Прошло какое-то время, и мы оказались в очень стесненных обстоятельствах, поскольку госпожа Диллон никак не желала нам платить. Все наши деньги составляли 500 или 600 франков, и мы уже говорили между собой, что, когда они кончатся, нам не на что будет жить — не то чтобы негде спать, поскольку домик наш нам ничего не стоил, но буквально нечего есть. Мой друг шевалье Джернингем сообщил мне, что наш дядя лорд Диллон с величайшим бессердечием отказался прийти нам на помощь. С другой стороны, с Францией всякое сообщение было прервано.

В этот момент мы получили отчаянное письмо от господина де Шамбо, который все еще жил в Испании. Он не имел никаких известий из Франции. Ему не посылали ни единого су. Его дядя, бывший генеральный откупщик, после которого он должен был унаследовать все имущество, недавно умер, оставив завещание в его пользу. Правительство конфисковало наследство как имущество, принадлежащее эмигранту. В тот день, когда он нам писал, все его богатство составлял один последний луидор, и он мог рассчитывать только на своих друзей-испанцев, милосердие которых он уже исчерпал. Получив это письмо, господин де Ла Тур дю Пен, ни минуты не колеблясь, поделился с другом всем, что оставалось в кошельке. Он побежал к надежному банкиру и взял на 10 фунтов стерлингов вексель на предъявителя с оплатой в Мадриде. В тот же день вексель был отправлен. Это была почти половина наших денег. Мы остались с 12 фунтами стерлингов, без каких-либо иных средств на свои нужды, когда эти деньги будут израсходованы. О вспомоществовании, которое английское правительство предоставляло эмигрантам, мы просить не желали, заботясь о репутации моей семьи, особенно леди Джернингем — в отношении лорда Диллона я не испытывала никаких угрызений совести. Из уважения к памяти своего отца я все же не желала публично объявлять, что его вдова госпожа Диллон, моя мачеха, владелица дома в Лондоне, где она устраивает званые обеды, вечера и спектакли, отказывается прийти мне на помощь.

У нас оставался уже последний банковский билет на 5 фунтов стерлингов, когда однажды утром навестить меня приехал верхом мой милый кузен Эдвард Джернингем. Ему тогда только недавно исполнился двадцать один год; это был очаровательный молодой человек. Все в нем было достойно той материнской любви, которой леди Джернингем его окружала. Остроумный, благожелательный, образованный, он соединял все достоинства зрелого возраста с приятностью и веселостью молодости. Свойственная ему доброта была под стать его возвышенным чувствам и незаурядному уму. В ответ на его дружеские чувства ко мне я его любила, как младшего брата. Он собирался уезжать в Косей и рассказал мне, что его отец выдал ему не знаю уж какую сумму денег из наследства, которое было ему завещано еще в его детские годы. «Держу пари, — сказала я, — что изрядная доля пойдет на зимнюю одежду для святых отцов из Жюйли». Это была ораториан-ская обитель, в которой он провел несколько лет в детстве. «Не всё», — ответил он мне, покраснев до корней волос, и заговорил о чем-то другом.

Когда он поднялся уходить, я пошла к двери посмотреть, как он будет садиться на лошадь. Он приотстал, и я увидела, как он что-то засунул в мою корзинку с рукоделием. Я не подала виду, что это заметила, поскольку он был в чрезвычайном смущении. После его отъезда я нашла у себя в корзинке запечатанное письмо на мое имя. В письме были только слова: «Моей дорогой кузине от ее друга Неда» и банковский билет на 100 фунтов стерлингов.

Через минуту вернулся господин де Ла Тур дю Пен, и я ему сказала: «Вот награда за то, что вы сделали для господина де Шамбо». Как нетрудно догадаться, утром следующего дня он отправился в Лондон, чтобы поблагодарить Эдварда, но тот уже уехал в Косей.

Через несколько дней я тоже поехала в Лондон со знакомыми английскими дамами, с которыми я часто виделась в Ричмонде. Это были две сестры, старшая из которых, мисс Лидия Уайт, была знаменита как Ыие stocking, «синий чулок». Она испытывала ко мне нечто вроде романтической страсти из-за моих американских приключений. Одна из дам хорошо пела, и мы вместе музицировали. Их книги были в моем распоряжении. Когда я утром приходила к ним с визитом, они меня удерживали у себя на весь день, а вечером не отпускали, пока я не пообещаю еще прийти на неделе. Наконец, составив план провести неделю в Лондоне, они уговорили господина де Ла Тур дю Пена отпустить меня с ними.

Это небольшое путешествие в Лондон с мисс Лидией Уайт и ее сестрой несколько ввело меня в общество. Мы ходили в Оперу, где давали Элъфриду и пела Банти, которую я уже слышала раньше вместе с леди Бе-дингфельд. Еще меня водили на многолюдное собрание у некой дамы, которую я едва разглядела. Все было заполнено людьми до самой лестницы. Присесть не стоило и мечтать. Случайно я попала в уголок салона, где пытались музицировать, хотя никто не слушал. За фортепиано сидел мужчина. Я слушала его с удивлением; мне показалось, что я никогда не слышала ничего подобного по приятности, вкусу, выразительности, тонкости. По прошествии четверти часа, видя, что его никто не слушает, он поднялся и ушел. Я спросила его имя… Это был Крамер! Гостей была такая толпа, что мы с трудом выбрались из этой толчеи, но голос привратника: — «Miss White’s carnage stops the way»[30] заставил нас поторопиться. Это приказ, которому надо подчиняться под страхом потерять свое место в очереди и быть обреченным на лишний час ожидания.

По прошествии недели, которая показалась мне длинной и скучной, я с удовольствием вернулась в Ричмонд. За это время родилась для меня подруга, которая, может быть, прочтет эти воспоминания, когда меня уже не будет. Госпожа де Дюрас родила прежде срока, 19 августа, мою дорогую Фелиси. Мы с Клер свели близкое знакомство за то недолгое время, которое она прожила в Ричмонде, и, хотя характеры наши были не очень сходны, мы все же понравились друг другу. Она тогда была без ума от своего мужа, который ей изменял; она огорчалась из-за его измен, когда узнавала о них, со страстью и отчаянием, мало способствовавшими возвращению мужа. Спустя недолгое время после родов они сняли дом в Теддингтоне, деревне в двух милях от Ричмонда. Амеде де Дюрас был моим самым давним знакомым. В ранней юности мы с ним вместе музицировали. Эти занятия мы возобновили в Теддингтоне, куда я часто приходила на целый день. Господин де Пуа, поселившийся в Ричмонде, имел превосходную лошадь и тильбюри. Много раз бывало, что я приходила в Теддингтон пешком, а обратно в Ричмонд он меня отвозил в своем экипаже. Так прошло лето 1798 года.

Мы уезжали на восемь дней в путешествие, о котором я сохранила самые приятные воспоминания. С моей прекрасной служанкой дети мои были в полной безопасности, так что я совершенно не беспокоилась из-за этой недолгой отлучки. Я ехала с господином де Пуа в его тильбюри, а господин де Ла Тур дю Пен верхом. Проехав через Виндзор, мы заночевали в Мейденхэде и там провели следующий день, успев побывать в Park Place и съездить на прогулку на лодке:

Оттуда мы поехали в Оксфорд, в Бленхейм, в Стоу и так далее, а вернулись через Эйлсбери и Эксбридж. Красивые поместья, которые нам удалось посетить, очаровали меня. Только там англичане действительно являют себя знатными сеньорами. Всю неделю нашей поездки мы наслаждались прекрасной погодой. По этому случаю замечу, что климат Англии, за пределами Лондона, сильно оклеветан. Я нашла его не хуже, чем в Голландии, и уж несравненно лучше и менее переменчивым, чем в Бельгии. Наше небольшое путешествие оставило у меня самое приятное впечатление. В моей долгой жизни есть редкие светлые пятна, как на картинах Ночного Герардо, и эта короткая поездка — одно из них.