В конце зимы мисс Уайт уехала из Ричмонда. Это меня огорчило; не то чтобы между нами завязалась прочная дружба, но она была так любезна ко мне, что я находила очень приятным ее пребывание по соседству с нами.

Здоровье мое уже некоторое время оставляло желать лучшего. Я чувствовала сильное утомление, не понимая точно, что у меня болит. Экипажа мне взять было неоткуда, а дом наш находился в довольно удаленном месте, у городского выгона. Из-за этого я перестала выходить из дома после ужина и посвящала вечера чтению книг, которые мисс Уайт, имевшая хорошую библиотеку, присылала мне в большом количестве. Абонемент в публичную библиотеку в Англии стоил дорого, и я не могла себе позволить такое удовольствие. Какова же была моя радость, когда однажды посыльный вручил мне шкатулку, на которой было надписано мое имя, и ключ от нее. Открыв шкатулку, я обнаружила там десять томов из лондонской абонементной библиотеки Укама — Ookam’s circulating library — и каталог этой библиотеки, состоявшей из двадцати тысяч томов книг всякого рода на английском и на французском. К посылке прилагалась расписка в получении платы за абонемент на мое имя с уведомлением, что если я сдам закрытую шкатулку на почтовую карету, отправлявшуюся в 7 часов утра, то вечерней почтой мне ее привезут обратно с заказанными книгами. Этот знак внимания был мне приятнее всего на свете. Я предположила, что это дело рук мисс Уайт. На мое благодарственное письмо она не ответила, из чего я заключила, что она не хотела быть узнанной.

Лето 1799 года несколько поправило мое здоровье. Наш дом у городского выгона имел общую стену с домом одного богатого лондонского олдермена. Как это принято в Англии, на расстоянии восьми — десяти футов от наших окон в нижнем этаже имелась небольшая решетка, чтобы к окнам нельзя было подойти. При доме олдермена был красивый двор с газоном, окруженный, как и наш, оградой, одна сторона которой была общая с нами. Мой сын устроил в крохотном пространстве перед оградой клумбу, которую называл своим садом. Он попадал туда через окно нашей гостиной, оно было очень низкое; перед этим окном я все время сидела с работой. Его сестра Шарлотта часто сопровождала его в этот сад. Поскольку мы жили в отдалении, рядом с нашим домом никогда никто не проходил.

Однажды я услышала, как мой сын разговаривает с олдерменом, который недавно приехал на лето в свой красивый дом рядом с нашим. Через несколько мгновений Юмбер пришел спросить моего разрешения пойти к этому господину, который его пригласил к себе. Я позволила, и он пошел к нашему соседу, имени которого я так и не узнала. Тот стал его расспрашивать о нас, о моем одиночестве, о моих вкусах и т. д. Этот разговор сопровождался хорошим luncheon[32], на который были поданы сладкие пироги и фрукты. С тех пор доброжелатель-олдермен, которого я сама никогда не видела, все время посылал нам корзиночки самых лучших фруктов из своих теплиц, то для the young gentleman[33], то для the younglady[34]. Затем он распорядился устроить в той части двора, которая примыкала к разделяющей нас решетке, ступенчатую подставку, на которой разместили горшки с самыми благоуханными цветами; за цветами этими ухаживали. Эта загадочная анонимная галантность продолжалась все лето. Юмбер был частым гостем у нашего любезного соседа. Он гулял по его саду, заходил в теплицы, посещал его библиотеку. Но никогда этот оригинал не приходил ко мне, никогда не обращал взор в мою сторону, проходя по двору, и все, что я о нем знала, сводилось лишь к аромату его тубероз, фиалок и резеды.

В то лето я подверглась большой опасности. Однажды утром господин де Дюрас заехал в Ричмонд сказать мне, что он меня отвезет обедать в Тед-дингтон на тильбюри своего дяди господина де Пуа. Когда в 4 часа он приехал, я заметила, что в экипаж господина де Пуа запряжена новая лошадь. Амеде сообщил мне, что эту лошадь его дядя купил два дня назад и совершенно ею очарован, а лошадь, кстати, ведет себя очень смирно. Поскольку я хорошо правила лошадьми, я первая села в экипаж и взяла поводья. В тот момент, когда господин де Дюрас ставил ногу на подножку, гадкое животное опустило голову между ног, а затем с места бросилось в галоп. Господин де Дюрас упал навзничь. Лошадь понеслась по улочке Kew Lane, очень узкой и очень длинной, и это дало мне время обдумать, что делать, чтобы избежать гибели. Я не потеряла головы. Не отпуская поводьев, я встала и в достаточной мере овладела лошадью, чтобы не давать ей за что-нибудь зацепиться. В конце улицы был поворот под прямым углом, и я предвидела, что там моя судьба решится. И действительно, лошадь, внезапно охваченная головокружением, врезалась лбом в деревянный забор, окружавший какой-то огород. Удар был так силен, что я вылетела, как посланный ракеткой мячик, на капустную грядку, где меня и подобрал садовник. Я была несколько оглушена, но совершенно невредима, что не помешало этому достойному человеку повторять мне, что я мертва. Тильбюри господина де Пуа разбилось на мелкие кусочки, и, когда Амеде меня догнал, убежденный, как и садовник, что я уже не жива, он нашел меня, напротив, расположенной идти вместе с ним в Теддингтон пешком. Мой муж находился там с самого утра и ждал меня. К счастью, слух о моем падении, собравшем многочисленную толпу, не добрался до Теддингтона раньше меня. Эта прогулка, разогнав мне кровь, пошла мне очень на пользу.

От волнения, вызванного этим происшествием, нас отвлек гнев господина де Пуа. Потеря тильбюри сердила его меньше, чем мысль о том, что он, как оказалось, купил — и задорого! — лошадь, страдавшую головокружением. Этот добрый принц был на самом деле величайшим себялюбцем. Наивность, с которой он при каждом случае проявлял эту увлеченность собой, совершенно ее не стыдясь, была, конечно, чрезвычайно мила.