в Косей, в надежде, что сможем даже вскоре перебраться на континент и, может быть, вернуться во Францию. Как раз во время пребывания там нас достигла радостная весть о падении Директории и о революции 18 брюмера. Спустя некоторое время мы получили письма от господина де Брукана и от нашего зятя господина де Ламета, которые склонили нас вернуться во Францию через Голландию с немецкими паспортами.

Леди Джернингем предлагала, чтобы мой муж ехал один. Это, наверное, было бы и лучше, поскольку я была на седьмом месяце беременности и таким образом осталась бы рожать в Косей. Но никакие соображения не могли меня заставить расстаться с мужем на неопределенный срок. Сообщение между Англией и Францией в военное время могло быть совершенно прервано. Новости, получаемые из Гамбурга, приходили часто с опозданием на месяц. В конце концов я отвергла все предложения леди Джернингем. Одной из главных причин, по которым я утвердилась в своем решении, были пришедшиеся некстати слова моей тетушки: она однажды сказала, что ожидавшийся ребенок будет ее и что она его оставит у себя. На такое я никогда бы не согласилась. С другой стороны, на возвращение во Францию я смотрела без всякой уверенности. Я говорила себе: «Мой муж может быть снова отправлен в изгнание, как уже было прежде, и если в этот момент он окажется в Буе, то поедет в Испанию. Как я смогу к нему добраться, одна с тремя детьми, если нельзя будет ехать через Францию? Кроме того, у меня дом в Париже, и без моего присутствия невозможно будет ничего предпринять, чтобы попытаться его продать». Короче говоря, я не желала расставаться с мужем и устояла перед всеми уговорами.

Из Лондона нам прислали датский паспорт на моего мужа, меня и детей. Мы поехали в Ярмут, чтобы там взять место на пакетботе королевского флота. В то время пароходов еще не было. Нам пришлось прождать в Ярмуте весь декабрь. Мы не решались вернуться в Косей, хотя расстояние было всего лишь восемнадцать миль, поскольку капитан объявил нам, что поднимет парус немедленно, как только задует попутный, то есть юго-восточный, ветер. Он едва согласился, чтобы мы оставались ждать на берегу, так он торопился отплыть при первой возможности. С каждой почтой прибывали правительственные депеши.

Никогда дни не казались мне такими печальными, как в этот месяц, проведенный в Ярмуте. Мы поселились в скверной маленькой квартирке из двух комнат; там же нам предоставляли и стол, а выйти оттуда мы никуда не могли, поскольку погода стояла ужасная. Противный ветер дул с бешеной силой. Каждый день говорили о выброшенных на берег или погибших судах. Невозможно вообразить, в какое подавленное состояние такие рассказы приводят людей, которым с минуты на минуту предстоит посадка на корабль. Я со страхом сознавала, что время идет и близится срок моих родов. Боязнь родить в пути не оставляла меня, и на самом деле так и вышло. Мой сын по десять раз в день ходил в порт посмотреть на флюгер. Ветер, по-прежнему с северо-востока, был для нас абсолютно противным.

Наконец, однажды утром, за нами пришли, чтобы садиться на корабль, где наши вещи находились уже давно. Мы едва успели ступить на палубу, как был поднят якорь.

Я сразу же улеглась на койку. Поскольку пассажиров было много, следовало не медлить и занять для себя место. Тем более что в моем состоянии качка этого пакетбота, настоящей ореховой скорлупки, могла стать для меня роковой. Я легла полностью одетая. Моя койка находилась в единственной общей пассажирской каюте. Всего пассажиров было четырнадцать, всякой национальности и всякого сорта: французы, русские, немцы, курьеры и прочие. Одни страдали морской болезнью со всеми последствиями, другие пили пунш, о-де-ви или вино, и все набились в одно маленькое помещение, куда воздух проникал только через дверь. Люк, действительно, пришлось закрыть, такое сильное было волнение на море. Вонючая лампа служила освещением и днем, и ночью, внося свою долю в массу всевозможных отвратительных ощущений, от которых некуда было деться в этой ужасной дыре. Кажется, никогда я так не страдала, как в эти сорок восемь часов, которые продлилось наше плавание.

Мой муж и служанка, мучившиеся морской болезнью, лежали замертво на своих койках. Со мной вместе лежала моя дочь, напуганная видом окружавших нас мужчин. Один только мой сын в свои десять лет оставался на ногах и обо всем заботился. Он завязал знакомство с пассажирами, разговаривал по-английски с экипажем, и капитан называл его ту brave little fellow[35]. В середине второй ночи нашего путешествия мы несколько часов провели в сильном беспокойстве, что нас оставят на Гельголанде, небольшом островке в устье Эльбы, если река еще не освободилась ото льда. Потом капитан заявил, что, если ветер сменится на любой из северных румбов, он из-за непогоды будет вынужден вернуться в Англию, даже не попытавшись высадить пассажиров, чтобы только не быть выброшенным на берег. К счастью, мы избежали и того, и другого. Проплыв без остановки мимо острова Гельголанд, мы вошли в Эльбу и встали на якорь перед небольшим портом Куксхафен, но в порт не заходили.

Капитан спешил отделаться от пассажиров. В шлюпку в беспорядке побросали вещи, и мой муж и служанка уехали вместе с моим сыном. Что до меня, то капитан, проявив сочувствие к моему состоянию, посадил меня вместе с дочерью в отдельную лодку и приказал двум матросам высадить меня на берег как можно ближе к городу. Эта рекомендация чуть не оказалась для меня роковой. Был отлив, и, когда мы пристали к пирсу, мне было очень трудно на него подняться. Тогда двое матросов ухватили меня за запястья и втащили на пирс, так что я несколько мгновении висела на руках; несмотря на раскачивание лодки, они меня не выпустили, к большому счастью, потому что иначе я бы непременно упала в море. Потом они отбыли, оставив меня там одну с маленькой Шарлоттой. Я почувствовала, что очень себе навредила, но мне пришлось тем не менее пуститься в путь, чтобы встретиться с мужем. Я его увидела издалека — он был на телеге, где помещалась также служанка и наши вещи. Я добралась до них не без труда, чувствуя сильную боль в правом боку; с тех пор я всегда пребывала в убеждении, что тогда повредила себе что-то внутри в области печени. Врачи никогда не признавали эту болезнь, но я тем не менее не переставала от нее страдать с того самого дня, и теперь, когда мне семьдесят три года, я все еще от нее страдаю.

Мы постучались в две или три гостиницы, но не нашли пристанища, так много там было эмигрантов, уезжающих в Англию или приехавших оттуда.

Наконец в одной из этих гостиниц увидели, что мне плохо, и из милосердия принесли мне соломенный тюфяк и простыни, из которых устроили для меня постель прямо на полу. Маргарита меня раздела, впервые за трое суток, и я смогла лечь. Через мгновение у меня сделалась сильная лихорадка с мозговой горячкой, продолжавшаяся всю ночь. Господин де Ла Тур дю Пен, очень обеспокоенный, послал за врачом, опасаясь выкидыша или опасной болезни. После долгих поисков привели врача, который не говорил ни слова по-французски. Мне удалось, хотя и с помощью переводчика, разъяснить ему, что я приписываю свою боль в боку тому обстоятельству, что меня тянули за руки, когда матросы поднимали меня из лодки на пирс. Он поставил мне на больной бок большую припарку из овса, отваренного в красном вине, и прописал мне такое успокаивающее, что я проспала подряд двадцать четыре часа. При пробуждении я уже вполне поправилась.