В 7:40 я уже стоял у дверей училища. Пустая улица лениво принимала первые шаги студентов, но пока было тихо, будто мир еще не проснулся. Аня не появлялась на горизонте. Ничего страшного, времени еще полно, пять минут есть. Она, кажется, не из тех, кто опаздывает.

Я провел рукой по карману пальто, нащупывая беспроводные наушники. В голове еще раз проверил детали плана, каждый пункт, будто патроны перед вылазкой. Ошибиться нельзя.

Вчера вечером все-таки заставил себя подняться и заехать к Витале за советом. Без него никак, человек он опытный, голова на плечах, а руки растут откуда надо. Еще в грузино-осетинском конфликте знал, как с техникой управляться. Рассказал ему о нашей с Аней задумке, а он только хмыкнул, сел за стол и начал что-то кумекать. Минут через двадцать выдал решение: беспроводной наушник для Ани, а у меня в портфеле – компактная радиостанция. Связь по блютусу, но дальность всего метров пятнадцать. Значит, буду держаться ближе, где-то в коридоре, не дальше. Уже в разгар вечера перед самым закрытием магазина я приобрел нужную радиостанцию и рацию.

Портфель, кстати, отдельная история. Старый, еще советский, 1980 года. Виталя заметил, как я на него засмотрелся, и тут же отдал, мол, у него валяется без дела. И сказал, провожая:

– На всякий случай бери запасные батарейки для радиостанции. Война учит не рассчитывать на удачу.

Я сперва подумал, что лишнее это, но спорить не стал. Заряда должно хватить, однако, как говорится, лучше перебдеть.

Что еще? Учебник по латыни нужен, конечно. Откуда-то ведь надо будет брать правильные ответы. У Ани его возьму. Ну а дальше – поживем, увидим.

Правая нога не давала покоя. В душе заметил, как колено слегка опухло, а каждый шаг отдавал резкой болью. Связки, наверное, потянул. Или хуже, с чашечкой что-то не так. Ладно, к врачу зайду… когда-нибудь. Пока что обхожусь обезболивающим – помогает, но ненадолго.

Перед зеркалом в ванной тоже пришлось задержаться. Сегодня я должен был выглядеть как типичный студент. Контактные линзы оставил на полочке у раковины, вместо них надел старые очки в тонкой оправе. Вроде бы мелочь, а сразу другой образ – прямо студент медучилища. В голове всплыл кадр из «Брата–2», где Данила невозмутимо произносит: «Ай эм стьюдент, медицинский факультет».

Эта мысль, кажется, и подтолкнула меня залезть на верхнюю полку шкафа. Там в самом углу пылился зимний свитер – коричневый, грубая шерсть, высокий воротник. Точно такой же, как у Данилы в фильме. Надел его, и почему-то стало спокойно: сойду за своего хоть в СССР, хоть где. Пиджак пришлось оставить, он явно не подходил. Брюки те же, других все равно не было.

Пальто выбрал с осторожностью. То старое, советское, пришлось исключить: слишком примелькалось… Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из милиции меня в нем вспомнил. Пришлось надеть свое обычное, немного пижонское. Хоть и не то, что нужно, но сойдет.

Было неспокойно после вчерашней погони. Заявляться снова в СССР рискованно. Искать меня могли, и наверняка уже ищут. Вчера, когда разбил окно в котельной, вполне мог нарваться на хулиганку. Наверное, дело уже шьют. Поэтому пальто надел другое, чтобы не привлекать лишнего внимания. А вот черная шапка… Она была проблемой. Я понимал, что засветился с ней, и при любой возможности снимал и прятал в карман.

Но все же искать меня, думаю, особенно сильно не будут. Не до того им. У милиции своих дел хватает. Да и лицо мое они вряд ли хорошо разглядели: темно было, все на бегу. Максимум заведут дело, передадут участковому. А тот начнет свою рутину – по участку пройдется, в магазины заглянет, продавщиц поспрашивает. Те, может, и скажут, что видел кого-то похожего, но на этом все и закончится. Их слова ко мне ниточкой не привяжутся, а я и повода не дам. В том районе больше не появлюсь. Сегодня, например, специально пошел в город другой дорогой. Окольный путь, конечно, но зато надежнее. Шанс нарваться на милицию сегодня минимальный. Надо только быть аккуратным.

А вот жена вчера опять устроила скандал…

– Здравствуй, – раздался голос Ани. Она выдернула меня из мыслей.

– Привет, – ответил я.

– Не знала, что ты носишь очки…

– Я для маскировки. Выучила?

Аня пожала плечами и вздохнула.

– Нет.

– Не страшно. Я помогу. У меня все готово. Ты только мне учебник дай, чтобы ответы искать.

Она достала из сумки учебник по латыни, неуверенно протянула мне.

– Ты… ты точно уверен?

– В чем?

– Что все получится?

– Уверен, – кивнул я. Затем опустил руку в карман и достал наушник. – Это наушник. Вставь его в ухо. Будешь меня слышать. Кстати, и говорить со мной тоже сможешь.

Аня поместила наушник на ладони и стала его пристально рассматривать.

– Никогда ничего подобного не видела… – проговорила она. – Откуда это?

– У дяди попросил. Он ученый. Такие наушники делают для… космонавтов, – нагло соврал я.

– Постой… А как он будет работать? У него же даже провода нет.

– Провод и не нужен… Там, в космосе, то есть на космической станции, чем меньше проводов, тем лучше.

Она вставила в ухо наушник не той стороной. Я усмехнулся, убрал ее волосы за ухо и поправил его.

– Вот так будет лучше. Только прикрывай его волосами.

Кивнула. И тут же сделала так, как я сказал.

– Ну так что, готова? – спросил я.

Аня, слегка помедлив, снова кивнула, на этот раз менее уверенно.

Мы направились в училище. Сначала гардероб. Сдали верхнюю одежду. Дальше двинулись по коридору, бесконечной ленте, ведущей в неизвестность. Стены, словно страницы старой книги, хранили в себе бесчисленное множество историй. Студенты скользили между рядами дверей, их лица выражали смесь тревоги и надежды.

Аня остановилась, указав на одну из дверей.

– Наша аудитория.

Ее одногруппники, молодые люди, полные энергии и нетерпения, уже собрались там. Я заметил, как румянец вспыхнул на ее щеках.

– А ты где будешь? – спросила она.

До меня дошло, что это был за румянец. Аня не хотела, чтобы я был рядом. Будут ли у одногруппниц к ней вопросы, кто я? Конечно!

– Буду где-то рядом, – ответил я. – Давай так: ты иди к аудитории, а я тут осмотрюсь. Как все будет готово, выйду на связь.

Она кивнула и пошла к аудитории. А я окинул ее взглядом с ног до головы: теплые колготки, черная юбка до колен, белая блузка. На миг засмотрелся. Было на что.

Я осмотрелся. Вариантов, где расположиться, чертовски мало. Можно в коридоре сесть на лавочку, рацию взять в руки, учебник – на колени. Но это слишком рискованно. Рацию могут заметить. Улица? Около окна аудитории? Вариант получше, но там холодно. Судя по всему, только он и остается.

Я прошел вперед, мимо Ани, даже не глянул в ее сторону. Через одну дверь наткнулся на туалет. Мужской. Это был хороший вариант. К аудитории близко, тепло и не так много студентов. Прикрыв за собой дверь, я оказался в небольшом помещении. Здесь было что-то вроде кабинок, только без дверей. Я вошел в самую дальнюю и с сомнением посмотрел на унитаз. Хотел сесть сверху, но у него не было крышки. Голая керамика.

– Ладно, постоим, – проговорил я себе под нос.

Расстегнув портфель, включил радиостанцию. Затем и рацию. Поднес ее к губам и негромко проговорил:

– Аня, как слышно?

Ответ последовал не сразу, но последовал. Она дала понять, что все в порядке, связь хорошая. Я прислонился затылком к перегородке и стал ждать начало зачета…

На все про все ушло часа два часа. Чувствовал я себя немного глупо, когда искал нужный ответ в учебнике. Просто странно было заниматься этим в туалете. Нормальные путешественники во времени по историческим местам себе экскурсии устраивают, а я вот… Ага, смешно. Так же нелепо ощущал себя, когда искал в стволе ели гвоздь с помощью магнита из динамика.

Иногда приходилось диктовать в рацию шепотом, потому что через кабинку кто-то был. Один раз я напугал какого студента. Он явно не ожидал, что в последней кабинке кто-то есть. Да еще с рацией в руке… Я напутствовал его одним словом: «Помалкивай».

В общем, зачет был сдан. Забрав в гардеробе верхнюю одежду, мы вышли на улицу и неспешно пошли по тротуару. Аня заметно волновалась. Была вся раскрасневшаяся, то ли от пережитого стресса, то ли от стыда, что сжульничала. Возможно, сразу все вместе. Шли молча, я сжимал в кармане шапку. Начинало ныть колено.

Морозный воздух пошел на пользу Ане, и она стала рассказывать без остановки, как волнительно все прошло. Никогда еще не видел ее такой разговорчивой. А я молчал, внимательно слушал, позволяя ей выговориться. Когда наконец-то это произошло, а уши мои стали от холода совсем как две деревяшки, я предложил ей отметить сдачу зачета в кафе. Прямо сейчас. К удивлению, она сразу же согласилась.

– Знаешь какое-нибудь кафе поблизости? – спросил я.

– Есть одно… Правда, я там никогда не была.

– Будешь. Веди.

А затем я оглянулся. За нами шла троица парней. Увязались они за нами сразу после училища. И что-то мне подсказывало, вряд ли они были будущими врачами. Слишком хулиганские лица. Мы вошли в кафе, они следом. Я не подал виду, что заметил их. Ане не стал ничего говорить. Помог ей снять пальто, повесил его на вешалку около входа, следом свое, и мы подошли к прилавку.

Витрина пестрела сладкими обещаниями: булочки, пирожные, трубочки с кремом словно выстроились на парад перед сладкоежкой. Глаза разбегались. Я окинул взглядом это изобилие и, обращаясь к Ане, произнес:

– Выбирай, что хочешь. Я угощаю.

Она недолго думала:

– Булочку с маком. И чай.

– Только и всего? – удивился я.

– Да, – кивнула она.

Не стал настаивать. Взял ей булочку, усыпанную маком, как будто кто-то щедро посыпал ее звездами, и кружку чая. Себе же набрал целую гору: трубочку с заварным кремом, розовое пирожное, плюшку. И, конечно, чай. В стеклянном стакане, помещенном в металлический подстаканник. Классика жанра, как в поезде дальнего следования.

Мы расположились за столиком у окна. Кафе было небольшое, простое, со скромным интерьером. Белые стены, круглые столики со снежно-белыми скатертями, занавески на высоких окнах, словно невесомые облака. И все же в этой простоте, в этой советской аскетичности было что-то притягательное, уютное. Кажется, время здесь замедлило свой бег, и мы оказались в маленьком оазисе спокойствия посреди шумного мира.

Я поднял стакан с чаем и чокнулся с Аней.

– За зачет! – произнес я тост и отпил чай.

Между глотками скользнул взглядом по нашим соседям, тем самым парням. Они расположились через стол от нас, который стоял за спиной Ани. Она едва заметно кивнула, отхлебнула чая и, уткнувшись подбородком в ладонь, уставилась в окно. В ее глазах читалась не радость, а какая-то странная обреченность.

– Все позади. Забудь этот день, как страшный сон, – сказал я.

Она вздохнула, звук вышел короткий, горький.

– Грустно немного, – произнесла она. – Не честно сдала. Это нехорошо.

– А было бы лучше не сдать? – спросил я, стараясь разрядить обстановку.

Она пожала плечами.

– Теперь можно спокойно заняться латынью. Без спешки. Тогда твоя совесть будет чиста, – сказал я и попробовал трубочку. Недурно.

– Где только взять на это время.

Я усмехнулся. В ее словах слышалась неподдельная усталость.

– Ты говоришь как министр – вся в делах, – заметил я, наблюдая, как она потягивает чай.

– Не министр я, а просто студентка. Времени и правда нет. Мне и на гимнастику надо, и на фортепиано, и на практику. Где ж тут время на латынь взять?

– Ничего себе график! И впрямь много всего. А что за гимнастика?

– Спортивная. У меня первый разряд. Отец хотел, чтобы я стала кандидатом в мастера спорта, но я выбрала учебу.

– А я вот боксом занимался. Правда, недолго, всего полгода. Но кое-чему научился. А ты не думала что-то убрать? Например, гимнастику? Чего-то ты уже добилась в ней. Если не планируешь расти дальше, зачем ходить?

– Вот и я так считаю. И мама. Но мой отец… У него другое мнение. Он говорит, что хочет сделать из меня советского человека. Чтобы я не была такой, как те… которые ему по работе встречаются, – вздохнула Аня, с тоской глядя куда-то в сторону.

– Он же у тебя в милиции работает?

– Да.

– А кем?

– Следователем.

– Просто он желает тебе добра.

Аня кивнула и откусила кусочек от булки.

– Вкусно. Спасибо, – поблагодарила она.

– Не за что. Прости за вопрос… А сколько тебе лет?

– Двадцать. А тебе? – спросила она в ответ.

Ее вопрос прозвучал для меня, как выстрел в тишине. Я чуть не вздрогнул. Что ей ответить? Сказать, как есть? Двадцать семь? Или лучше соврать?

– Двадцать семь… – Слова сами слетели с губ. Зачем врать? Лучше говорить правду.

– По тебе и не скажешь.

Помолчали. Казалось, что темы для разговоров закончились. Иногда такое бывает на первом свидании. Это неловкое молчание. Аня вытащила из уха наушник и стала рассматривать.

– Он все это время был у тебя? – удивился я.

Она подняла на меня взгляд, улыбнулась и тут же вернулась к наушнику.

– Забыла о нем. Он такой маленький, – прошептала она, будто боясь спугнуть какое-то хрупкое существо. – Совсем не чувствуется. И без проводов. А где работает твой… дядя?

– В Москве. В НИИ. Недавно был у него в гостях, – сказал я, стараясь говорить как можно более убедительно. – Вот он мне и подарил его.

– Даже не верится, что такое можно изобрести! Без проводов… Как в нем голос слышно? Это же невозможно!

– Как видишь, возможно. Светила советской науки трудятся не покладая рук днями и ночами, чтобы на свет появлялись вот такие штуки! Можешь оставить себе на память. Дарю.

Не знаю, зачем я так сделал. Просто ее глаза, полные детского восторга, заставили меня улыбнуться внутри. В моем мире, перенасыщенном технологиями, подобные устройства уже никого не удивляют. Но в ее глазах я увидел нечто большее – отражение той эпохи, когда каждое изобретение было чудом. И в этот момент я понял, что подарил ей не просто безделушку, а частичку будущего.

– Спасибо! – пролепетала она.

Насмотревшись на наушник вдоволь, она убрала его в сумочку. И, наверное, в первый раз за сегодня отважилась встретиться со мной взглядом. На этот раз в нем не было ни стеснительности, ни застенчивости. Интерес? Да, пожалуй.

Аня скользнула взглядом по моей фигуре, задержалась на моем обручальном кольце, словно на странном символе. Затем ее глаза остановились на вешалке, где висело пальто. И в этом неспешном осмотре было что-то такое, что заставило меня насторожиться. Неужели… Неужели она догадалась, что я из будущего?

– Что? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал равнодушно.

Она усмехнулась, и в этой улыбке мелькнуло что-то такое, чего я не мог понять.

– Так странно, – произнесла она, не отводя от меня взгляда. – Мы в этом кафе, хотя даже не знакомы. Второй день только. А ты меня опять выручаешь.

– Вообще-то мы знакомы третий день.

– Нет, второй.

– А разговор по телефону?

– Не считается.

– Считается, – кивнул я и улыбнулся.

Этот спор меня забавлял. И ее – тоже. Своего рода игра. Она улыбнулась и отпила чай.

– Ты, наверное, не местный? – спросила Аня.

Я почувствовал, как за моей спиной нарастает невидимая стена напряжения. Опять эти вопросы! Может, она все-таки догадалась, кто я? Только боится об этом сказать? Нет, вряд ли. С чего бы ей догадаться?

– Не пойми неправильно, – продолжила она. – Просто на наших ребят ты не похож…

Я отпил чай, обдумывая ее слова. Затем спросил:

– А на каких похож?

– Не знаю, просто ты какой-то другой, – пожала она плечами. – На наших ребят точно не похож. На москвича, наверное. Просто у нас такое пальто никто не носит.

Надо было срочно сочинить легенду. Здесь и сейчас. Москва – хорошая идея. Командировка в Армавир? Возможно. Даже почти правда. Мое путешествие во времени чем не командировка?

– Я приехал из Москвы. Журналист. Готовлю материал о достижениях армавирской промышленности, – проговорил, чувствуя, как ложь расползается по моему языку сладким ядом.

Аня смотрела на меня с восхищением. Еще бы! Перед ней «журналист» из Москвы. Для нее это что-то мифическое, существующее где-то там, далеко, словно звезды на небе. Я и сам-то никогда вживую журналистов не видел. А чтобы еще он был из столицы… Надо было попроще что-нибудь придумать. Но поздно. Поезд ушел, самолет улетел. Слова, однажды произнесенные, обретают собственную жизнь.

– Какая газета? – спросила Аня.

Я вспомнил, что недавно купил в ларьке номер «Комсомолки», чтобы посмотреть год:

– «Московский комсомолец».

– Отец иногда читает. А как твоя фамилия?

– Смирнов, – сказал я, и это была чистая правда.

– Значит, Сергей Смирнов? Буду искать твои статьи.

Я улыбнулся и, кивнув, отпил чай. Краем уха зацепился за разговор парней.

– В нашем училище все девчонки – проститутки. Только притворяются правильными. И эта такая же. Бокал шампанского, и делай с ней, что хочешь.

– А если не сработает?

– Сработает. Не захочет – заставим. Эта даже с очкариком гуляет. А с виду вся такая правильная. Знаем мы их.

Гогот. Разговор явно шел про Аню. Сказано это было то ли нарочно громче, чем следовало, чтобы меня задеть, то ли парни забыли, куда пришли. Аня тоже это слышала. Я поймал взгляд одного из них, рыжего с веснушками. Тот вызывающе кивнул и оскалился. У меня вспыхнул гнев, как зажженная о коробок спичка. Сейчас они ответят за слова. Все трое.

Аня почувствовала интуицией мои намерения, положила на мою руку свою ладонь, когда я уже был готов подняться с места. Ее ладонь… Холодная, сухая, но мягкая. А вот мои руки – огонь. Уже в боевой готовности начать мордобой. Ведь если не начать, он обязательно будет, но чуть позже. Знаю, плавали.

– Не нужно, Сереж, – едва слышно сказала она.

– За слова надо отвечать!

– Их трое.

Я усмехнулся:

– Бывало и хуже.

– Сергей, пожалуйста, не надо. Не ходи никуда.

Аня уперлась в меня глазами. В них страх, а еще читалось огромное желание, чтобы я к ним не ходил. Я пока еще не решил окончательно, идти к ним или нет. Спросил:

– Знаешь их?

– Только одного. Учится со мной вместе. На курс старше. Плохой парень. Сын члена горкомпартии. Он всех девочек у нас замучил уже. Много чего нехорошего сделал. Но ему все сходит с рук из-за папы. Не нужно тебе с ним связываться.

Я усмехнулся, но эта усмешка скорее походила на оскал:

– Золотая молодежь, значит.

– Что это? – спросила Аня, чуть нахмурившись.

– Ну как тебе сказать… Это те, у кого родители чего-то добились – в карьере, деньгах или связях. А их детки считают, что теперь им все можно, и ходят, словно мир у их ног.

Аня задумалась.

– Ну да, наверное, так, – пробормотала она.

Я посмотрел на тех троих. Рыжий что-то буркнул своим дружкам, и они расхохотались. Смех был громким, как дверные хлопки в пустом доме. По-хорошему надо было проучить этих засранцев. Как минимум сделать замечание. Хотя о чем я? Для таких, как они, слова – пустой звук.

– Ладно, не сегодня, – произнес я.

Аня смотрела на меня, как бы проверяя, действительно ли я решил не отступить, а потом медленно убрала свою руку с моей.

– Давай уйдем отсюда? – сказала она.

Я кивнул:

– Пройдемся по аллее.

Я взял ее пальто с вешалки, помог надеть, затем оделся сам. Перед тем как выйти, бросил взгляд на парней. Все трое уставились на нас, нагло, без стыда. Что-то в их позах и ухмылках говорило, что история на этом не закончилась.

Да, с такими, как они, никогда не заканчивается сразу. И эта мысль, она шла со мной рядом, как чужая тень, пока мы с Аней неспешно шагали по аллее. Я не выдержал и натянул шапку. Солнце светило ярко, мороз кусал лицо, как злой пес. Градусов двадцать пять точно, а может, и больше. Снег под ногами скрипел, будто старые пружины, и блестел в солнечных лучах, словно кто-то рассыпал по нему крошечные осколки стекла.

Мы шли молча. Только ее дыхание слышалось рядом, легкое, прерывистое, как будто она переживала что-то внутри. Я чувствовал этот момент – все вокруг замерло, ожидая, что будет дальше.

Телефон в кармане. Опять его положил. Привычка. И тут в голову пришла мысль. Абсурдная, почти детская. Один наушник – Ане, другой – мне, включить что-нибудь вроде Стинга. Какой-нибудь медляк. Потанцевать прямо здесь, среди скрипучего снега и пустой аллеи. Когда-то я так сделал с Юлькой. Это было во время нашего первого свидания. Она засмеялась, сказала, что это глупо, но все равно танцевала. Но Юлька – моя жена. А Аня… Аня – просто девушка, которая вдруг оказалась рядом в случайный момент. Так я себе это объяснил.

Я мысленно выругался. Танцы под Стинга – плохая идея. Не для женатого мужчины. Даже эта прогулка уже балансировала на границе дозволенного, и я знал, что Юлька, если узнает, не оставит этот танец без внимания. Для нее это было бы изменой, без вопросов. Она бы так решила. Так что Стинг и медляк отменяются. Мы просто прогуляемся.

С каждой минутой наше молчание становилось тяжелее. Я обернулся через плечо, но сзади никого не было. Парни, кажется, потеряли к нам интерес, а может, просто исчезли, как привидения, оставив после себя неприятное послевкусие.

Чтобы разрядить эту нарастающую тяжесть, я спросил:

– Какие планы на сегодня?

– В шесть часов у меня гимнастика, – ответила она. – Наверное, мне пора домой. Который час?

Я взглянул на наручные часы.

– Почти двенадцать.

– Проводишь меня до остановки?

– Конечно.

Молчание вернулось, тягучее и странное. Мы шли рядом, но ее мысли было где-то далеко, это чувствовалось. И вдруг она спросила, почти шепотом:

– Где ты живешь?

– В гостинице, – ответил я, бросив на нее взгляд.

Она снова замолчала. Внутри нее явно шла какая-то борьба – между желанием спросить и страхом задать этот вопрос. Это было написано на ее лице.

– А что? – спросил я, решив сам дать ей толчок.

– Просто… не пойми неправильно, – начала она, ее голос дрогнул. – Просто хотела узнать твой телефон. Вдруг мне нужно будет тебе позвонить.

Она сказала это, не глядя на меня. Боялась, что увидит в моих глазах осуждение? Возможно. Я усмехнулся про себя. Какая же глупышка.

– Есть что-то еще кроме латыни? – Я улыбнулся, надеясь разрядить обстановку.

Аня усмехнулась, почти весело:

– Нет. Дальше я сама все сдам.

– У меня нет телефона… – Я пожал плечами.

– Ну да. Ты же в гостинице.

– Могу позвонить завтра. Найду, откуда.

Она чуть наклонила голову, и челка из-под ее шапки упала на ее лицо.

– Завтра иду с друзьями кататься на коньках. Пойдешь?

– Почему бы и нет. Во сколько?

– Вечером. – Она смахнула челку в сторону. – Точное время я еще сама не знаю.

– Тогда я позвоню тебе ближе к шести. Нормально будет? Отец еще на работе?

– Нормально.

Затем резкий, тупой удар в спину. Я обернулся. На аллее остался кусок промерзшего, как камень, снега. Это был не снежок, в такую погоду его нельзя было слепить даже с усилием. Я огляделся, и взгляд тут же нашел хулиганов. На противоположной стороне улицы шли те самые парни. Рыжий – тот самый, с веснушками – метнул еще один кусок снега, с явным прицелом на нас.

– Придурки, – пробормотал я.

В этот раз он промахнулся, но неуловимая ухмылка на его лице сказала мне все, что нужно. Это была не просто дурацкая шутка. Нет, тут был вызов, открытый, наглый.

Аня притихла рядом, но я почувствовал, как ее плечи напряглись.

– Осторожно! – выкрикнул я, резко дернув Аню в сторону.

Ледышка ударилась о тротуар в сантиметрах от ее сапожек и покатилась, оставляя на снегу дорожку. На мгновение все замерло – воздух, ее испуганное лицо, моя рука на ее плече. Когда я посмотрел на ту сторону улицы, парней там уже не было – они перебегали дорогу, как голодные волки, чуя добычу.

– Пойдем отсюда, – прошептала Аня и потянула меня за руку.

Я поддался. Ее пальцы сжали мою руку сильнее, чем я ожидал. Спиной я чувствовал их взгляды. А потом в затылок что-то глухо ударило. Не больно, но унизительно. Я замер. Под ногами вертелась небольшая ледышка. Выдохнул. Отпустив руку Ани, развернулся.

Я вырос в девяностых. Я знал, то делать, когда такие, как они, переходили грань дозволенного. А вот знали ли они, что я сделаю? Навряд ли.

Они остановились, как волки, заметив опасность, но еще не решили, нападет добыча или нет. Ухмылялись.

Я оглядел их, оценивая. Трое. Всем по двадцать, не больше. Черные пальто, шапки-ушанки. Один – невысокий, худой, чернобровый, напоминал цыгана. Второй – плотный, приземистый, с глазами, что смотрели из-под лба, как у старого быка. Третий – рыжий, самый высокий, с толстыми губами и широкими плечами. У них была одна общая черта, которая сразу бросалась в глаза. Взгляд. Наглый, хищный, беспощадный. И почему-то я вспомнил ту немецкую овчарку, которая однажды смотрела на меня так же – за секунду до того, как броситься.

Поодиночке они не представляли для меня угрозы, а вот втроем…

– Кто это сделал? – спросил я, медленно переводя взгляд с одного на другого.

Они пожали плечами. Тогда решительно направился к Рыжему. Встав перед ним, задал вопрос:

– Ты?

– Нет, – ответил с ехидной ухмылкой.

Я переложил портфель в левую руку, правую сжал в кулак… Неожиданно для Рыжего я резко замахнулся и вложил в удар все, что накопилось. Мой кулак встретил его лицо глухим звуком, от которого по руке прошла почти приятная боль. Кровь брызнула из его носа, тяжелыми каплями окрасив белый снег в темно-красное. Рыжий пошатнулся, сжал лицо рукой и зашипел, как раненый зверь.

Сзади я услышал короткий взрывной вскрик Ани, но уже было поздно останавливаться.

– Э, ты че! – выплюнул чернобровый, напоминая змею перед броском. Он шагнул вперед и ударил правой, но я успел увернуться.

Толстяк вытащил свои кулачки из карманов пальто и двинулся на меня, его лицо покраснело от гнева. Они шли на меня, словно готовясь к слаженной атаке. Или ждали, пока Рыжий поднимется?

Ну что ж, погнали! Я бросил портфель в снег, туда же полетели очки. В голове прозвучала лишь одна мысль: «Я вырос в девяностые. Меня так просто не взять!»

Снег скрипел под их ногами, но я этого уже не слышал. В ушах гудела кровь. Зрение сузилось, оставив только их троих в центре внимания. Я знал, что будет больно. Но в такие моменты боль – это пустяк. Главное – выстоять.

Они напали сразу. Ну, почти сразу – достаточно, чтобы мозг застрял в этом дурацком моменте, пытаясь угнаться за двумя угрозами одновременно. Первый – Цыган, с быстрыми, расчетливыми движениями, как у дуэлянта. Его удар шел прямо на меня, и я инстинктивно выставил руку, чтобы отбить. Все бы ничего, если бы в этот момент толстый не решил включиться.

Он двигался медленно, как ломовая лошадь, но, черт возьми, удар как молот. Удар был грубым, бесцеремонным, прямо чуть выше уха. Не лицо, не челюсть, а вот это место, где тонкая кожа и кости резонируют с каждым толчком, как барабан. Боль ударила волной, горячей и мгновенной, голова мотнулась назад.

Я попробовал собрать мысли, вернуть себе контроль, но этот момент стоил мне всего. Ошибка. Самая обыкновенная, самая человеческая. Я пропустил второй удар. Теперь от Цыгана, и этот прилетел прямо в бровь. Мир сразу пошел под откос, будто кто-то накренил землю. Ноги предали меня, или, может, лед сделал свою часть работы, кто теперь разберет. Я полетел вниз, и тротуар встретил меня, как старый враг, холодный и беспощадный.

Но они не собирались останавливаться. Рыжий, который до этого маячил сбоку, как наблюдатель, вдруг выкинул ногу. Его ботинок вошел мне в ребра. Я не мог дышать, не мог двигаться, но знал: они еще не закончили…

– Все, хватит! Убьете! Поднимите, – скомандовал толстый.

Кто-то схватил меня за подмышки и резко поставил на ноги. Ледяной тротуар шатался под ногами, или это моя голова отказывалась сотрудничать с реальностью? Меня грубо поставили к дереву – холодная кора впилась в спину. Они расположились напротив, их силуэты казались больше, чем были на самом деле.

Я поднял голову и сразу почувствовал, как что-то теплое и липкое скатилось в уголок глаза. Кровь. Она резала зрение. Я машинально стер ее рукавом, но неприятные ощущения остались.

Аня была неподалеку. Она стояла, замерев, ее лицо застыло в выражении чистого ужаса. Я видел этот взгляд раньше, когда на нее напала стая собак. Те же пустые глаза, тот же застывший крик, который так и не родился. Она ничего не могла сделать, только смотреть, как разворачивается спектакль.

Толстый шагнул ближе. Он остановился на расстоянии вытянутой руки. Его глаза были темные, тяжелые. Потом он ухмыльнулся – медленно, лениво.

– Ну как, понравилось? – сказал он с ленивой насмешкой, которую люди обычно приберегают для жертв. Для тех, кто уже не может ответить.

– Ага, очень. Думаю, записаться к вам на массаж. Спина болит часто, – прохрипел я, натянув на лицо усмешку.

Цыган поднял кулак.

– Можем повторить, – сказал он, наклоняясь чуть ближе, так что я почувствовал запах его дыхания: табак и дешевое пиво.

– А скидка будет? – бросил я.

Он улыбнулся, но это была не добрая улыбка. Кулак завис в воздухе, потом вдруг рванул вниз и, прежде чем я успел хотя бы напрячь мышцы, ударил меня прямо в солнечное сплетение.

Боль пришла мгновенно. Тупая, вязкая, она разлилась по всему телу. Воздух вылетел из легких, словно его откачали насосом. Я согнулся пополам, сдавленно закашлялся, глотая воздух ртом. Я задыхался. Грудь сжималась, спазм не отпускал. Воздух был ледяным, резал горло, но я все равно пытался глотать его. Раз за разом. Потому что это все, что я мог сделать.

– За Анькой вздумал ухаживать? – произнес толстый, сунув руки в карманы пальто.

Его ноги широко разъехались по льду. В моем мире это называлось позой альфа-самца.

Я выдавил кашель и, собрав остатки воздуха, хрипло выплюнул:

– Тебе-то что?

– А то. Она моя.

– Она об этом хоть знает? – усмехнулся я и снова закашлялся.

– Скоро будет знать. Она. Моя. Понял? Еще раз. Увижу. Тебя с ней. Рядом. – Он сделал паузу, чтобы подчеркнуть кто тут главный. – Пришибу. Понял?

Толстый говорил так, будто все вокруг принадлежало ему: деревья, тротуар, лед, Аня. Властно, нахально. И тут я догадался: это он сын члена горкомпартии.

– Слышу плохо. У меня справка есть. Что глухой. Забыл дома. Могу по почте прислать.

Цыган не выдержал и шагнул вперед. Его лицо перекосилось от злости.

– Ты у меня сейчас договоришься, – прорычал он, поднимая кулак.

Рыжий глядел на меня так, будто уже копал мне яму. Его нос распух, стал багрово-синим.

– Держите его крепче, мужики, – сказал он.

Они подчинились мгновенно. Вцепились в мои руки. Рыжий сделал шаг вперед, сжал кулак и ударил. Вложил в удар все: и свою боль, и злость, и унижение. Кулак вошел в мою скулу, и мир вспыхнул. Это было как будто кто-то прижег лицо раскаленным железом. В глазах заплясали искры, которые тут же погасли в густой пелене боли.

– Все? – спросил толстый.

Рыжий удовлетворенно кивнул, потирая костяшки. Они разжали руки, и я едва не рухнул на землю, но удержался на ногах.

Толстый полез в карманы моего пальто. Он вытащил мой телефон, повертел его в руках, изучая.

– Что это? – спросил он.

– Тебе не говорили, что совать руки в чужие карманы нехорошо? Положи обратно, где взял.

Цыган взял телефон, повертел его в руках, потом пожал плечами и вернул толстому. Тот снова начал его изучать. В этот момент экран ожил тусклым светом.

– Хм… интересно! – воскликнул папенькин сынок.

Я смотрел на него спокойно. Он ведь понятия не имеет, что с ним делать. К тому же доступ к устройству был защищен графическим ключом.

– Раз молчишь, значит, это тебе не нужно, – пожал плечами «сынок» и сунул телефон в свой карман.

И тут раздался голос, острый и металлический:

– Так, молодые люди, что тут происходит?

Я перевел взгляд и увидел их. Патруль милиции. Двое. В шинелях, в шапках-ушанках, оружие скрыто под аккуратно застегнутой кобурой. А неподалеку стоял желтый «бобик».

Парни замерли. И через секунду, как по команде, отошли от меня. Бросили, будто я был чем-то грязным, к чему лучше не прикасаться.

– Да так, товарищ сержант, просто балуемся, – сказал толстый легко, почти беззаботно.

Сержант молча смотрел на него. Высокий, лет тридцати, с черными усами, он не выглядел тем, кого легко обвести вокруг пальца. Затем он перевел взгляд на меня. На секунду его глаза сузились, словно он пытался меня вспомнить. Мое сердце заколотилось где-то в горле. Может, это не тот патруль? Может, это просто совпадение? Но если это они… Если это тот самый сержант из того самого вечера… Холод пробежал по позвоночнику, неприятный, липкий. Все может закончиться здесь и сейчас.

– Значит, балуетесь, да? – наконец проговорил он, теперь уже обращаясь ко мне.

Что сказать? Признаться, что меня били? Это значит поехать в отделение. А отделение для меня все равно что смертный приговор. Кто-нибудь из милиционеров обязательно вспомнит, кто я такой. Вспомнит и наденет на меня наручники. Нет, отделение не вариант. Но и просто молчать нельзя. Телефон все еще у толстого. Сказать, что у меня украли вещь? Отличный план, Сережа, просто гениальный. Как раз то, что нужно, чтобы подписать себе приговор.

– Да, товарищ сержант, балуемся, – наконец выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее.

Он окинул нас взглядом, а потом спросил, сдержанно, но так, что стало не по себе:

– Почему не на работе? Тунеядцы?

– Никак нет, товарищ сержант. Студенты, – быстро ответил толстый.

– Где учитесь?

– В медучилище.

– В медучилище… – протянул сержант, словно пробуя эти слова на вкус. – А с лицами у вас что?

Он кивнул на Рыжего.

– Упал. Скользко нынче. Зима пришла, – сказал Рыжий, ухмыляясь.

Сержант перевел взгляд на меня:

– А ты? Тоже упал?

Я почувствовал, как Рыжий сверлит меня взглядом. Мгновение я колебался, а потом просто кивнул. Это было проще, чем пытаться говорить.

– Ясно, – заключил сержант. – Поедем в отделение. Там разберемся.

– Но, товарищ сержант, – начал лепетать толстый.

– Никаких «но»! – резко перебил патрульный. – В отделение! Может, вы чего натворили? Проверим по ориентировкам. Если все будет хорошо, если за вами ничего нет, пойдете домой.

Это «если» зависло в воздухе, тяжелое и непреклонное, как бетонная плита. Сержант кивнул: вперед. Второй патрульный, с лицом хищной птицы, демонстративно положил руку на кобуру. Шутки здесь неуместны, мол. Парни переглянулись, сглотнув тревогу, и двинулись за сержантом. Я тоже шагнул следом. Хотя где-то внутри, в самом мрачном уголке сознания, шевельнулась мысль: а может, бежать? Сейчас, пока никто этого не ждет. Но что-то – интуиция или голос страха – с силой ударило по этой мысли, заставив остановиться. Не стоит. Не сейчас. Второй раз удача мне не улыбнется, а сержант… Сержант, судя по всему, из тех, кто не выпускает добычу, пока она не перестанет дергаться.

До «бобика» оставалось всего ничего, пара шагов, может, три. Но тут ледяной воздух прорезал голос, тонкий и звонкий, как стекло:

– Товарищ сержант! Виктор Андреевич!

Мы замерли, все как один, и обернулись. На заснеженной улице, на разъезжающихся ногах к нам мчалась Аня. Ее ботинки скользили по льду, шаги напоминали отчаянную пляску.

– Вы меня не узнали, Виктор Андреевич? – Голос Ани звучал почти буднично, но в нем слышалась тонкая нить напряжения. Она остановилась рядом с сержантом и отбросила челку с глаз.

Сержант прищурился, будто перед этим всплыло воспоминание из давно забытого сна. Казалось, он листает картотеку лиц в своей голове.

– Теперь узнал, – кивнул он наконец, голос его стал мягче, почти дружелюбным. – Не признал сразу, Аня.

– Виктор Андреевич, не нужно в отделение. Его не нужно. Он ничего плохого не сделал. – Ее взгляд скользнул в мою сторону.

Сержант молчал, что-то прикидывал. Произнес:

– Может, расскажешь, что случилось?

– А как же! Расскажу! – сказала Аня. Голос ее задрожал, но она держалась. – Он провожал меня домой, а эти трое напали на нас.

– Она врет! – выкрикнул Цыган. – Он первый начал! Ударил! Мы только хотели…

– Помолчи! – рявкнул Виктор Андреевич. Его взгляд мог сломать железо. Затем снова повернулся к Ане, лицо суровое, но заинтересованное. – Значит, он тебя провожал. А эти молодые люди напали. Как напали? Что делали?

Аня вздохнула, собираясь с духом.

– Кидали в нас льдом, – сказала она. Голос ее звучал тихо, но ясно. – Чуть меня не пришибли. Сергей меня уберег. А потом ему попало. Ледышка прямо в голову. А когда он сделал им замечание, они бросились его бить.

Сержант слушал внимательно, будто собирал мозаику. На лице его читалось что-то опасное, похожее на решение, которое еще только формируется.

– Неправда! Он первый Саню ударил! – выпалил толстый, вспыхнув красным.

Я уже был готов увидеть, как он лезет в карман, вытаскивает мой телефон и начинает демонстрировать сержанту. Мол, глядите, странный тип. Но толстый даже не пошевелился. Видимо, у него в голове вертелись дела поважнее.

Сержант перевел на меня взгляд. Нет, не просто на меня – на мою разбитую бровь и скулу, которая пульсировала, будто кожей дышала. Я чувствовал, как гематома набухает. Скоро глаз превратится в щель. Потом его взгляд метнулся к Рыжему – к его носу.

– Это он тебя так? – спросил сержант.

– Да, – Рыжий кивнул. – Подошел и ни с того ни с сего ударил.

– Это ты подошел. Рука у тебя была в кармане, – сказал я, не дожидаясь вопросов. – Может, там нож? Хотел меня пырнуть?

Рыжий раскрыл рот, но не успел ничего сказать, потому что я добавил:

– Или, может, вы ее изнасиловать хотели? Откуда мне знать, зачем вы к нам привязались?

Воздух между нами стал тяжелее. Все замерли, даже сержант, хотя его глаза за это время казались еще более цепкими, чем раньше.

– Покажи, что в карманах, – приказал сержант.

Рыжий подчинился без лишних слов. Он вывернул карманы своего пальто, и на снег посыпалась мелочь его жизни: смятая пачка сигарет, спички, связка ключей, которая громко звякнула.

– Вот видите, ничего у меня нет, – проговорил он и начал поднимать свои вещи.

Толстый бросил на меня взгляд, полный липкой злорадности, и его губы расползлись в довольной улыбке, как у человека, который только что обвел кого-то вокруг пальца.

Я прочувствовал момент до последнего нерва. Все шло не в мою пользу. Выглядело так, будто я начал драку. И сержант, конечно, это понимал. Ситуация рассыпалась, как карточный домик, и каждый упавший кусок больно бил меня по голове.

Я уже видел, чем все закончится. Толстый и его дружки выйдут из отделения с чистой совестью, потому что у кого-то папа член горкомпартии. А вот я… Мне придется посидеть. И не просто посидеть – за горизонтом уже маячил срок. Хулиганка, драка. Отличное начало для нового этапа жизни, не правда ли?

Но Аня даже не думала сдаваться. Вот уж характер!

– Сергей – журналист, – заговорила она. – Приехал к нам из Москвы, чтобы написать статью о нашей промышленности. Вот как ему теперь быть с разбитым лицом? Что ему теперь писать о нашем городе?

Ее слова повисли в воздухе. Сержант оглядел меня с ног до головы. Его взгляд зацепился за мое пальто, задержался на шапке, скользнул вниз – к портфелю, что валялся на снегу.

– А у меня отец в горкомпартии. Савельев Ким Викторович, – вдруг заявил толстый. Он вытащил из рукава свой козырь. – Думаю, вам эта фамилия известна, Виктор Андреевич.

Сержант чуть заметно кивнул, не отворачиваясь от меня:

– Известна.

Потом снова обратился ко мне, в голосе – едва уловимый оттенок усталости:

– Какая газета?

– «Московский комсомолец», – ответил я, вытирая с края глаза свежую каплю крови. Она была горячей, на морозе это ощущалось особенно остро.

Виктор Андреевич вздохнул, тяжело, выпуская изо рта теплый воздух. Затем сдвинул шапку на затылок и потер лоб пальцами.

– Что же мне с вами делать, – протянул он задумчиво.

Толстый хмыкнул и нагло кивнул в мою сторону:

– Как что? В отделение его! Я вам приказываю! Хулиган. На людей кидается. Хотите, я заявление напишу?

– Я тоже напишу. На вас троих, – сказал я.

– И я, – тут же поддержала меня Аня, шагнув вперед.

– Так, хватит! – рявкнул сержант.

Но я знал, что сейчас нельзя останавливаться. Ситуация катится вниз, как разбитая телега, и если не взять все в свои руки, то останусь я на дне.

– Патовая ситуация у нас получается, Виктор Андреевич, – начал я, впиваясь в него взглядом. – Ну, вы понимаете, о чем я?

Он посмотрел на меня, но молчал, и я почувствовал, как в этом молчании тлеет интерес. Значит, слушает.

– Вам ведь не нужно, чтобы в статье я упомянул про этот инцидент? – продолжил я. – Что в Армавире разбушевалась преступность? Что гостям города нельзя пройтись без приключений?

Сержант хотел что-то сказать, но я его опередил:

– С другой стороны, я понимаю, вам не нужно неприятностей с горкомпартии. Тут все понятно. Поэтому я предлагаю компромисс. Мы закрываем этот инцидент из-за примирения сторон. Я претензий к этим ребятам больше не имею.

Он молчал, но я видел, как он взвешивает слова. Лицо сержанта было неподвижным, но в глазах что-то шевелилось, как тень. Наконец, Виктор Андреевич хмыкнул, коротко и сухо. Это был его способ признать: да, ты знаешь, как играть в эту игру.

– Верно все говорите, Сергей, – протянул он. – Но как же закон? Был нарушен общественный порядок. Драка в центре города. Что мне с этим делать? – Его взгляд был тяжелый. – Понимаете, какая выходит ситуация? Если закрыть глаза на инцидент, то я становлюсь преступником. Потому что закрыл глаза на нарушение закона. Если вы мне скажете, что с этим делать, тогда так и быть, разойдемся.

Крыть мне было нечем. Слова сержанта висели в воздухе, как гильотина. Предложить взятку? Нет, это даже не обсуждается. Не здесь, не сейчас. Я чувствовал, как земля подо мной трещит. Кажется, все. Приехал.

Но тут в разговор встрял Цыган. Его голос прозвучал неожиданно, как шорох мыши в пустой комнате:

– Одна бабка самогоном торгует. Из окна. Вся семья в деле. Недалеко отсюда. Покажем место. А вы нас за это отпустите.

Сержант взглянул на него, проверяя, не врет ли. Потому медленно разгладил пальцами усы, явно взвешивая это неожиданное предложение.

– Сообщение о преступлении – это, конечно, благородный поступок гражданина, – сказал он наконец. – Этим вы себя перед законом реабилитируете.

Казалось, он уже решил, но затем добавил, жестко:

– Но ваша драка… С ней что-то нужно делать. Закрыть на нее глаза я не могу.

– Я не сказал отпускать всех. Только нас троих. А этого, – кивнул в мою сторону, – забирайте. И глаза закрывать не придется.

Сержант скривился, словно кусок кислого лимона застрял у него между зубов. На мгновение стало тихо, только ветер шуршал по снегу, как невидимый свидетель этой сделки.

– Что ж… так и быть, – наконец произнес он. – Проедемся на адрес. Куда ехать?

Цыган назвал улицу, дом, подъезд, квартиру. Виктор Андреевич повернулся к напарнику и коротко кивнул:

– Грузи их в клетку. Всех. Девушку оставь.

Напарник молча шагнул к пятой двери «бобика» и резко распахнул ее, открывая взору тесную металлическую клетку. Она выглядела как пасть зверя – темная, холодная, и оттуда веяло чем-то неестественно затхлым.

– Э, мы так не договаривались! – вскрикнул Цыган, подаваясь назад, будто хотел убежать.

Сержант повернулся к нему.

– Думал, я тебе на слово поверю, дурилка картонная? Проедемся на адрес. Если все будет так, как ты сказал, отпущу.

– Я не врал!

– Вот мы это и проверим. Все, хватит разговоров, – рявкнул Виктор Андреевич. – Игорь, грузи их!

Напарник уже было шагнул вперед, но сержант остановил его резким движением руки.

– Хотя стой. Карманы их проверь. Чтобы ничего такого не было. А то порежут друг друга по дороге.

Напарник понимающе кивнул и подошел к нам, его движения были медленными, но в них ощущалась угроза. Казалось, все происходящее – это начало какого-то темного, необратимого процесса, который невозможно остановить. Убедившись, что колюще-режущего при нас нет, он коротко кивнул, показывая грузиться.

Я наклонился, поднял с земли портфель и очки. Очки сунул в карман, а портфель зажал подмышкой. Троица парней уже скрылась в темном проеме двери «бобика». Я сделал шаг вперед, собираясь забраться внутрь, но патрульный у двери вдруг выставил руку, как шлагбаум, останавливая меня.

– Что в портфеле?

– А что там может быть? Рабочие заметки. Оружия и ножей в командировку не беру.

Он уставился на меня, пытаясь найти трещины в моей уверенности. Потом кивнул, давая добро залезть внутрь.

Внутри было темно и тесно, воздух пах железом и холодом. Я сел на обшарпанную скамейку у самого проема. Она была ледяной и твердой.

Снаружи вдруг раздался голос Ани:

– Я с вами!

– Аня, езжай домой, – устало сказал Виктор Андреевич.

– Нет, я не поеду. Забирайте меня вместе с Сергеем. Я тоже участвовала!

Я невольно усмехнулся, тепло разлилось внутри, как внезапный огонь в заброшенном доме посреди зимы. Аня не хотела отпускать меня одного. И в этом было что-то настолько правильное, настолько человеческое, что даже мрачные стены «бобика» на миг показались чуть менее давящими.

– Хорошо, поедешь с нами, – наконец сдался Виктор Андреевич. – Только садись в салон.

Он махнул рукой, и дверца нашей камеры захлопнулась с глухим металлическим лязгом. Вмиг наступила тьма, лишь косой, призрачный луч света проникал сквозь зарешеченное окошко в дверце, дрожащий, будто он сам боялся заглядывать внутрь.

Снаружи заскрежетал замок. И я почувствовал, что отныне я не хозяин своей судьбы. Двери хлопнули, отрывисто и глухо, и на мгновение повисла тишина.

Потом «бобик» вздрогнул, двигатель заработал низким, утробным рычанием. Машина дернулась, толчок чуть было не скинул нас со скамейки, и мы тронулись с места.

Тесное пространство наполнилось слабым дребезжанием, гулким, как в пещере, и на какое-то время показалось, что весь мир сузился до этих холодных стен, пропахших металлом и грязью. Машина везла нас на адрес, но и не только туда. Моя станция следующая. Отделение милиции. И как мне выпутаться из истории, я не знал. Даже не было идей.