Осторожно приоткрыв скрипучую дверь сарая, я шагнул в окутанный вечерними сумерками мир. Небо, словно раненое, кровоточило багряным заревом, а низкое солнце было на горизонте и отбрасывало на белоснежный покров длинные синие тени. Снег лежал чуть выше щиколотки, твердый как камень, сковывая землю ледяным панцирем. Я вдохнул полной грудью и ощутил, как мороз щиплет ноздри.

Осторожно пробрался через сугробы к калитке. Ее прилично занесло снегом. Перемахнув через нее, двинулся по заснеженной дороге. Одинокий след, оставленный автомобилем, вел меня вперед, словно невидимая нить. Достигнув шоссе минут через десять, я остановился. Мимо проехала красная «копейка», а за ней, взметая снежную пыль, прогрохотал желтый автобус. Значок я не успел толком рассмотреть, но кажется, это был ЛиАЗ. Спереди у него были круглые фары.

За шоссе простирался Армавир. Перейдя дорогу, я пошел по тротуару, скрипя снегом. Многоэтажные жилые дома, выстроенные в плотный ряд, создавали монотонный архитектурный ансамбль. Балконы были не застеклены, в некоторых окнах горел теплый свет. Впереди замаячил продуктовый магазин. Его витрины (это были большие пыльные окна) украшены простенькими рисунками: масло, молоко в пакетах, огромная свекла и мясо. Вывеска над входом гласила: «Гастроном». Для меня это название было несколько архаично, но чему удивляться? Я в СССР. Хмыкнув, я решительно направился в магазин.

Дверь хлопнула за спиной, отрезая меня от улицы, и я шагнул внутрь тесного продуктового. Пол у входа был покрыт тонкой ледяной коркой. Я осторожно ступил, чувствуя, как туфли скользят по плитке. Затем опустил воротник пальто. Холодильник-витрина, прилепившийся к стене, выглядел пустым и усталым: несколько заветренных кусков мяса на металлическом поддоне и парочка стеклянных бутылок с молоком, запечатанных фольгой. За прилавком стояла девушка в белой шапочке, фартук на ней такой же белый, а рубашка – красная. Шапочка чуть приоткрывала ее волосы – светлые, стянутые в тугой хвост.

Я оглядел потертые деревянные счеты, затем огромные весы, зеленые, с массивным циферблатом, которые будто смотрели на меня, как одряхлевший старик. Сделал пару шагов вперед и тут поймал взгляд продавщицы. Усталый, слегка нервный. Она смотрела внимательно, с каким-то внутренним напряжением. Ее глаза скользнули по моему пальто, задержались на воротнике и вернулись ко мне.

Встретившись взглядом, я попытался выдавить доброжелательную улыбку. Возможно, она выглядела неуклюже. Ощущал себя не на своем месте. Как там было в фильме? «Земляне, мы пришли с миром!»

– Здравствуйте, – сказал я.

Девушка задержалась с ответом, словно собираясь с мыслями.

– Здравствуйте, – тихо пролепетала она.

Первый контакт состоялся. Теперь мы оба знали, что говорим на одном языке, и все стало чуть менее странным. Я прошел к прилавку, каблуки постукивали по полу, и оглядел полки. На них уныло возвышалась пирамида из консервов, три бутылки шампанского одиноко стояли рядом, а в сторонке притаилась банка зеленого горошка «Globus». Ниже лежали пачки сигарет – вероятно, «Космос» или «Прима». Помню, батя курил такие, когда я был малым.

Перевел взгляд к весам. Рядом с ними стояли пустые конусные колбы с надписью «Сок». Все, кроме одной. В ней было что-то красное. Скорее всего, томатный сок. Рядом на блюдце – соль и ложечка. Хотя, может, и сахар, но я быстро догадался, что это соль. Для томатного сока.

– С наступающим вас, – неожиданно сказала девушка, разрезая тишину.

Я замер, не зная, как реагировать. Мой взгляд невольно метнулся к продавщице. Мысли в голове забегали, словно муравьи в перевернутом муравейнике. Почему она это сказала? Чтобы просто заполнить тишину? Или захотела поговорить со мной?

– И вас тоже… – ответил я. – А какое сегодня число?

– Двадцать девятое.

Я усмехнулся про себя. Ну надо же, попасть в СССР аккурат перед Новым годом.

– Какое у вас интересное пальто, – вдруг сказала девушка, пристально разглядывая его, словно пыталась разобрать каждую его деталь.

Я почувствовал ее взгляд, словно луч рентгена. Пальто, конечно, модное, 2024 год, последний писк. В нем я выглядел как английский денди. Вот только кой черт меня дернул надеть его в СССР? В голове тут же промелькнула мысль: она, конечно, решит, что я шпион из США или, как здесь говорят, разведчик. Сейчас сообщит куда следует, и не успею я пройти и трех кварталов, как меня скрутят товарищи из Комитета. Встреча с КГБ – это последнее, чего мне сейчас хотелось бы. Хотя, может, я просто накручиваю себя? Может, девушке просто хочется поговорить?

Все равно внутри похолодело, но я быстро нашелся, решив соврать напролом:

– На заказ шил, в Москве. Сейчас такое в моде.

Девушка недоверчиво прищурилась, но потом качнула головой:

– Причудливое какое. Я подумала, что пальто вашей супруги.

Я натянул улыбку, стараясь не выдать себя, и тут же решил сменить тему.

– Сколько стоит томатный сок? – спросил я, указав на ту самую колбу.

– Десять копеек за стакан, – ответила продавщица, не сводя с меня взгляда.

Сложно было поверить в такую цену. Десять копеек! И тут меня осенило: да я тут столько всего могу купить… Только надо найти у себя нумизмата. Помню, как деньги СССР чемоданами выбрасывали на помойку в девяностых. Вот бы сейчас такой чемодан! Но все сгнило уже лет двадцать назад.

– Будете покупать? – спросила девушка, выдернув меня из мыслей.

– Нет. Я вообще-то за колбасой пришел. Но, похоже, не судьба сегодня.

Я бросил взгляд на полупустой холодильник – для приличия.

– За колбасой завтра приходите. Утром. Будет завоз перед Новым годом.

Я вышел на улицу, глубоко вдохнул морозный воздух. Мысли снова завертелись: сколько всего можно здесь приобрести, попробовать, увидеть… Завтра первым делом к нумизмату.

– Десять копеек… – пробормотал я себе под нос и невольно усмехнулся, шагая дальше в холоде чужого, но манящего времени.

Машины здесь проезжали редко – окраина города, видимо, не пользовалась популярностью у водителей. Наконец, мне навстречу пошли люди. Высокий мужчина, лет сорока, в черном пальто и брюках, шея закутана клетчатым шарфом, а на голове – меховая шапка-ушанка. Она бросил короткий взгляд на мое пальто – вряд ли что-то подобное ему доводилось видеть – и прошел мимо, не замедлив шаг.

Следом за ним шла бабушка, волоча за собой санки, на которых сидел ребенок, укутанный в плед так, что было видно лишь кончик носа. Бабушка в поношенной шубе, перетянутой на поясе ремнем, и в валенках. На голове у нее пуховый платок. Она выглядела уставшей, слегка сгорбилась и даже не обратила на меня внимания, все так ж не спеша тянула за собой санки.

А вот за ними шла девушка. Серое шерстяное пальто с черным меховым воротником, на голове – пышная шапка бежево-оранжевого цвета. Наверное, лисий мех… Хотя кто знает. Над губой у нее родинка, глаза серые, губы бантиком, брови чернявые. Девушка внимательно посмотрела на меня, явно удивившись моему виду, и когда прошла мимо, обернулась еще раз, словно проверяя, действительно ли я существую, или ей показалось.

Меня удивило еще кое-что. Лица. Здесь, в СССР, у людей были совсем другие лица. Светлые, благородные, я бы даже сказал, достойные. Сколько бы я ни всматривался, никак не мог уловить, что именно придает им эту особенность. Это шло изнутри, что-то, что жило в них, как интеллект, оставляющий на лице человека отпечаток мыслей, так и у этих людей: что-то внутреннее отражалось на их лицах. Может, это вера в светлое будущее или уверенность в завтрашнем дне. А может, совесть или порядочность, или ощущение сопричастности к чему-то великому, к советской державе. Казалось, что у них внутри горит свет, и он очищает их лица.

В моем времени лица совсем другие. И таких лиц – целый легион. К сожалению. Там за этими лицами света точно нет. Как и веры в светлое будущее.

Мой батя застал распад Союза, когда был в самом расцвете сил, а затем пережил девяностые… Страшное было время, и многих оно погубило, а тех, до кого его костлявая рука не дотянулась, чтобы забрать в небытие, остались перекошенными изнутри. Души их были разорваны, измучены, изуродованы. На лицах не было света. И некогда было его взращивать в своих детях – нужно было выживать, как-то крутиться, чтобы не умереть с голоду, чтобы хоть как-то подняться с колен. А дети росли сами по себе. И это тоже было страшное время. Те, кто выжил, внутри были искорежены, как и их родители. И света в их лицах тоже не было. Нет его и у меня, и у Юльки, и у Женьки, и у остальных моих друзей.

Я тяжело вздохнул и свернул во двор, решив взглянуть, какими они были в СССР. Шел вдоль пятиэтажки, оглядываясь по сторонам. Дворы мало чем отличались от тех, что я видел в своем времени. Те же самые пятиэтажки, те же подъезды. Разве что машин у подъездов было меньше, ни мусора, ни пустых пивных бутылок на земле. И запустения здесь тоже не ощущалось. В остальном… плюс-минус одно и то же.

Впереди, через два подъезда, группа собак налетела на девушку и окружила ее. На вид ей было лет двадцать пять. Четыре пса срывались на лай, облака пара вырывались из их пастей. Скалили желтые клыки. Девушка стояла, словно парализованная от страха, не шевелясь. Кулачки сжаты на груди, в одной руке она держала ручку портфеля, за которым пыталась укрыться, как за щитом. На ней было темное пальто, под которым виднелась юбка, а голову покрывал белый платок.

Я застыл на месте. Взгляд скользнул по собакам. Самая крупная была немецкой овчаркой рыжевато-черного цвета, остальная троица – дворняги, помельче. Если бы не этот немец, я бы один справился. Но овчарка была серьезной угрозой. И, похоже, вожаком. Ни палки, ни камня – ничего, чем можно было бы отогнать этих чертовых собак. Но это не повод сдаваться. Я сорвался с места и побежал к девушке, ускоряясь с каждой секундой, без плана, без мыслей. Только одно решение: подбежать и заорать так, чтобы их напугать.

Собаки не заметили меня, пока я не оказался слишком близко. В последний момент, поддавшись какому-то древнему инстинкту, я с размаху дал поджопник немцу и громко гаркнул на свору. Овчарка взвизгнула, отскочила, как будто ее ошпарили кипятком. Остальные псы тоже подались в стороны, замерли. Они не уходили – только смотрели, обдумывали свои следующие действия.

– Пошли, – сказал я девушке, хватая ее за руку.

Я не оглядывался, просто тянул ее прочь, стараясь не думать, что сейчас может случиться. Но псы не были готовы отпускать свою добычу так легко. Лай разорвал тишину, и снова вперед рвался немец. Поджопник его только разозлил.

– Фу! – выкрикнул я, вложив в голос все, что только мог.

Псы отшатнулись на долю секунды, но этого было мало. Их глаза светились голодом, и они вновь начали сближаться, готовые продолжить охоту.

– Не бойся. Все будет хорошо, – сказал я, чувствуя, как девушка дрожит. – Только не беги. Они не любят, когда бегут.

– Спасибо тебе.

«Рано пока благодарить. Еще ничего не кончилось», – пронеслось в голове.

Мы осторожно двинулись вдоль пятиэтажки, шаг за шагом. Собаки держались позади. Не слишком приятно, когда они за спиной, поэтому мы повернулись к ним лицом, медленно пятясь назад. Но так не могло продолжаться долго. Это было ясно. Сколько мы сможем так продержаться? Немец кинется первым, а за ним рванет вся стая. Их сейчас сдерживало одно – тот поджопник, что я дал вожаку. Их я напугал, но надолго ли?

– Я в последнем подъезде живу, – едва слышно прошептала девушка, словно боясь, что свора услышит ее.

Оставался один-единственный подъезд. Всего несколько шагов. Но это были те шаги, что тянутся бесконечно.

– Давай быстрее, – сказал я и, чтобы псы не осмелились пойти в атаку, снова резко рявкнул: – Фу!

Немец бросил на меня взгляд. Злобный, выжидающий. Коричневые глаза, умные и холодные, смотрели прямо в душу. В них не было страха – лишь расчетливое ожидание, когда наступит его момент. Но он не знал, ему неведомо было, что наше убежище уже здесь, рядом, что еще мгновение, и он останется за дверью. Я смотрел ему прямо в глаза, как будто мог одним этим взглядом удержать стаю. И, возможно, это действительно сдерживало их.

Вдруг за спиной раздался тихий скрип двери. Девушка отпустила мою руку и скрылась за моей спиной, как тень. Стая взвыла, яростный лай пронесся эхом по двору. Немец напрягся, готовясь к прыжку, весь сжался в комок, словно пружина перед ударом.

Я сделал последний шаг назад, и дверь, наконец, захлопнулась с глухим стуком. Пес остался за ней, на другой стороне. Я замер, почти прижавшись лбом к холодной поверхности двери, чувствуя, как в горле пересохло. Лай остался где-то там, за стенами, уже приглушенный. И только сейчас я понял, как страх пронзил меня насквозь, оставив холодную дрожь в ребрах.

– Ой, а как же вы обратно пойдете? – робко пролепетала девушка. Голос дрожал, словно от страха перед тем, что все это еще не закончилось.

Я заставил себя взять под контроль нервную дрожь, медленно выровнял дыхание и постарался сделать лицо спокойным, хотя внутри все еще что-то леденило. Развернулся. В тамбуре подъезда царил полумрак. Тусклый свет едва пробивался сквозь запыленные окна. В этот момент я заметил, как она перешла на «вы». Странное ощущение, будто поставили между нами барьер.

– Подожду. Они же когда-нибудь уйдут, – сказал я, и мой голос, казалось, растворился в пустоте этого подъезда.

– А если нет? – Ее голос прозвучал мягко, но с тревожной ноткой, как будто она уже видела, как псы ждут меня, стоя на страже до самого конца и в конце концов рвут меня на части.

– Что за чушь! Они не станут торчать под дверью вечно.

– А вдруг будут?

– Вряд ли. – Я усмехнулся, хотя внутри не было ни капли веселья. – Жрать захочется, сами уберутся.

Мы поднялись по лестнице, остановились между вторым и третьим этажом у окна, из которого открывался вид на двор. Псы все еще лаяли, но уже без той дикой ярости, которая была прежде.

– Спасибо вам. – Ее голос был тихим, почти неуверенным. Она теребила ручку своего портфеля, избегая взгляда. – Если бы не вы, они бы меня загрызли.

Я посмотрел на нее. Голубые глаза, чуть опущенные в пол, милое лицо. Невысокая, на фоне моих 185 сантиметров она едва доставала до груди. Все в ней было аккуратным, как будто она создана специально для того, чтобы ею любоваться. Я заметил, как пальто мягко облегало ее фигуру. Девушка не смотрела на меня. Ее смущение было почти ощутимым.

– Не за что. Как давно эти псы здесь обитают?

– Двор всегда был тихим. Эта свора не здешняя. Видимо, откуда-то пришла.

– Надо сообщить куда следует, иначе рано или поздно кого-нибудь точно загрызут.

– Я отцу скажу.

– Отец с собаками работает?

– Нет. Он в милиции.

Я кивнул. В принципе, мне было абсолютно все равно, как они там решат этот вопрос с бродячими псами. Мы стояли в тишине подъезда. За окном лай почти стих, какая-то одна дворняга все никак не могла угомониться.

Я смотрел на девушку, а она упорно не поднимала глаза, разглядывая что-то у себя под ногами. Тишина подъезда сгущалась, как будто в воздухе зависло что-то невидимое, но ощутимое. Я огляделся. Свежая синяя краска на стенах, белая побелка. Окно, мутное от пыли, рама аккуратно покрашена. Странно было видеть такой чистый подъезд – ни надписей, ни запаха кошек. Только тихое гудение счетчика на этаже напоминало, что это обычный подъезд.

– Мне нужно идти. Спасибо за все. – Девушка вдруг нарушила молчание, решившись поднять глаза. Но едва наши взгляды встретились, она тут же опустила их, будто прикоснулась к чему-то обжигающему.

– Не за что, – ответил я. – Удачи.

Она начала подниматься по лестнице, и тут я, сам того не планируя, вдруг спросил:

– А как тебя зовут?

Она застыла. Момент, в котором решается что-то большее, чем просто обмен именами. Она явно колебалась, слово взвешивала: стоит ли. Потом почти шепотом выдохнула:

– Анна.

– А я Сергей.

Анна продолжила подниматься, не оглянувшись, не сказав больше ни слова.

Лохматые твари уходить не собирались. Они просто развалились у подъезда, как будто знали, что рано или поздно я выйду, и терпеливо ждали. Грязные худые тела смахивали на каких-то уродливых охранников, занявших позиции у ворот ада. Только когда на улице совсем стемнело, псы поднялись, потянулись, как будто бы выспались, и, обнюхав воздух, наконец-то растворились в ночи.

Я не сразу решился выйти. Открыв дверь на несколько сантиметров, оглядел двор. Пусто. Но я все равно ощущал их присутствие, как тень чего-то незаметного, что может вдруг снова появиться. Осторожно, почти крадучись я вышел на улицу и направился к порталу.

Путь был недолгим, но в каждом темном углу мне мерещились их глаза, хотя я знал, что это всего лишь игра моего уставшего мозга. Дойдя до места, я проверил дачу. Хозяина не было и не появлялся, и это, черт возьми, была хорошая новость. Последнее, чего мне сейчас хотелось, так это лишних вопросов и ненужных разговоров.

Я поднялся на второй ярус сарая, вдохнул холодный воздух и шагнул в портал. Черная субстанция меня сразу захватила, как всегда. Вязкая, плотная, создающая живую тьму. Она обняла меня, прижала, как мать, не желающая отпускать свое дитя. Я боролся с нею, продирался на свою сторону, но чернота никогда не сдавалась так легко. Каждое мгновение я чувствовал, как она затягивает меня все глубже, как что-то липкое обвивается вокруг ног и груди. В голове снова прозвучала мысль: «А вдруг в этот раз она не отпустит? Я останусь в ней, задохнусь, исчезну навсегда?»

Но она выплюнула меня, как и раньше. Я вывалился на чердак, в этот раз удержался на ногах. Огляделся на портал. Что это за темная материя, которая кажется мне живой? Но ответа не было. Только шум ветра во дворе.

Я спустился вниз. Здесь, в моем мире, вечер только начинался. Сумерки застилали небо, готовя его к долгой беспросветной ночи.

Зайдя в дом, я быстро переоделся в сменную одежду. Пиджак, брюки, пальто, туфли и шапка были сложены на диван, словно бы это были элементы космического скафандра, сданные под роспись старшему смены. Закрыв дачу, я сел в свою старенькую «девятку» и отправился домой.

Набрал Юлю – нужно было узнать, что купить в магазине. Я так всегда делаю. Но ее ответ «что хочешь» прозвучал с таким холодом, что меня передернуло. Этот голос… Он всегда был предвестником шторма. И я вдруг понял, что мои приключения не закончились, а наоборот, только набирают обороты. Черт, опять скандал. Но почему? За что? В голове начали крутиться сотни мыслей. Когда я провожал Юлю к подруге, все было ну более-менее нормально. Ничто не предвещало эту ледяную стену между нами.

Поднявшись в квартиру, я щелкнул выключателем в прихожей. Свет вспыхнул, заливая маленькое пространство. В остальных комнатах полумрак. Тишина, если не считать слабого мерцания из гостиной – свет с экрана телевизора. Юля даже не встретила меня. А ведь раньше стоило мне войти в дом, как она тут же вешалась на шею, целовала, спрашивала, как мои дела. Теперь – ничего.

Я снял кроссовки и пошел в ванную. Ледяной водой вымыл руки. Затем вытер их полотенцем, взглянул на свое отражение в зеркало, собирая силы пойти в шторм.

В гостиной Юля сидела в кресле, поджав ноги. На столике рядом фужер, шампанское и доставленные роллы – ее классический набор для вечеров, когда она старается меня не замечать. Экран телевизора показывал «Игру престолов». Ее внимание было полностью приковано к сериалу. И мне даже показалось, что разговора не будет. Никаких выяснений отношений, никаких криков. Юля сегодня отгородилась от меня стеной молчания, из-за которой доносилась темная аура ее обиды.

Я не стал начинать скандал первым. Бухнулся на диван и уткнулся в телефон, уйдя с головой в Интернет. Мне нужно было найти нумизмата, и это было гораздо приятнее, чем разбираться в том, почему у меня дома вдруг стало так холодно.

– Ничего не хочешь мне сказать? – Голос Юли, как острый нож, вонзился в наше молчание.

– Нет, – ответил я, не отрывая взгляда от экрана телефона, хотя внутри все уже начинало закипать.

– Где ты был?

– В гараже у Сани. Я же говорил тебе.

– Лучше бы подработку нашел.

– Я нормально зарабатываю. Мне не нужна подработка. Кстати, в следующий раз не заводи разговоры при моих друзьях о моей зарплате.

– Что нам твои копейки? Половину уходит на ипотеку, остается тридцать тысяч. Это ни о чем. С них надо платить за коммуналку, кредит за телефон. Ты вообще понимаешь, что мы нищенствуем?

Я чувствовал, как внутри меня начало что-то нарастать, как буря перед штормом.

– А ты на работу устроиться не пробовала? Хотя бы кредит за телефон заплатила, он ведь твой, а не мой, – сжал я зубы, старался говорить спокойно, но в голосе уже слышался металл.

– То есть я плохая жена, да? – Она вспыхнула, ее глаза сверкнули, как два лезвия на свету.

– Я этого не говорил.

– Но думаешь, да?

В ее голосе теперь звучал вызов, как будто она нарочно нарывалась. Я почувствовал, что внутри меня сейчас что-то взорвется, но попытался удержать это в себе.

– А ты мне рот не затыкай! Я вышла замуж за тебя, чтобы жить хорошо! Я не подписывалась на это, не собиралась быть нищебродкой! Никогда бы не подумала, что мой муж окажется неудачником и тряпкой!

Я вспыхнул. Кровь хлынула к лицу, руки сжались в кулаки.

– Рот закрой!

– А ты мне рот не затыкай, козел! – крикнула она.

Я посмотрел на нее, сжав зубы так, что они чуть не треснули. Все внутри меня просилось дать выход этому яростному гневу, который пылал во мне. Но я заставил себя замолчать. Все говорят, что бить женщин – это плохо. Даже если она сама сделает все, чтобы вывести тебя из себя.

– Чего уставился?! – выпалила Юля, как бы нарочно подталкивая меня к черте.

Не сказав больше не слова, я резко встал и вышел в прихожую. Натянул кроссовки и захлопнул за собой дверь. Нужно было уйти, иначе все закончится очень плохо.

Я сел на пустую лавку у подъезда, чиркнул спичкой и прикурил. Дым закружился в воздухе, а я машинально вызвал такси через приложение. Главное – не думать о том, что произошло. Если я снова погружусь в этот яд, гнев вспыхнет так, что я не смогу удержаться: поднимусь и впишу Юле по первое число. Сейчас надо просто курить и ни о чем не думать.

Таксист привез меня к пивной «BeerHouse» – старое проверенное место. Здесь всегда все на уровне: и пиво приличное, и рыба свежая, и цены демократичные. Интерьер простой и понятный: деревянные столы и стулья, бармен и пиво. В пивной было людно, гомон голосов, телек на стене транслировал футбол, в воздухе запах вареных раков. Взял себе кружку темного портера и сушеную воблу. Нашел столик в самом углу, под лестницей на второй ярус.

Я осушил кружку за несколько глотков. Приятная горечь пива оставалась на языке, а градусы проникали в кровь. Я медленно потянулся за рыбой и начал ее чистить, погружаясь в мысли, которые не отпускали. Гнев все еще сидел внутри, как зверь в клетке, но уже более контролируемый, более тихий. Вокруг жизнь кипела, кто-то громко разговаривал, кто-то смеялся, но это меня не касалось. Здесь, в этом закутке под лестницей, я был наедине с собой и своим мраком.

Думал ли я о разводе с Юлей? Конечно, и не раз. Но каждый раз, когда эта мысль всплывала в голове, я осознавал, что, несмотря на все, я ее люблю. Да, эту дуру. Развод означал одно: мне придется жить на улице. Еще и в долгах. Вся ипотека за нашу квартиру на мне, а вот квартира полностью оформлена на Юлю. Теперь мне это кажется глупостью. Но тогда, сразу после свадьбы, когда мы брали ипотеку, я даже представить себе не мог, что мы дойдем до такого. Я доверился теще, которая настояла на такой схеме: ипотечный договор на мне, квартира на Юле. И теща имела полное право диктовать правила, ведь она вложила четыреста тысяч на первоначальный взнос. Доверился. Молодой был, дурак, влюбленный по уши. Теперь локти кусаю, но что поделать – назад не повернуть.

Юля – полноправный владелец квартиры и может выставить меня на улицу в любой момент. Порой я чувствую себя съемщиком собственной квартиры, только вместо арендной платы я вношу ипотечный платеж. Попал как кур в ощип.

Единственная отдушина в этом всем – моя дача. Вот она точно моя, никто не сможет ее у меня отобрать. Купил ее, продав отцовскую иномарку. Авто было единственным напоминанием о родителях. Они ушли из жизни много лет назад. Дача – это мое место, и в нем я могу спрятаться от всего этого мрака.

Допив свою кружку, закусил воблой и почувствовал, как начинаю понемногу приходить в себя. Скандал с Юлей отступал, как набежавшая волна, медленно уходящая вниз. Официантка с неимоверно шикарной попой принесла мне вторую кружку пива, и я осознал, что, пожалуй, именно сейчас мне становится немного легче.

К черту семейные разборки. Портал. Я вытащил телефон и начал искать нумизмата. Нашел довольно быстро. Всякие объявления о продаже советских банкнот затесались на одном из сайтов, где торгуют всем подряд. Я даже не подозревал, что столько людей все еще сбывает старые деньги.

Одно объявление привлекло внимание:

«Банкноты СССР в пачках 1961–1991 гг. В каждой пачке 100 банкнот. Деньги настоящие, с водяными знаками. Состояние разное, из оборота. Цена за 1 пачку – 330 рублей». В ассортименте были рубли номиналом 1, 3, 5, 10 рублей. Я прикинул и решил не скупиться. Возьму по пачке, заплачу всего чуть больше полутора тысяч. Итог? У меня будет 1900 советских рублей. Отбил в ЛС сообщение, когда можно забрать.

С деньгами вопрос решился. Что теперь? Одежда. Когда доберусь до другой стороны, куплю себе что-нибудь нормальное. А потом? Потом – что угодно. Весь мир передо мной открыт. Захочу – в ресторан. А может, взглянуть на молодых родителей? От этой мысли защипали глаза, в горле появился тяжелый комок. Глотнул пива – отпустило. Могу остановить такое зло! Могу предотвратить аварию на Чернобыльской АЭС. Могу остановить Чикатило. Много чего могу.

Я вышел на улицу покурить. Чернобыль… Да, с этим я, наверное, загнул. Кто мне там поверит? Хотя… А вдруг?

Через пару часов я вернулся домой. Не сказать, что совсем пьян, но слегка шатало. Юля плескалась в ванной, шумела вода, как водопад. Я прошел в спальню, сбросил одежду, завалился на кровать. Завтра на работу. Ах да, работа.

Но мысли о той стороне не отпускали.