На то, чтобы прийти в себя, потребовалось несколько дней. Мир словно рассыпался на осколки, и потребовалось время, чтобы собрать их обратно. Дача, баня с обжигающим паром, утренняя рыбалка, когда туман стелется над водой, как призрак, и пробежки по растрескавшемуся от жары асфальту – вот лекарство от реальности.

К концу недели я чувствовал себя почти новым. Как новенький рубль, отчеканенный на монетном дворе – блестящий и звенящий. Даже перед женой не пришлось оправдываться за разбитую физиономию. Юлька, словно по заказу, укатила к теще в соседний город – на целую неделю.

«Удобно», – подумал я с циничной усмешкой.

Затем я занялся магазином. Пока я зализывал раны, Карен, хозяин помещения, не сдал его никому другому. Видимо, ждал именно меня, как ждет путник спасительный оазис в пустыне. В юридической конторе, где пахло пылью и старыми бумагами, мы подписали договор аренды. Я перевел деньги за первый и последний месяц на его счет и получил ключи.

Дальше – косметический ремонт. Помогал мне Санек, тот самый, с которым мы якобы чинили машину в его гараже.

– Что с рожей? – спросил он, едва переступив порог моего будущего магазина.

– Гопники, – ответил я, почти не соврав. Я закрыл за ним дверь.

Саня больше не задавал вопросов о происхождении моего фингала и царапины на щеке. Он бросил взгляд на ящик пива, скромно примостившийся у стены. Банки, слегка запотевшие, манили.

– Допинг?

– Допинг, – кивнул я.

Я поставил на подоконник старенькую колонку и включил тяжелый рок. Дальше – побелка потолка, покраска стен, опустошение пивных банок во время работы… Странное сочетание, но, как ни странно, одно другому не мешало. Скорее, наоборот. Под звуки гитарных запилов и пива работа шла быстрее и веселее. Словно мы не делали ремонт, а колдовали над созданием нового мира. СССР. Или, по крайней мере, нового магазина.

Работа спорилась, и мы управились за полтора дня. Затем – оформление разрешения на открытие продуктового магазина. Увы, от беготни по инстанциям никуда не деться. Бюрократическая машина, скрипя и лязгая, принялась перемалывать мои нервы. В налоговой я получил документ об открытии индивидуального предпринимателя. Звучит солидно, но на деле – еще одна бумажка в бесконечной стопке.

На барахолке, где торговали всяким старьем, от которого нормальные люди давно бы избавились, я разжился парой подержанных холодильников-витрин. Они были настолько старыми, что казалось, их выкопали из-под земли, как скелеты динозавров.

Арендовав видавший виды фургончик, я прихватил Саню, и мы отправились на оптовую базу – в царство коробок, мешков и прочей снеди. Закупились ходовыми продуктами – колбаса, макароны, крупа, консервы. К концу дня все это богатство уже хранилось в моем магазине. Скоропортящиеся продукты – молочка, куриные окорочка – отправились в объятия холода, в те самые допотопные холодильники.

Вечером я заглянул на электронный аукцион. Борьба за паспорт СССР разгоралась не на шутку. Мой конкурент выкатил новую сумму в 9000 рублей. Недолго думая, я предложил 9500. Этот паспорт должен быть моим! До конца торгов осталась неделя. Что ж, повоюем!

Новый день принес новую суету. Привез в магазин прилавок. Простой, без изысков, из дерева, тяжелый и массивный. Именно то, что нужно. Мы с Саней поставили его у стены, а к ней прикрутили деревянные полки, точь-в-точь копируя интерьер того самого гастронома. Осталось найти старые весы с гирьками и прикрутить к потолку вентилятор, чтобы гонял воздух. Я встал на пороге помещения и окинул взглядом интерьер. Да, почти как там. Почти… Но чего-то все равно не хватало. Возможно, запаха вареной колбасы и вечно недовольной продавщицы за прилавком.

Потом занялся вывеской. Вернее, это была не вывеска, а так, набор букв, заключенных в грубый металлический короб, с тусклыми, как у старого фонаря, лампами внутри. «Гастроном». Буквы должны были гореть кислотно-красным. Я собирался повесить эту штуковину над крыльцом – как маяк для ностальгирующих душ. Сейчас она лежала на прилавке, холодная и безжизненная. Я принялся за провод – спутавшийся, как мысли перед сном. Саня принес удлинитель. Нужно было проверить, загорятся ли эти буквы вообще или так и останутся мертвым грузом.

Включив удлинитель в розетку, Саня вернулся ко мне, отхлебнул из помятой жестянки пива и, глянув на меня, спросил:

– Слушай, а почему именно «Гастроном»?

– Ну… просто, – ответил я, пожав плечами. – Почему бы и нет?

– Не думал, что ты по совку угораешь.

– Пытаюсь креативить, – уклончиво ответил я. – К тому же хочу продавать эксклюзив: колбаса, кефир, конфеты – по вкусу как тогда, в СССР…

Саня усмехнулся.

– Откуда ты знаешь, какой был вкус у колбасы в СССР?

– Натуральный. А не вот эта вот химия.

– Базара нет. Но где ж ты сейчас возьмешь натуральную колбасу?

– Есть места…

Наконец-то размотав проклятый провод, я воткнул вилку в удлинитель. В ту же секунду буквы вспыхнули красным светом «Гастроном». Работает.

– Частник, что ли, какой? – Саня не отставал.

– Да.

– Ну, тут есть один нюанс, – протянул Саня, и в его голосе послышалось что-то недоброе. – А документики у него на изделия имеются? Я про то, что продукцию он производит официально или так, по-тихому, для своих?

Холодок пробежал по спине. Я сделал большой глоток пива – горький вкус разлился по языку.

– Для своих.

– Тогда готовь бабки на штрафы, – отрезал Саня. Его голос звучал теперь как приговор. – Кто-нибудь траванется, тебя по судам затаскают.

А Саня, как всегда, оказался прав. У него это, знаете, профессиональное – лучше всех все знать. Не зря же он таксистом работает. Ему бы страной управлять, ага.

Как я раньше об этом не подумал? Ну, о документах на продукцию? Словно пелена какая-то на глазах была. Как минимум для продуктов из СССР нужна хоть какая-то этикетка. С обязательным указанием состава, калорийности и прочей ерунды, которой в советское время никто особо не заморачивался. Еще срок годности нужно перебить… А еще накладные, сертификаты качества, заключения СЭС… и прочее, прочее, прочее. Целая гора бумаг, способная похоронить под собой любое, даже самое гениальное начинание. М-да, дела…

– Черт! – пробормотал я себе под нос. – Совсем об этом не подумал.

– Может, у твоего частника документы есть? Ты спроси, – посоветовал Саня.

Я выдернул провод из удлинителя – «Гастроном» погасло, будто надежда – и вздохнул.

– Спрошу, – буркнул я в ответ.

Настроение как-то резко упало. Держалось оно, в общем-то, чтобы окончательно не упасть ниже нижнего, только на новых порциях пива. Ну, хоть день выдался солнечный и теплый, настоящая жара – все +34.

Я притащил стремянку к крыльцу, зажал в зубах несколько желтых шурупов, как это делают плотники, и полез наверх, прикручивать вывеску. Саня, будто тень, забрался следом. С помощью дрели я прихватил вывеску по краям, чтобы она держалась и чтобы моему другу не пришлось все это время стоять и ее поддерживать.

– Все, Сань, можешь идти, – сказал я.

Он слез вниз и ушел в магазин, а я остался наверху, продолжая прикручивать вывеску и попутно размышляя, как же мне провернуть эту историю с продуктами из СССР. Открыть фиктивное производство? Напечатать этикетки на цветном принтере? Подделать дату изготовления? Риск? Конечно, риск. Но, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанское. Или, в моем случае, не торгует «той самой» колбасой.

Если не будет продуктов из СССР, какая тогда изюминка в моем магазине? Никакой. Кроме интерьера, конечно. Но интерьером сейчас мало кого удивишь. Разве что совсем уж диких людей, не видевших ничего, кроме собственных четырех стен. А вот качественными продуктами – это другое дело. Это может сработать. Но торговать едой из СССР я буду на свой страх и риск. А этого мне категорически не хотелось. Вдруг действительно попадется испорченная колбаса, а мой покупатель отравится? Тогда суд, штраф – это как минимум. А то и уголовка прилететь может. И тогда уже не до бизнеса будет. Выходит, торговля продуктами из СССР – совсем не вариант. Никак.

Что же мне теперь делать? Чем привлечь покупателей? Чем?

Если не привлеку покупателей, не будет торговли, не будет денег. Каким макаром мне закрывать кредит на квартиру и второй кредит, взятый на открытие этого проклятого магазина? А еще за разбитое авто расплатиться надо… Вот же…

Я взял новый шуруп, прижал его пальцем к пластмассе под буквой «О». Граненый кончик вошел на чуть-чуть. Держится. Теперь нужно отпустить палец и поднести дрель. В этот момент налетел порыв теплого ветра, стремянка качнулась, и я, будучи, скажем так, не совсем трезвым, полетел вниз.

Грохот. Я сел на задницу, потирая ушибленный бок. Неприятно, но терпимо. Сверху на голову упал шуруп, звякнул рядом со мной о тротуар и откатился ко мне. Я тихо выругался. Ну вот, угораздило навернуться!

– Серега, ты в порядке? – донеслось из магазина.

– Ага! – крикнул я.

Подняв шуруп, я попытался встать, но тут же снова сел. Меня осенило! Есть выход! Ньютон открыл закон всемирного тяготения после того, как ему на голову упало яблоко. А мне на голову упал шуруп. Желтый шуруп. Желтый… почти золотой.

Золото. Меня спасет золото! Я рассмеялся. Рассмеялся от внезапно осенившей меня гениальной идеи. Суть ее заключалась вот в чем: покупать здесь, в нашем времени, советские деньги – они сейчас стоят сущие копейки, как фантики. А в СССР, куда я собираюсь отправиться на днях, на эти деньги закупать золото: серьги, кольца, цепочки… Драгоценные украшения тоже можно. И, вернувшись обратно, продавать это добро в ломбарды. А золото в нашем времени и прочие побрякушки стоят совсем не копейки. Совсем другие деньги! Черт побери! Да это же настоящая золотая жила! Почти в прямом смысле!

Как рукой сняло остатки хмеля. Я мгновенно протрезвел.

Если все пойдет как надо, я смогу закрыть оба кредита. Еще за разбитую машину расплачусь. И смогу закупить товаров на оптовой базе – по-настоящему, с размахом. Да много чего смогу! И вообще, зачем мне тогда магазин? Для души, ага. Надо же будет как-то легализовать доход. Я стану миллионером!

Пара дней, и возня с магазином, эта бессмысленная, на первый взгляд, суета, подошла к концу. Все разрешения были получены. Конечно, не без скрипа, не без нервотрепки и, разумеется, не без определенных финансовых потерь. Куда ж без них в нашем мире? Бумажки, печати, подписи – целый квест, достойный пера какого-нибудь фантаста. Товары, словно солдаты на плацу, выстроились на полках. Даже продавец появился – восемнадцатилетняя Таня, родственница Санька. Девчонка юная, глаза горят, но пока еще не ясно – от энтузиазма или от страха перед неизвестностью. Большую зарплату я ей не обещал. Да и откуда ей взяться, этой большой зарплате, на старте-то? Но студентке, которой нужно было чем-то занять себя на летних каникулах и немного подзаработать, много и не требовалось. В общем, ровно в девять ноль-ноль двери магазина распахнулись, выпуская наружу запах свежей краски и запуская внутрь первых, еще не совсем понимающих, куда они попали, покупателей.

Вернулась Юлька. Разумеется, не одна, а с тещей – Тамарой Павловной. Эта парочка, будто два спутника на орбите, снова оказалась в пределах моей досягаемости. Я, как добропорядочный зять – роль, которую приходилось играть все чаще, – отсидел с ними за столом пару часов. На вопрос «Что с лицом?», ответил, мол, дворовая шпана напала.

К открытию магазина и жена, и теща отнеслись… даже слишком благосклонно. «В добрый путь, лишь бы деньги были», – эта фраза звучала как заклинание, как попытка отвести беду. Ко всем моим неприятностям, которые обрушились на меня в последнее время (про СССР я не говорил), Тамара Павловна отнеслась… философски. С высоты своего жизненного опыта, видимо. Сказала что-то вроде: «Жизнь – это зебра, за черной полосой обязательно следует белая». Даже Юлька немного потеплела ко мне. Наверное, теща провела с ней воспитательную беседу. Шепнула пару слов, чтобы та поумерила свой пыл. Чтобы не добивала и так уже потрепанного жизнью человека. В общем, все было относительно спокойно.

Прикрывшись благовидным предлогом – мол, нужно заскочить в магазин, проверить, как там дела, – я схватил с тумбочки ключи от своей «девятки» и рванул было на дачу, но Юля предложила скрыть тональным кремом мой фонарь. Пять минут около зеркала в ванной, ловкие движения жены, и синяк стал почти незаметным. А если учесть, что гематома спала пару дней назад, то моя физиономия теперь выглядела прилично.

Пока я несся по трассе, в голове крутился тщательно выстроенный план. Сегодня – день «икс». День пробной закупки золота! Ведь не зря же в багажнике лежит черная спортивная сумка, набитая советскими рублями – ровно 105 тысяч. Целое состояние по тем временам.

Дело в том, что на днях, пока я возился с магазином, между делом просматривал сайты объявлений. И вот удача – в соседнем городке Кропоткине нашелся нумизмат, у которого, судя по объявлению, была целая сокровищница советских банкнот. Недолго думая, я сорвался туда при первой же возможности – до Кропоткина всего-то семьдесят километров, ерунда. После этого я объездил еще несколько коллекционеров, и, надо сказать, не зря – вернулся не с пустыми руками. Теперь у меня была целая сумка советских денег.

А теперь немного математики. В 1977 году грамм золота стоил примерно 15 рублей. Значит, на 105 тысяч я смогу приобрести… сейчас посчитаем… получается 7 килограммов золота 585-й пробы. Впечатляет, правда? А после сдачи этого богатства в ломбард нашего времени прибыль составит… около 28 миллионов рублей! Ладно, будем реалистами, отнимем 23 тысячи, которые я потратил на покупку советских дензнаков. Итого чистая прибыль – 27 миллионов 977 тысяч рублей! Неплохо, очень даже неплохо! Главное, чтобы все получилось, как задумано. Игра стоит свеч!

И еще один момент: я купил у одного из нумизмата черную шапку-ушанку. Сколько можно морозить уши?

Приехав на дачу, я переоделся в привычное пальто, брюки и зимние ботинки. Словно собирался не в прошлое, а на обычную зимнюю прогулку. Из сумки достал шестьдесят тысяч рублей, сложил их в обычный пакет из «Пятерочки» – не тащить же с собой дипломат, в самом деле. Получился такой увесистый сверток. Его я решил спрятать на перекладине в сарае. На всякий случай. Вдруг портал решит закрыться? Но, конечно, надеялся, что этого никогда не случится.

Телефон и наручные часы оставил на столе. Еще в прошлый раз усвоил – никаких современных устройств с собой брать нельзя. Данный урок я выучил на отлично. Шапку-ушанку взял в одну руку, сверток с деньгами – в другую и, глубоко вздохнув, шагнул в портал. В неизвестность. В прошлое. В надежде на светлое будущее. Или, по крайней мере, на неплохую прибыль.

На той стороне, в прошлом, занималась заря. Небо на востоке окрасилось в бледно-розовые тона, словно кто-то разлил там разбавленную акварель. Деньги – ту часть, что была предназначена для черного дня, – я надежно спрятал в тайнике. Оставил себе на текущие расходы пять тысяч рублей – сумма по меркам СССР очень приличная. И двинулся в город.

Мороз стоял лютый. Все вокруг трещало, как свежий огурец, который вот-вот расколется под ножом. Снег искрился и скрипел под ногами, будто кто-то рассыпал по тротуару мелкий бисер. В воздухе висела легкая дымка, а из вентиляционных шахт на крышах домов валил теплый пар. На почти пустом автобусе – видимо, еще слишком рано – я добрался до центра. Нашел ювелирный магазин. Пришел как раз к открытию.

Это было одноэтажное здание с большими, почти во всю стену, окнами. На крыше красовались огромные ярко-зеленые буквы: «ЮВЕЛИРНЫЙ РУБИН». Рядом с магазином стояла огромная наряженная елка с красной звездой на верхушке. Огромное крыльцо, такое обычно бывает у дворцов культуры, было припорошено снегом. Поднявшись по ступеням – словно по ступеням истории, – я решительно направился к двери.

Переступив порог, замер, огляделся. Все здесь дышало Советским Союзом. Аскетизм, простота, функциональность – ничего лишнего. Интерьер почти как в обычном продуктовом магазине, разве что прилавки выглядели посолиднее, на полу блестел свеженатертый паркет, а освещение было ярче – не то что тусклые лампочки гастронома. Вдоль стен тянулись деревянные витрины, за стеклом которых поблескивали драгоценности. Под потолком висела массивная люстра с хрустальными подвесками или что-то вроде того. Свет лился яркий, праздничный. В воздухе витал странный запах – то ли коньяком пахло, то ли свежей газетой. Или и тем, и другим одновременно. Необычное сочетание.

За кассой стояла женщина в строгом темно-синем платье с белым кружевным воротничком. Светлые волосы были тщательно накручены, лицо белое от пудры, губы ярко накрашены красной помадой. На шее красовалось украшение – нитка белых бус.

– Доброе утро, – сказал я, снимая шапку-ушанку.

– Доброе утро, – ответила продавщица поставленным голосом, как у диктора или актрисы. Она оценила меня быстрым, профессиональным взглядом. – С Новым годом вас!

Глаз у нее был наметан. Раз-два – и она уже примерно представляла, кто перед ней стоит – человек состоятельный или так, зашел погреться.

– И вас, – ответил я после небольшой паузы.

Подошел к прилавку, где лежали обручальные кольца. Женщина тут же оказалась рядом. Словно телепортировалась.

– Что-то конкретное присматриваете?

– Присматриваюсь, – уклончиво ответил я.

– Нет, это вам вряд ли подойдет, – сказала она, бросив взгляд на мое обручальное кольцо.

Ну да, заметила. Куда ж денешься.

– Вот тут у нас серьги – в виде полукругов, капель и листочков, – она переместилась к соседнему прилавку. – Цена – от тридцати рублей.

Я последовал за ней. Выбор был неплохой, но все какое-то простое, незатейливое. Не больше пары граммов золота в изделии. Если брать такое, придется делать сотни ходок. А это совсем не вариант.

Я слегка поморщился:

– Мне бы что-нибудь посолиднее…

– Посолиднее у нас – золото с драгоценными камнями, – указала на другой прилавок. – Кольца с рубинами, бриллиантами…

Продавщица подошла к прилавку рядом с кассой. Я не отставал. Окинул взглядом товар. Вот здесь уже было на что посмотреть. Тонкие кольца с мелкими красными камушками и массивные перстни с крупными, насыщенного цвета рубинами. Граммов пять золота, не меньше.

– Что за камни? – уточнил я для приличия.

– Рубин, яшма, агат, – перечислила продавщица.

– Какая проба?

– Пятьсот восемьдесят пятая.

– Сколько граммов?

– Смотря что вам нужно.

– Вон то кольцо рубином. Это же рубин? – Я указал на самое массивное украшение.

– Рубин, – кивнула она. – Пятьсот восемьдесят пятая проба. Пять граммов золота.

– Почем?

– Сто рублей.

Я быстро прикинул в уме. Должно быть около семидесяти пяти. Хм…

– А что так дорого?

– Это же драгоценный камень, молодой человек, – с легким укором ответила продавщица. – У нас тут есть варианты и для студентов. Может, вам…

– Беру, – перебил я ее.

Она посмотрела на меня, словно я был последним клиентом в ее жизни. Глаза ее цеплялись за мои руки, за одежду, лицо – она искала во мне слабину, признак того, что я зря зашел сюда, что у меня нет денег на весь этот блеск под мутным стеклом. Но я не дрогнул, подался вперед и повернулся в сторону витрины:

– И еще вон то кольцо с бриллиантом, золотую цепочку, часы и…

Слова звучали привычно, как будто я делал это уже сто раз. Но где-то в темноте черепа, типа лампочки в запертой комнате, вспыхнула мысль: «А что для Ани? Новый год скоро. Подарок нужен». Ее образ проплыл перед глазами, теплый, яркий, с легкой улыбкой.

Мои глаза скользнули по рядам украшений. Задержался на кольце с рубиновой розой. Оно выглядело так, будто было создано специально для нее. Только была одна проблема: я не знаю ее размера. И что тогда? Притащу кольцо, а оно не налезет?

Серьги. Да, серьги – другой разговор. Я остановился на одной паре: золотые, цветочные, с зелеными камнями.

– И вон эти серьги. Что за камень? – спросил я.

– Изумруд.

Ну да, как же я сам не догадался. Я кивнул, давая понять, что буду брать.

Итог: купил 15 граммов золота с драгоценными камушками (часы и серьги не в счет). Отдал за все 246 рублей. На своей стороне выручу за все это добро около ста тысяч. Я хорошо чувствовал их вес в кармане, сладкий и тяжелый.

Сталкер, да. Пру хабар через другие миры. Неплохо для первой ходки.

Вышел из ювелирного с легким приливом эйфории, которое, впрочем, тут же начало таять. Этот взгляд продавщицы… он меня не отпускал. Зависть, да, это было понятно. Еще что-то там плескалось, темное, как мутная вода в старом колодце. Ненависть? Или злость?

Черт ее дери, да я бы и сам так смотрел. Только что я выложил на прилавок сумму, которой ей, наверное, хватило бы на два месяца жизни, а то и больше. Продавщицу явно муж такими подарками не балует. Откуда у него такие деньги? Или, может, мужика-то у нее вовсе нет.

Вдохнув морозный воздух, я постарался выбросить эти мысли из головы. Теперь у меня была задача, простая, как выстрел в упор: заскочить к Ане, вручить серьги, да и домой.

Телефонный автомат был где-то в двух кварталах отсюда. Кажется. Я свернул за угол, проваливаясь ботинками в снег. Тротуар забыли почистить.

Телефонная трубка пахла чужими руками. Несколько гудков, щелчки. Наконец, голос Аниного отца – сухой, будто кто-то натянул проволоку:

– Одну минуту.

И вот ее голос. Теплый, живой, как солнечный луч, пробившийся через щель в занавеске.

– Ты куда пропал? – спросила она, и в ее голосе была тревога, такая тихая, но ощутимая.

– Дела… Хочу зайти к тебе на пять минут. Не помешаю?

На той стороне линии Аня молчала чуть дольше, чем обычно. Будто пыталась что-то взвесить, прикинуть. А может, это просто помехи.

– Ну не знаю… Родители будут дома, – наконец сказала она. Потом, как будто вспомнив что-то важное, добавила: – Кстати, с Новым годом тебя!

– И тебя… – отозвался я на автомате. – Какое сегодня число? Совсем заработался.

– Тридцать первое.

– Вот как, – хмыкнул я, бросив взгляд на карман, где лежали серьги. Они как раз будут кстати. – А когда родителей не будет дома?

– Сереж, ты с луны свалился? Сегодня же Новый год! Все будут дома. Еще и гости придут. Бабушка с дедушкой. Друзья родителей.

– Ну да, точно, – пробормотал я. – Тогда в подъезде постоим. Пять минут. Хорошо?

На этот раз пауза была долгой, как затишье перед бурей. Я почувствовал, как телефонная трубка нагрелась в руке, будто собиралась взорваться.

– Ань, ты тут?

– Ладно, хорошо. Только пять минут! Во сколько придешь?

Так. Так-так-так. Носить полные карманы золота по городу – идея так себе. Надо смотаться к себе, спрятать хабар. На даче. А еще прикупить нормальной одежды. Эта после всех моих приключений выглядела так, будто ее вытащили из-под грузовика. Заявиться к Ане в таком виде под Новый год – преступление.

– В четыре, – сказал я. – Нормально будет?

– Да. Приходи.

– А который час?

– Около десяти.

– Точно? Мне надо часы поправить.

Я уже вытащил их из кармана, ощутил их холод в руке.

– Без четверти десять, – ответила Аня.

Я тут же подвел стрелки, защелкнул ремешок на руке.

– Тогда пока. Буду ровно в четыре.

– Пока, – ответила она, и линия оборвалась с тихим щелчком.

Снаружи все было серо. Морозный воздух врезался в лицо, будто кто-то невидимый схватил тебя за уши ледяными пальцами. Дальше был портал. Эта штука всегда казалась мне живым существом, и я не мог избавиться от ощущения, что он терпит меня с неохотой, словно нерадивого квартиранта. В темных, будто пропитанным чем-то вязким объятиях портала я задержался лишь на миг, а потом он буквально вышвырнул меня на пыльный пол чердака.

Бум! Приземлился я на доски. Приподнявшись на локте, я глянул на портал и пробормотал:

– Ага, спасибо, как всегда, с ветерком!

На долю секунды мне вдруг подумалось, что он мог влиять на мою жизнь. Негативно. Ведь с его появлением в моей жизни началась эта череда неприятных событий. Начиная от сокращения на работе, заканчивая приключениями на той стороне и ухудшающимися отношениями с женой. И куда это все может меня привести в конечном итоге? Но лишь на миг эта мысль мне казалась здравой. А потом подумал: «Но ведь бред полный! Как он может влиять на мою жизнь? Это невозможно. Все дело во мне».

Золото я оставил на даче, все, кроме сережек и часов. Сережки остались в кармане – маленький груз, но важный. Снова вернувшись в СССР, я сразу направился в магазин одежды. Тот самый, где когда-то покупал свое пальто. Честно говоря, я сомневался, что в канун Нового года он будет работать, но удача в тот день, казалось, решила стать моей спутницей. Магазин оказался открыт.

Там я, как говорится, упаковался с головы до ног. Сорил деньгами. Бежевый костюм и брюки под стать ему – «шик моды наступающего 1978-го», как уверяла продавщица. Белая рубашка. Новенькие зимние ботинки, наконец-то по размеру. И еще один важный штрих – спортивные штаны. На таком морозе в одних брюках гулять – все равно что прыгнуть в прорубь. А на десерт – бежевое зимнее пальто. Оно было самым дорогим в магазине, висело прямо у входа, словно трофей. Продавщица нехотя сняла его с вешалки, но когда я его надел, даже она смягчилась: пальто сидело как влитое, будто шили специально для меня. Правда, и цена на него была соответствующая – 185 рублей. Красота, как известно, требует жертв, и зачастую финансовых.

Выйдя из магазина, я держал в руках бумажный сверток с новой одеждой. Морозный воздух щипал лицо, но я почти не замечал этого. В ближайшем дворе нашел подъезд, поднялся на последний этаж и переоделся во все новое. Старую одежду оставил там же, сложив аккуратной стопкой на подоконнике. Сунул сережки в карманы нового пальто.

Глянул на часы. 15:39. Выходя из подъезда, я поправил на голове шапку-ушанку, убрал уши. Затем направился к остановке. Желтый автобус ехал по обледенелой дороге, тяжело дыша на каждом повороте. Внутри было тихо, только шелест шин и редкие всхлипы двигателя нарушали звенящую зимнюю пустоту. Полупустой салон казался слишком просторным для своих пассажиров – каждый из них был словно в своем пузыре, отгороженный от всех невидимой стеной.

Я сидел у окна, смотрел на улицу и пытался ощутить это самое чувство – то самое, что люди называют духом Нового года. Чувство, которое почему-то всегда кажется чем-то призрачным, ускользающим. Поначалу мне казалось, что это бесполезно, но потом… потом оно пришло. Осторожно, как легкий шорох, как холодный воздух, что просачивается в щели.

Праздник был здесь. Я чувствовал его. Не в ярких огнях и украшениях, как у меня дома. Здесь не было гирлянд, свисающих с каждого окна, не было неоновых вывесок, истекающих кислотным светом. Здесь не было пластиковых Санта-Клаусов, которые ухмыляются, как демоны в костюмах. Ничего этого здесь не было. И все же он был. Он был в морозном воздухе, в легком скрипе снега под редкими шагами, в узорах на окнах, что оставил ветер. Праздник скользил по ветвям деревьев, кружился вместе с вихрями снега, проникал в щели между домами, застывая там, как тень.

Не то что у меня дома. Там Новый год пихали тебе прямо в лицо, как горячий, расплавленный сахар. На каждом шагу – гирлянды, вывески, Санты, скидки. Из каждого экрана – улыбающиеся лица, слишком яркие, ровные. Силиконовые. Они говорят тебе, что это Новый год. Улыбайся. Радуйся. Танцуй. Пей. Но что-то ломается внутри, когда тебе пихают праздник в рот до такой степени, что он начинает казаться ядом.

Слишком много вкуса убивает вкус. Слишком много праздника убивает праздник. Ты уже не хочешь праздновать. Ты хочешь напиться, чтобы забыть этот липкий, кричащий праздник, который лезет в глаза, ужи, в мозг. Чтобы навсегда вычеркнуть из памяти очередной прошедший дерьмовый год.

А здесь, на этих улицах, все было иначе. Праздник не кричал. Он был холодным, тихим, пронзительным. Он не улыбался тебе, ну разве что слегка. Он смотрел прямо в душу и дышал вместе с тобой. Он ощущался в самих костях. Как тогда, в детстве, когда предчувствие Нового года начинало бродить в крови за две недели до того, как часы отбивали двенадцать. Помните? Вот оно волшебство – настоящее, живое, и я оказался в его гуще. Это не пластиковый, не силиконовый Новый год. Это был тот самый, с хрустящим снегом под ногами и ледяным воздухом, из-за которого щеки пылали огнем.

Ее подъезд. Ее этаж. Часы показывали 15:55. Глухой звук разнесся по лестничной клетке. За дверью послышались шаги – быстрые, торопливые. Она.

Щелчки замка. Дверь распахнулась, и Аня юркнула в подъезд, прикрывая за собой дверь. В темно-зеленом платье, черных колготках и домашних тапочках. Накрашена, волосы уложены. При полном параде. Внизу у меня все стало наливаться тяжелой ртутью.

Спустились на пролет между этажами. Неловкое молчание. Надо как-то начать. Я запустил руку в карман, сжал в кулаке серьги.

– Хорошо выглядишь, – сказала она. – Как будто у тебя сегодня самолет. Это так в Москве одеваются?

– Нет, – усмехнулся я. – У вас в Армавире.

– Твой синяк прошел.

– Это просто пудра. Гематома спала, но под глазом все синее, как в детской раскраске. Ты тоже хорошо выглядишь.

Аня застенчиво отвела взгляд.

– Спасибо.

Сжал серьги еще сильнее. Сейчас. Достал, раскрыл перед Аней ладонь.

– С Новым годом!

Она уставилась на них, впала в ступор.

– Ой, Сереж… не надо было… – пролепетала.

– Нормально. Не знал, что тебе еще подарить.

Аня осторожно взяла серьги и стала рассматривать.

– У меня никогда не было сережек…

– Все когда-то бывает в первый раз.

– Спасибо тебе огромное! Только… только у меня для тебя ничего нет. Неловко-то как!

– Ничего и не нужно. Это не главное.

Насмотревшись вдоволь, Аня сжала серьги в ладошке и опустила руку. Бросила взгляд в окно, в глазах промелькнула тень. Я не смог распознать, что это. Печаль? Стыд?

– Прости, что в подъезде. Просто родители дома. Будут вопросы. Они у меня такие. С ними трудно все, – пролепетала Аня, оправдываясь.

– Понимаю. Я не в обиде.

Помолчали. Аня жила между взглядом мне в глаза и в окно. Я же смотрел на нее в упор. Медленно растворялся в ней. До чего же она красива!

– Сереж, он тебя ищет.

– Кто?

– Валентин.

– Ну и пусть. Забудь.

– Нет, Сереж! Все серьезно. У него связи. Его отец… он влиятельный. Я боюсь за тебя.

– И что он мне сделает?

В ответ Аня лишь пожала плечами.

– Что-нибудь плохое.

– Разберусь. Не думай об этом. По крайней мере не сейчас. Новый год же.

Хлопнула подъездная дверь. Аня вздрогнула и прошептала со страхом в голосе:

– Ой, кажется, отец!

– Отец?

– Мама его отправила в магазин. Не думала, что он так быстро… Пойдем наверх?

Но мы не успели даже тронуться с места. Отец поднялся на наш этаж быстро, поднимался он через одну ступеньку. В отличной физической форме. Даже не запыхался. Мое кольцо! Одним движением я снял его с пальца и спрятал в карман.

Немая сценка у окна: я смотрел на него, он – на меня, Аня – куда-то в сторону, щеки у нее горели. У него аккуратная стрижка, волосы набок, черные усы, начисто выбрит. Взгляд – добрый, умный, изучающий, внимательный… Лицо самое обычное. Даже не скажешь, что он работает в милиции. На нем простая черная куртка на пуговицах, брюки и неброские туфли, синяя шапка с белой надписью «ДИНАМО». В руке – авоська с продуктами и бутылкой водки.

– С наступающим, молодежь! – сказал отец, улыбнувшись чему-то.

– И вас с наступающим. Счастья и добра в Новом году, – проговорил я первое, что пришло в голову.

– Вы тот самый друг по курсу? Голос просто знакомый.

И память у него отменная. Один раз поговорили, а запомнил.

– Да. Это я звонил, – ответил я.

– Николай, – протянул мне руку. Его взгляд прямой, мне в глаза.

– Сергей.

Рукопожатие. Его рука приятная. Сухая и твердая. Я тоже смотрю на него прямо. Не прячу взгляда, мне скрывать нечего. Ну, кроме того, что я бежал от патруля, начистил морду сыну секретаря горкома и собираюсь скупать золото в промышленных масштабах, вбрасывая в экономику СССР лишние деньги. Конечно, эта сумма мелочь для мощной экономики СССР, но все же факт остается фактом. Можно считать, что веду подрывную экономическую деятельность.

– Пошли в дом. Добро пожаловать к столу.

– Он уже уходит, пап, – сказала Аня едва слышно.

– Да, уже, – подтверждаю.

– На пять минут. Мать как раз стол накрыла. Мы же в четыре собирались садиться? Старый новый год проводить.

Аня кивнула.

Что? В четыре? Зачем тогда она согласилась на это время?

Я колебался с ответом. Аня – тоже. Николай взял все в свои руки.

– Пошли, пошли. Я не кусаюсь.

И потянул меня за локоть за собой. Напоследок я бросил взгляд на Аню, сложил губами: «В четыре?» В ответ она пожала плечами. Взгляд виноватый.

Миг, и я уже в прихожей. Снял пальто, повесил на вешалку. Николай ушел на кухню. Мать гремела тарелками в гостиной. Аня провернула замок.

– Я мог прийти раньше. В четыре за стол? – прошептал я ей.

– Прости. Они решили сесть в четыре после твоего звонка, – шепотом ответила Аня.

Вот дела.

Я снял ботинки, прокручивая в голове, как сложится дальше этот день. Что будет за столом? Допрос? Или непринужденная беседа? Ведь Николай чует, что я никакой не однокурсник. Он чует, что я мог быть парнем Ани. И хочет узнать меня поближе. Прощупать своим внутренним милицейским сканером. Попал так попал. Остается только надеяться, что он не видел на меня ориентировку за то разбитое окно в котельной. А что, если видел? Что, если это ловушка? Что, если за мной приедет патруль? Разувшись, я поправил костюм, и Аня, едва коснувшись пальцами моей руки, повела в гостиную, обращаясь на ходу к матери:

– Ма, у нас гость. Мой друг.

Гостиная.

Воздух здесь был тяжелым, пропитанным запахом еды, старого дерева и чего-то неуловимого – может, прошлого, может, чужих воспоминаний. В центре комнаты на ковре стоял накрытый белой скатертью стол, похожий на корабль, готовый отправиться в плавание по волнам праздничного застолья. Уже сервирован, все на своих местах.

Над столом висела люстра с висюльками. В темноте, они, наверное, дрожали, отбрасывая призрачные блики на стены. Почти такая же люстра висела в ювелирном магазине. Только там она была огромной, а здесь – уменьшенная копия, но эффект тот же.

У стены громоздился шкаф с посудой. Через стекло блестел аккуратно расставленный сервиз, как в музее, где вещи стоят не для пользования, а просто чтобы быть. Рядом – окно с белыми занавесками, два кресла и журнальный столик. А у другой стены – школьное пианино, молчаливое, почти забытое. Около него – книжный шкаф.

Телевизора не было. Но зато был радиоприемник. Огромный, такой же, как у моей бабушки. Эти штуки будто бы дышали – теплым ламповым звуком, гулкими голосами дикторов, легким потрескиванием эфира. Большой, тяжелый, размером почти с комод. Он словно следил за тобой, даже будучи выключенным.

В углу – елка, украшенная игрушками и серебряным дождем. Свет от люстры отражался в стеклах шаров.

– Сергей, – представила меня Аня матери.

– Здравствуйте. С наступающим вас, – сказал я.

Аня была похожа на нее. Черты лица, взгляд, даже манера держаться. Мать при полном параде: серое платье, тщательно уложенные волосы, аккуратный макияж – все как надо.

– И вас с наступающим, – ответила она. Голос ровный, нейтральный, но в нем была легкая нотка чего-то… Чего? Недоверия?

Мать поставила на стол большую салатницу с оливье, но тут же начала нервно поправлять вилки и тарелки. Они и так были на местах. Может, это просто привычка. А может, что-то другое.

– Анна, принеси с кухни селедку под шубой, – сказала она. В голосе слышалась еле уловимая нотка строгости, та самая, что не требует повторений.

Аня ушла, и мы остались одни.

Тишина повисла в комнате, плотная, как декабрьский снег за окном. Я ощущал себя чертовски не в своей тарелке. Будто вторгся в чужой мир, в который меня не приглашали. Не знал, куда себя деть, чем занять руки, куда смотреть.

Нашелся. Подошел к книжному шкафу и стал бегло скользить взглядом по корешкам книг. Книги – это безопасно. Книги не задают вопросов.

– Не стесняйся, Сергей, присаживайся за стол. Все свои, – сказала мать, аккуратно раскладывая салфетки.

Я сел, но не во главе стола. Так, на краешек табурета, словно в любой момент был готов сорваться и исчезнуть.

– У вас много книг, – произнес я. Просто чтобы что-то сказать.

– Библиотека моего супруга. Он любит читать, – ответила она, продолжая раскладывать салфетки, словно это был какой-то ритуал. – А вы давно с Аней… дружите?

– Два года уже получается. Учимся вместе.

Она подняла голову и посмотрела на меня. Внимательно. Чуть прищурившись, будто пыталась увидеть то, что я скрывал.

– Странно… Ты, конечно, извини, но выглядишь гораздо старше второкурсника. Сколько тебе лет?

Тишина. Такая тишина бывает перед грозой. Или перед тем, как ты осознаешь, что сделал что-то, за что тебе придется отвечать.

– Мама! – воскликнула Аня с легким упреком.

Она вошла в комнату с тарелкой салата, и я уловил в ее взгляде просьбу не придавать словам матери значения.

Я улыбнулся. Легкая, ни к чему не обязывающая улыбка.

– А что здесь такого? Это у женщин спрашивать возраст некрасиво, а мужчин – можно, – сказала мать.

– Это семейное, что ли… Вся моя семья выглядит старше. Такие вот гены. Мне двадцать два, – произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Соврал. Не скажу же, что мне 27. Да и вообще, сам я не местный, а приезжий, в смысле путешественник во времени. Тогда точно примут за алкаша с белой горячкой в активной стадии. Рожа-то у меня как раз разбита. Остается надежда, что пудра Юльки не потекла и еще держит грим…

И тут раздался звонок в дверь. Внутри все оборвалось. Будто на горло наступили, а потом резко отпустили, но легче не стало. Звонок. Один короткий, потом еще один, настойчивый. Черт. Они же не ждали гостей. Не говорили об этом. Ее отец вспомнил ориентировку? Милиция?

Я медленно повернул голову, сердце начало колотиться где-то в районе горла. Николай уже направлялся из кухни к двери.

Вот оно. Если бы это были просто гости, зачем тогда именно он пошел открывать?

Я отчетливо услышал, как щелкнул замок. Скрипнули несмазанные петли.

Задержать дыхание. Ждать. Если менты, то куда бежать? Опять в окно? Я бросил туда взгляд. Высоко.

В следующее мгновение в квартиру ворвалось шумное, веселое:

– С наступающим!

Отлегло. Не менты. Я все еще был на свободе. Пока что.

Мать пошла встречать гостей. Аня поймала мой взгляд – испуганный, натянутый, полный плохих предчувствий. Но она интерпретировала его по-своему.

Села рядом, мягко коснулась моей руки.

– Все хорошо, – прошептала.

А я только молча кивнул. Потому что не был в этом уверен. Совсем.

– Извини за маму, – шепнула Аня, наклоняясь чуть ближе. – Просто ей непривычно. Я никогда никого не вожу домой.

Она замялась, будто выбирая слова.

– Мои родители… На самом деле они хорошие. Добрые. Просто… относятся к тебе с опаской.

Я кивнул. Что тут скажешь? Да я бы и сам себе не доверял.

Из коридора донесся голос. Быстрая тарабарщина, от которой у меня едва не закружилась голова. Как будто кореец говорил на отличном русском, но так быстро, что слова превращались в поток звуков.

– Кто пришел? – спросил я.

– Ахметовы. Соседи.

Ну да, в СССР заявиться без звонка в гости – обычное дело. Под Новый год – тем более.

Сели за стол.

Азамат – чернявый казах в черном костюме, улыбчивый, говорливый. Его супруга Татьяна – русская, молчаливая, в красном платье. Полная противоположность.

Спасибо тебе, Азамат. Рот у него не закрывался, и это было моим спасением. Он говорил обо всем подряд: о погоде, о работе, о каких-то знакомых, которые якобы должны были сегодня тоже прийти, но не пришли. Затем он стал говорить о своих планах открыть службу такси, жаловался, что в СССР это невозможно сделать.

С каждым его словом я чувствовал, как внимание Аниных родителей все больше перетекает на него. Но не совсем. Они поглядывали на меня. Иногда. А мать все подкладывала оливье. Ложка за ложкой. Как будто в этом был какой-то скрытый смысл. Как будто, если я съем достаточно, то стану своим.

На столе помимо оливье и селедки под шубой стояла запеченная курица, пюре, соленья, колбасная нарезка. Шампанское, болгарское вино, водка «Столичная». Все, как и должно быть.

Разговоры сменяли тосты, тосты – разговоры, и день плавно перетек в вечер. Ели много, пили мало – рано напиваться, нужно еще Новый год встретить. В какой-то момент я стал забывать, где нахожусь, и поддался этому общему веселью. Даже стал улыбаться шуткам Азамата. И сам не заметил, как оказался на кухне с отцом Ани. Он протянул мне папиросу, распахнул форточку, чиркнул спичкой о коробок и закурил. Азамат тоже был с нами. Курил молча. Наверное, впервые за все время он не произносил ни слова.

Отец Ани посмотрел на меня, а затем спросил:

– Ты правда с Аней на одном курсе? Или эта версия для нас, чтобы мы много вопросов не задавали?

– Правда, – кивнул я.

Отец тоже кивнул. Сам себе. Вроде поверил. Или нет?

– Смотри у меня! Не обижай ее. Узнаю – уши надеру.

– Мы просто друзья. Я ей не парень.

– Дружбы между парнем и девушкой не бывает, – вставил Азамат.

– Вот то-то же, – согласился отец. – Сам того не заметишь, как дети родятся. Ты у меня смотри! – погрозил мне пальцем. – До свадьбы ни-ни!

Азамат хохотнул.

– Я все понял, – сказал я.

– С лицом-то что у тебя?

Анин отец посмотрел точно туда, где должен быть фигнал. Видимо, пудра Юльки заканчивала свое действие. Ну да, не вечно же ей маскировать фонарь под глазом. Всему есть свой предел. Я затянулся и выпустил дым в форточку.

– Повстречался с дворовой шпаной, – туманно ответил я.

– Со шпаной? Это где это так?

Я тут же выдал первое, что пришло в голову:

– На мясокомбинате. К дру… к товарищу ходил. Поздно обратно возвращался. Ну и напоролся.

– Хм, странно. Вроде на мясухе всегда спокойно было… – От удивления Анин отец мотнул головой и затянулся.

Дальше курили молча. Азамат протараторил:

– А сейчас такое время. Молодежь много себе позволяет. Это все деструктивное влияние Запада. Американцев. Черный рынок не спит. Западная музыка, культура уже здесь. Наша молодежь впитывает ее в себя. А что дальше? Дальше что будет? Чувствую, перемены будут. Еще лет пять или десять, и будут. Точно будут.

Я посмотрел на казаха и подумал, что верно он все чувствует. Разговоры про перестройку из уст высших эшелонов власти уже скоро. Но вряд ли он может себе представить, что СССР скоро не станет…

Может, сказать ему? А поверит? Вряд ли.

Анин отец хмыкнул:

– Тебе плохо живется? Что менять?

– А нет у нас развития. В тупик зашли. Стоим на месте. Нового ничего не изобретаем, КГБ получает больше полномочий… Чем сильнее репрессии, тем ближе конец государства. Запомни это, Коль.

– Тише ты! – шикнул Николай. – Сдурел, что ли, такое на моей кухне говорить?!

– Вот видишь? Ты даже на собственной кухне боишься говорить о некоторых вещах.

– Критиковать легко. А предложить конкретный план действий всегда труднее. Как нам выйти из застоя?

– Дать больше свободы. Той же молодежи. Ведь что им ни запрети, они еще сильнее этого хотят. Разрешить им слушать ту музыку, которую они хотят. А если рассуждать в общем, для развития государства, то нужно взять лучшее от Запада. Например, технологии. Автомобилестроение. Да те же их гастрономы!

– У них магазины. Супермаркеты. Самообслуживание, – сказал я.

– Вот, молодой человек подтверждает мои слова – молодежь впитывает культуру Запада. И ей она все больше нравится.

Николай зло прицыкнул:

– КГБ по тебе плачет, провокатор! Не знай я тебя много лет, давно бы сообщил о тебе куда положено. Говоришь, свободы дать больше? Тогда знаешь, что получится? А ничего хорошего! Нам больше работы будет. Вот, например, пару недель назад обнаружился фальшивомонетчик. Черт его знает, откуда он взялся на мою голову, но подделки его хрен от настоящих купюр отличишь. Профи. И вот спрашивается, откуда оборудование взял? Ведь не вручную рисует, это факт. Это невозможно. Следовательно, у него станок. Краски. Специальная бумага. А ты предлагаешь нам сюда западные технологии? У нас и без них местных кулибиных хватает, мать их. Работы невпроворот. А если технологии хлынут, так вообще загнемся. В висяках будем сидеть. Свое надо развивать.

От этих слов внутри меня все похолодело. И я осторожно спросил:

– Фальшивомонетчик? А что там с ним? – Мой голос предательски захрипел от страха. Я кашлянул, прочищая горло и добавил: – То есть прям вообще купюры не отличить?

– Да. Кстати, это у нас тут, в смысле в нашем районе, ну, в гастрономе этом, что на окраине, купюра эта обнаружилась. Продавщица внимательная оказалась, выручку в конце дня пересчитывала, ну и заметила, что номера у двух купюр одинаковые. У рублевых.

Гастроном. Тот самый гастроном, где я купил кефир и сигареты. Неужели речь обо мне? Но я ведь ничего не подделывал! Не рисовал купюры долгими ночами, стараясь подделать советские деньги. Тогда какого черта вообще?

Нет, речь явно не обо мне. Просто совпадение. Что, в СССР фальшивомонетчиков не было? Я затянулся, стараясь успокоить нервы.

Николай смял в хрустальной пепельнице сигарету и достал из пачки еще одну. Прикуривая от спички, пробубнил в губы:

– А потом его почти взяли. – Анин отец выпустил дым в форточку. – Как-то вечером его наряд тормознул. А он давай драпать. Ранец свой скинул – и драпать. Ребята за ним. Два патруля за ним по району бегали, третий на подходе был. Окно в котельной разбил, гад. И ушел. Представь только: сиганул со второго этажа котельной – и во дворы. Его наши в подъезде зажали на пятом этаже, а он там лампочки все побил и в темноте фонарем их ослепил. Снова ушел. Неуловимый!

– Слышал я эту историю. Его ж взяли. На днях. В газете заметка была, – сказал Азамат, откупоривая открывашкой стекляшку пива.

– Взяли, – горько хмыкнул Николай. – Если бы. Это по нашей инициативе заметка вышла. А так он на дно залег. Насторожился. Носу не высовывает. Глядишь, заметку прочтет, расслабится, на дело пойдет. И тут мы его тепленьким – р-раз! – и возьмем. Все гастрономы на районе предупредили, его приметы сообщили. Попадется, как пить дать попадется! Лично его допрашивать буду! А то этот гаденыш мне всю статистику испоганил под новый год! Руководство мне дало неделю закрыть дело. Мол, давай, Коль, чтобы в новый год вошли без висяков. Закроешь уж тут… Если этот гад неуловимый такой. Его ж чуть не взяли, а ему хоть бы что! Сухой из воды! Тьфу, ты! – Анин отец жадно затянулся.

Я туго сглотнул. Это все было про меня. Но как так вышло с купюрами-то?

И тут до меня стало туго доходить… Все просто: купюра из будущего легла в кассу рядом с собой из прошлого. Просто совпало. Просто фатальное невезение. Просто внимательный продавец.

– А ты говоришь, технологии Запада, – проворчал Николай. – Потом сопли на кулак наматывать будем! Попомни мои слова!

– А как он выглядит-то? – вдруг спросил Азамат.

– Кто?

– Негодяй твой.

– Средний рост, лет этак двадцать пять. Лицо… обычное, без примет, чтобы понимал. А вот, кстати… – Николай вдруг ткнул зажатой между пальцами сигаретой в мою сторону. – Вылитый Сережа наш. – И добавил, уже смеясь: – Только вот… без фонаря.

Внутри меня будто кто лед накрошил. Николай этот, следователь доморощенный, глянул на меня внимательно. И рассмеялся. Видать, рожа у меня была… еще та.

– Ты чего это, Сергей? Я ж пошутил. А то вон… побледнел весь. Хотя, если вдуматься… и правда под описание подходишь. Один в один, можно сказать.

– Вот так новости… – выдохнул я, голос сел, стал хриплым, будто я пару часов уголь грузил.

– Не дрейфь. – Николай подмигнул мне. – Если патруль задержит, скажи, чтоб мне звонили. Я ж тебя знаю. Не он ты. Отпустят сразу.

– Глянь на пацана, – кивнул на меня Азамат, обращаясь к отцу. – Напугал будущего зятя, он бледный как мел. Давайте лучше выпьем! Ну ее, работу. От работы кони дохнут.

Переместились за стол. Выпили. Водка жгла горло. За столом было жарко, душно, как в парной, хотя форточка приоткрыта и тянуло декабрьским холодом. Я все никак не мог прийти в себя. Мысли роились в голове, как назойливые мухи, и среди этого жужжания отчетливо звучало одно: «Анин отец ведет мое дело».

Она же говорила, что он следователь. Ну, разве не удачно? Судьба, тварь, с больным чувством юмора, усадила меня ужинать прямо напротив человека, который рано или поздно должен будет щелкнуть на моих запястьях холодным металлом.

Аня скользнула ко мне ближе и тихо спросила:

– Все хорошо? Отец ничего плохого не наговорил?

– Все в порядке. – Голос предательски осел. Во рту пересохло, будто я только что пожевал вату.

– Ты бледный…

– Это от водки. У меня так бывает, – соврал я, заставляя себя улыбнуться. Даже подмигнул – авось сойдет за правду. Кажется, сработало. Она откинулась на спинку стула, губы дрогнули в едва заметной улыбке.

Нужно отсюда валить! Валить из СССР и никогда не возвращаться. Все намного серьезней, чем я думал.

Фальшивомонетчик! Надо же. Как звучит. Будто название дешевого детектива, который кто-то найдет на тумбочке в забытой богом гостинице. Только я не герой этой книги. Я в ней – неудачник.

Мать снова потянулась с ложкой через стол, укладывая на мою тарелку селедку под шубой. Я смотрел, как движется ее рука, и в голове, как будто в радио, звучал голос Николая: «Все гастрономы на районе предупредили, его приметы сообщили».

Что, если не только гастрономы? Ювелирные? Магазины одежды? Ведь я и там был. Сорил деньгами. Причем несколько часов назад. Что, если они под наблюдением? Что, если меня засекли, оперативники сели на хвост? Что если прямо сейчас…

Холодный, вязкий страх пополз по позвоночнику. Нужно уходить. Сейчас же.

Я поднялся так стремительно, что стул скрипнул и качнулся назад.

– Мне пора! Нужно к родне зайти. Спасибо, все было очень вкусно!

За столом на секунду воцарилась тишина, как будто я поставил паузу в комнате. Рука Аниной матери зависла в воздухе с ложкой оливье, Николай уставился на меня, держа в руке рюмку водки.

Тишину нарушил Азамат, протараторил:

– Напугал пацана, теперь век сюда не зайдет.

– В каком смысле? – насторожилась Аня, взглянув на отца.

– Да не в этом дело. – Я заставил себя говорить как можно спокойней. – Просто нужно успеть еще к родне заехать. А дело уже к ночи идет.

– Это дело святое, – сказал Николай и приподнял рюмку. – Давай на дорожку.

Выпили.

В прихожей я возился с ботинками, шнурки сплелись в узел. Аня была рядом. Молчала. Мы одни.

– Чем тебя отец напугал? Я что-то не поняла…

Я наконец-то разобрался со шнурками, распрямился и отмахнулся от вопроса, как от назойливой мухи.

– Да ничем. Просто Азамат все не так понял.

Наши взгляды встретились. В ее глазах тревога. В моих… А черт его знает. Муть какая-то.

Аня нахмурилась, но голос остался мягким:

– Он же не пытался отговорить тебя встречаться со мной?

Я вскинул брови:

– Азамат?

Она усмехнулась.

– Мой отец.

Я покачал головой.

– Нет. Такого точно не было.

Она прикусила губу, на секунду задумалась, а потом вдруг улыбнулась.

– Заходи четвертого, – сказала тихо. – Родителей не будет. Я тебе приготовлю подарок.

– Подарок?

– Я же ничего тебе не подарила на Новый год. Вот и подарю.

– А где будут родители?

– Уедут к родне в Лабинск на пару дней.

Я медленно надел пальто, взял с тумбочки шапку-ушанку.

– Тогда зайду, – сказал я.

Нет. Не зайду. Возвращаться в СССР – самоубийство. Здесь стало слишком опасно. Это наша последняя встреча, Аня. Прощай.

Она шагнула ко мне, обвила шею руками, быстро чмокнула в щеку. Ее губы были теплыми, пахли чем-то сладким, чуть терпким. Аня хихикнула, смахнула ладонью след от помады.

Я посмотрел на нее, подмигнул – легкомысленно, так, что вроде ничего не случилось, что ничего плохо не происходит за кулисами.

А потом вышел в подъезд. Дверь закрылась за спиной, защелкал замок. Я замер на миг на ступеньке, горько вздохнул и стал спускаться дальше. Давалось мне это тяжело, словно сейчас я весил целую тонну.

Мой чердак.

Я сидел на полу, прислонившись спиной к стропилам, и курил. Дым лениво плыл вверх, растворяясь в теплом воздухе. В одной руке – бутылка пива, в другой – сигарета. Вокруг меня бутылки – мои стеклянные друзья, расставленные в хаотичном порядке. Некоторые завалились набок, будто тоже были пьяны.

Над головой зияла дыра в крыше. Словно глаз, подглядывающий за мной с интересом.

На чердаке было жарко. Пот стекал по груди, по спине, но мне было нормально. Пиво ведь холодное. Я по пояс голый, на мне лишь старые выцветшие джинсы.

Вчера я узнал, что Юлька мне изменяет. Как узнал? Да просто. Я ведь не из тех, кто копается в телефоне или выслеживает за углом. Санек таксовал вечером, и тут ему подворачивается картинка: новенький «Мерседес» плавно подруливает к дорогому ресторану. Из машины вышла пара – Юлька, расфуфыренная, с букетом в руках, и какой-то лысый качок в дорогом костюме. Они переглянулись, посмеялись, и дальше их вечер продолжился уже в ресторане.

Санек – парень сообразительный. Щелк-щелк, пара кадров, и вот мне летит сообщение. «Брат, пруфы, как ты любишь».

Я сделал еще глоток пива. Жара давила на голову, но в груди было холодно.

Так это все и должно было закончиться. Можно сказать, я был морально готов.

Что дальше?

О разборках с Юлькой думать не хотелось. О чем тут думать? Развод – и точка. Меня занимало сейчас другое. Вернее, кто-то другой. Мистер Портал. Вот он, собственной персоной. Или товарищ. Или сэр. Или господин. Или демон, решивший сыграть со мной в наперстки. Он ровно напротив меня.

Я глотнул пива.

– Вот скажи мне, мистер Портал, зачем тебе это все?

– А тебе зачем? – ответил я за него.

– Ну… интересно было. Вот и пошел посмотреть, что там.

– И как? – снова я спросил, как будто это был Он.

– Знаешь, нормально. Бабу там хорошую нашел. Красивая, умная, воспитанная. Баба – мечта.

Я снова глотнул. Жарко.

– Только вот менты меня там ищут, – продолжил я, а он слушал терпеливо, как личный психотерапевт. – Так что нормальной жизни мне там нет.

Помолчали.

– Я там преступник, прикинь? Хотя ничего криминального не делал. Так, по ерунде: окно разбил да морду набил сынку чувака из горкома. Все там как-то не так пошло, как хотелось. Твои проделки?

– С чего это мои? Сам окно бил, сам по морде съездил. А я виноват? Ок, спасибо. Я, между прочим, тебе денег дал поднять. Побрякушки сдал? Получил двести тысяч? И где благодарность?

Я усмехнулся, прикрыл глаза. Потом глянул на него, сфокусировался:

– Но взял-то ты у меня больше, не так ли?

– Ишь ты, как заговорил. С чего это больше?

Я расхохотался. Он молчал.

– Давай по порядку. Вот признай, как только ты появился в моей жизни у меня пошла черная полоса. Смотри за пальцами, загибаю. С Юлькой все пошло под откос, это раз. Сократили на работе, это два. Машину служебную укокошил – три. И теперь я безработный чувак, который по уши в долгах. Слишком много всего, тебе не кажется?

– Ну, конечно! Я виноват, кто ж еще! Всегда должен быть виноват кто-то другой, правда?

– Ты у меня чуть мой мир не забрал, это четыре.

– Здрасьте, приехали. Сам свой телефон туда принес. Сам дал отобрать. А я виноват. Ага, смешно.

– Теперь вот еще и с женой буду разводиться. Черт, слишком много всего плохого! Раньше такого не было. До тебя не было. Это ты все виноват. Ты.

– Нет ты.

Я выдул остатки пива и открыл новую бутылку. Бросил взгляд на чемодан с деньгами СССР. Он лежал рядом.

– Скучаешь по ней? – спросил мистер Портал.

В ответ я лишь перевел на него молчаливый взгляд, по которому и так все было ясно.

– Деньги у тебя есть, мозги – тоже. Иди на ту сторону и живи счастливо, – предложил Он.

– Иди к черту! На ту сторону больше не пойду!

– Хорошо, вот тебе другой вариант. Двадцать семь миллионов, верно? Хорошие деньги. Тебе пригодятся. Бери чемодан, иди на ту сторону и скупи золото. А тут сдашь. Верная сделка.

– Не искушай, лукавый. – Я небрежно глотнул пива. – Рвануть в другие города на такси. В тот же Лабинск, Ростов. Там меня вряд ли ищут. Скупить золото на все деньги. Но, опять же, дорога. Это проблема. Придется проезжать через посты. А если на меня ориентировка? Если меня повяжут? Я не стану рисковать.

– Не бойся. С чего ты взял, что твое такси вообще остановят на посту?

– Потому что со мной всегда происходит все самое худшее. С твоей помощью.

– Опять ты за свое. Я тебе дело предлагаю, а ты обвиняешь меня во всех грехах. Неблагодарный ты.

– А я тебе еще и спасибо должен сказать, так получается? За все, что ты сделал с моей жизнью? Да кто ты вообще такой? Что ты такое?! – сказал я с нажимом.

Молчит. Я усмехнулся и выплюнул:

– Да пошел ты!

Я схватил пустую бутылку и швырнул в Него. Бутылка свистнула в полумраке и врезалась в наклон крыши с глухим ударом, будто кость о кость. Не попал. Я уже ждал звона разбитого стекла, но нет. Проклятая бутылка осталась цела, лишь отскочила назад и завертелась на полу, точно бешеная юла. Или рулетка в гнилом казино, где ставка – твоя собственная душа, а выигрыш – пустота. Я смотрел, как она крутится, завороженный, и мне казалось, вот-вот она замрет, и я увижу, что именно приготовила мне судьба.

– Послушай, Портал. Я тут заметил одну хрень. Каждый раз, когда я прохожу через тебя туда и обратно, в моей жизни начинается сраное дерьмо. Это типа комиссия за проезд?

– Ты пьян. Иди спать.

– Я-то пойду. А вот ты тут и останешься. Один. Я в тебя больше ни ногой.

И, чтобы уж точно дать понять этому засранцу, что наши отношения окончены навеки, я показал ему средний палец. Дерзкий и глупый жест, но в тот момент он казался мне верхом храбрости и независимости.

Серьезно. С этим пора завязывать. Нужно выкарабкиваться из этой ямы, в которую я сам себя и загнал. Начать жить заново. С чистого листа. А это значило – больше никаких походов в СССР. Ни за что на свете. Я твердо это решил. Раз и навсегда.

С трудом поднялся на ноги, чувствуя, как мир качается вокруг. Прошаркал к дверце чердака. Прежде чем ступить на ненадежную лесенку, обернулся на Портал. Не проронив больше ни слова, начал осторожно спускаться. Но лесенка – эта старая предательница – не простила мне пьяной неуклюжести. Она заскрипела, качнулась под ногами, словно живая, и в следующий миг я потерял равновесие и полетел спиной вниз. Только и успел закрыть глаза, ожидая удара о землю. И он последовал – жесткий, беспощадный. Я бухнулся в крапиву, как мешок с дерьмом.

Воздух выбило из легких. Закашлялся, пытаясь глотнуть хоть каплю кислорода. Подышал. Мутный взгляд зацепился за медленно плывущие по небу облака, похожие на рваные клочья ваты. Наверное, нужно было вставать, ползти в дом, добраться до дивана. Негоже валяться пьяным в крапиве, как последний бомж. Но тело не слушалось, отказывалось подчиняться. Слишком много пива было выпито сегодня.

Так и остался лежать, глядя в небо. И в какой-то момент провалился в темноту.

Аня. Имя, словно эхо из давно забытого сна, царапало память, не давало покоя. Я ни разу за все это время не задавался вопросом, как сложилась ее судьба. Не знаю, почему. Может, боялся открыть ящик Пандоры, полный жутких «а что, если». Кем она стала? Бабушкой в цветастом халате, склонившейся над грядками на даче? Или одинокой тенью, затерявшейся в лабиринте старой квартиры? Вышла ли замуж за какого-нибудь унылого инженера или так и осталась вечной невестой? Родила ли детей?

Я застыл напротив ее дома, словно пригвожденный невидимой цепью, и уставился на окна. Нет, я не был сейчас в СССР. Время было мое, настоящее, а ее окна были на той стороне дома. Не знаю, какого черта я здесь торчал. Может, просто кишки были жидковаты, чтобы сделать решающий шаг – войти в подъезд, где обитали тени прошлого, и постучать в дверь, за которой могла скрываться правда, что хуже любого кошмара.

Время клонилось к четырем часам дня. На скамейке у входа болтали бабульки.

Наконец, собрав в кулак остатки храбрости, я двинулся к подъезду. Чего бояться? Что самое страшное может случиться? Аня вряд ли меня узнает. Прошло сорок лет, целая вечность, пропасть, разделяющая нас теперь. Ей сейчас должно быть шестьдесят с хвостиком…

Ее этаж. Ее дверь. Я остановился как вкопанный. Дверь была не та. Она теперь была железная, надежная, современная, а не та, простецкая и деревянная. Сердце стучало в горле, мешая дышать. Туго сглотнув, я поднял руку и постучал к соседям.

Никто не открыл. Постучал в другую дверь. Никого. В принципе, ожидаемо. Рабочий день все-таки.

Ее квартира. Стучаться или нет? Если откроет Аня, что ей скажу? «Привет, как дела?» Глупость та еще. Да и нечего сказать, между нами пропасть в сорок лет.

Спустился на площадку между вторым и третьим этажами. То самое место. Здесь мы стояли с Аней. Пыль времен густо осела на этих стенах, но призраки прошлого все еще витали в воздухе. Постоял немного и побрел вниз.

И тут меня словно током прошибло. Бабульки! Они будто стражи этого подъезда. Они же все видят, эти пятеро стражников, все знают: кто женился, кто умер, кто съехал. Для них нет тайн. Они – живые летописи этого подъезда, хранители ключей от всех забытых историй. Может быть… Может быть, они смогут мне помочь?

Я вышел из подъезда, и словно невидимый луч прожектора выхватил меня из полумрака. Их внимание, как стая голодных голубей, слетелось ко мне. Впрочем, ничего удивительного. Они меня уже давно держали на карандаше. Я был для них занозой, тенью, скользящей по границе их мирка, ошивающимся типом, от которого жди беды. Преступник? Насильник? Наркоман?

– Доброго дня, – сказал я.

В ответ они пробубнили что-то невнятное, вроде «здрасьте», и синхронно кивнули головами. В их глазах не было интереса – только настороженность и глухое недоверие. Они уже все для себя решили.

– Я тут родственников ищу, – начал я, разматывая заготовленную историю, как старую киноленту. – Раньше в этом подъезде жила Анна… В семьдесят седьмом году. Не подскажете, где мне ее искать? Может, знаете, куда переехала? Ей сейчас должно быть лет шестьдесят…

Седая-седая бабулька, вся какая-то прозрачная и выцветшая, как старая фотография, проблеяла овечьим голоском, тонким и дрожащим:

– Не припомню такую-то.

И глаза ее – два мутных стеклышка – смотрели сквозь меня, словно пытаясь разглядеть что-то далеко позади или вовсе ничего. Время для них уже сжалось в одну бесконечную сегодняшнюю вечность, где нет места воспоминаниям о далеком семьдесят седьмом.

– Ты, мил человек, – продолжила она с какой-то даже усталой снисходительностью, – адресом ошибся. Не бывало тут такой отродясь. Петровна, – дернула за рукав соседку, еще более серую и неприметную, – помнишь такую?

– Не припомню чаго-то, – отозвалась Петровна.

– Татьяна Ивановна идет. Она тут с семидесятого живет, – отозвалась тучная бабулька с большой родинкой на подбородке. И крикнула в сторону медленно приближающейся фигуры: – Татьяна Ивановна, помощь ваша нужна! Тут человек родственницу ищет!

Когда Татьяна Ивановна подошла, я повторил ей все точь-в-точь. И в ее глазах, за толстыми линзами очков, мелькнуло что-то… как будто где-то в глубине ее памяти все-таки зашевелился слабый огонек воспоминания.

– Анна… – протянула Татьяна Ивановна, словно пробуя на вкус слово. Кончики пальцев коснулись подбородка, и взгляд ее ушел вглубь, в лабиринты памяти, где архивные записи лежали под вековым слоем пыли.

Я всмотрелся в ее лицо. Что-то знакомое проступило в морщинах, в линии губ, в спокойном выражении глаз. Будто отголосок давно забытого сна. Но зацепиться не удавалось, образ скользил между пальцев, как ртуть. Где я мог раньше ее видеть?

– Вспомнила, – прошептала она едва слышно.

Голос ее был по-старчески тихим, почти беззвучным, но в нем звучало непоколебимое спокойствие, скромность и какая-то скрытая мудрость, проступающая сквозь толщу лет. И тут меня озарило.

Татьяна! Вспомнил. Голос… Это же голос жены Азамата! Время – мастер грима, меняет черты до неузнаваемости, но голос… голос остается ключом, открывающим двери в прошлое. Чуть более хриплый, иссушенный годами, но интонации… те же самые интонации.

Татьяна Ивановна, конечно же, не узнала меня. Одна случайная встреча сорок лет назад. Этого недостаточно, чтобы меня запомнить на всю жизнь.

– Погибла она, – произнесла она просто, будто сообщила о погоде на завтра. – Давно уже.

Ее слова упали на меня тяжелым грузом, выбивая почву из-под ног.

– Как так погибла? – пробормотал я.

– Авария.

– Когда?

– Давно это было. В восьмидесятом или семьдесят девятом… всем двором хоронили. Все они тогда погибли.

– Все? – переспросил я ошеломленно. – В каком смысле – все?

– Отец ее и мать. Они все вместе в машине были.

На какое-то время меня захлестнула пустота. Звук исчез, мир погрузился в безмолвие. Я смотрел на Татьяну Ивановну, но видел только расплывчатый фон, какую-то размытую картинку. Смотрел сквозь нее, в никуда.

– А вы ей кем приходитесь? – донесся до меня вопрос.

Я молчал, ощущая себя под водой, где звуки теряют четкость, а мысли вязнут в густой толще воды. Вопрос повторился, пробиваясь ко мне на глубину:

– Кто ей будете?

Я мотнул головой. Вынырнул на поверхность, и мир медленно возвращал привычное звучание.

– Родственник… дальний.

– Соболезную, – сказала она и медленно пошла к подъезду.

Я побрел вдоль дома, как механическая кукла, без всяких чувств. Опустился на скамейку у соседнего подъезда. Механически потер ладони друг о друга, пытаясь разогнать ледяной холод, сковывающий изнутри.

Семьдесят девятый или восьмидесятый год… Получалось… два года после того самого ужина перед Новым годом. Два года до того, как судьба захлопнет свою капканоподобную пасть. Вот ведь жуть какая, мать твою. Вот ведь как оно бывает.

Я просидел на скамейке какое-то время, будто приросший. Время растеклось кислотной лужей, потеряв всякую форму. Лицо Ани стояло перед глазами, когда мы укрылись от стаи собак в подъезде…

Оцепенение начало отпускать, и холодная волна смирения уже готовилась захлестнуть окончательно. Но внутри зашевелилось что-то темное, упрямое, несогласное. Бунт. Ведь был шанс. Чертов шанс предотвратить этот кошмар. Предупредить Аню. Один прыжок в прошлое. Один чертов прыжок – и все могло бы измениться.

Просто смотаться… Легко сказать. Допустим, я буду очень осторожен и не попадусь ментам. Что дальше? Как ей скажу, что через два года она со своей семьей погибнет в автокатастрофе? Чем докажу? Нужны пруфы, а их у меня не было. Не скажу ведь, мол, тут такое дело, Ань, я из будущего и пришел в прошлое, чтобы тебя спасти. Как в Терминаторе прям. Ага, смешно. Так она мне и поверит.

Пруфы, мне нужны пруфы. Я скользнул взглядом по окнам. Где взять доказательства?

По идее, где-то на пыльных полках загса должна храниться скорбная запись о смерти. В архивах бюрократической машины советской власти, где каждый вздох и каждый писк фиксировался на бумаге, наверняка остался след той трагедии. Нужно поднимать эти архивные гробища, ворошить пыльные папки, искать запись о смерти Анны и ее семьи. Еще где-то в недрах ОВД могли затеряться какие-то сведения на ее отца. Но кто мне их даст? Я никто. Пыль на дороге. Мне эти данные не получить.

Словно стена выросла между мной и прошлым. Но тут в памяти всплыли похороны родителей. Я оформлял все эти чертовы документы после их смерти, делал запись в домовую книгу, дату, месяц, год… В домовую книгу, черт возьми! Что-то дрогнуло внутри, слабая искра надежды в царстве отчаяния. Запись в домовую книгу… Вот где может быть зарыта собака.

Если даже в моем времени туда иногда еще вносили какие-то нелепые записи о жильцах, хотя сама домовая книга уже становилась архаизмом, то в СССР, в этом параноидальном раю порядка и контроля, отметку туда проставили сто процентов. Обязательно. Без вариантов. День и дата. Это же СССР, мать его.

Я резко встал со скамейки. Нужно действовать. Я вернулся к бабулькам.

– Не подскажете, кто сейчас живет в восемьдесят шестой?

– Молодые.

– Шумные, караул! – поддакнула вторая, словно эхо.

– Да проститутка она! Охи и ахи каждую ночь!

Дальше бабульки разразились жарким спором, обсуждая в деталях моральный облик жильцов восемьдесят шестой квартиры, а я уже двинул к темному зеву подъезда.

План формировался в голове на ходу, ступенька за ступенькой, по мере того как поднимался вверх. В лоб требовать домовую книгу бессмысленно. Никто в здравом уме не доверит ее первому встречному подозрительному типу. Нужно зайти издалека, сыграть роль человека, ищущего родственников. А затем плавно перейти к этой проклятой книге. Лишь бы она вообще существовала в природе, лишь бы сохранилась где-то в пыльных недрах квартиры, не выброшенная за ненадобностью, как ненужный хлам, молодыми жильцами. Лишь бы мне повезло.

Снова ее этаж. Ее квартира. Постучал в дверь. Мне открыла девица. Молодая, лет двадцати, с личиком куклы и губами, раздутыми силиконом. Симпатичная, спору нет, фигурка точеная, как у манекена. Одета в обтягивающие лосины, которые обрисовывали каждый изгиб молодого тела, и ярко-оранжевый топ.

– Здравствуйте. Я… я дальних родственников ищу… они раньше жили в этой квартире. Вы… Анну не знаете? Она… жила здесь раньше.

Девица уставилась на меня, как на таракана, выползшего из щели. В глазах – пустота, прикрытая тонкой пленкой скуки.

– Нет, не знакома. Здесь точно таких нет.

– Ей должно быть сейчас около шестидесяти.

– Может, вам у прошлых хозяев спросить? Мы просто два года назад купили эту квартиру.

– А у вас есть их номер? Вы бы меня очень выручили.

– Знаете, все дела решал мой муж. Он сейчас на вахте. Хотя… недавно у него телефон заглючил. Все контакты слетели. Не смогу вам помочь.

Прихожая за ее спиной зияла стерильной пустотой современного ремонта. Дорого, безвкусно и бездушно. Ни следа от интерьера Аниной квартиры.

– Как жаль, как жаль, – пробормотал я. – А может, в домовой книге есть запись, куда выбыли? Посмотрите, а? Вы бы меня очень выручили.

– Ну не знаю даже… Домовая книга? Что это?

– В ней делают записи о жильцах квартиры. Она у всех обычно есть. Посмотрите, пожалуйста.

– Ой, как все сложно, – хохотнула девушка. – Я не знаю, где она. Да и вообще, может, и нет ее у нас.

– А вы узнайте у супруга. Прошу вас. Мне очень нужно найти родных.

Девушка помялась несколько секунд, а потом протянула:

– Ну, хорошо. Проходите.

Связавшись с мужем, она ушла в комнату, стала где-то рыться. Спустя томительные мгновения она вернулась, держа в руках пыльную потрепанную тонкую тетрадь. Домовая книга. Пальцы ее с алым лаком на ногтях раскрыли нужную страницу. Я наклонился ближе, вглядываясь в выцветшие строки, пока не увидел – вот оно. Дата смерти: 04.01.1977 год.

Четвертое января. Цифры вспыхнули в сознании, словно зловещие огни, обжигая холодом. Четвертое января… День, когда я обещал прийти к Ане в гости. Секунда, другая – и вдруг, будто удар под дых, осознание. Стоп. Что за чертовщина? Это же… это должно случиться сегодня. Сегодня там, по ту сторону Портала, 4 января 1977 года! Если я не появлюсь в гости, Аня сядет в машину к родителям, и они поедут… поедут к чертовой родне в Лабинск. И тогда… тогда произойдет непоправимое. Авария. Кровь на асфальте. Искореженный металл.

Сердце заколотилось в груди, как пойманная птица. Щелчок камеры телефона запечатлел роковую запись. Поблагодарив девушку сдавленным голосом, я рванул прочь, будто одержимый, полетел по лестнице вниз, пропуская ступени под ногами.

Моя старая «девятка», это дребезжащее ведро с гайками, взревела, повинуясь нажатию на педаль газа до самого пола. Городские улицы замелькали за окном, сливаясь в размытые пятна.

Двадцать минут – и вот они, дачи. Резко затормозив у своего забора, я выскочил из машины, захлопнул дверцу с грохотом, быстро переоделся и, не раздумывая, шагнул в Портал.

Я слетел вниз по скрипучей лестнице сарая, толкнул дверцу и вывалился наружу, в стылый зимний день.

Щ-щелк! И тут же адская, обжигающая боль пронзила правую ступню. Меня швырнуло на снег. Боль была не просто болью, это был раскаленный металл, впивающийся в плоть, проникающий до костей, отзывающийся эхом в каждой клетке тела. Я не смог сдержать крика – дикого, звериного вопля, вырвавшегося из груди против воли. Извиваясь на боку, словно червь на сковородке, я посмотрел вниз. Моя ступня оказалась зажата в ржавом капкане! Какого черта?!

Рычание сорвалось с губ. Проклятья, словно сгустки ядовитого дыма, вылетели в морозный воздух.

– Твою мать! Твою мать! Твою мать! А-а-а-а-а!

Хриплый голос раздался совсем рядом:

– Ну что, попался? Вор-рюга.

С трудом повернув голову, я увидел над собой грузную фигуру, закутанную в тяжелый тулуп. На голове – шапка-ушанка, уши которой нелепо торчали в разные стороны. В руках у мужика – огромная лопата для уборки снега.

– Ты кто? – застонал я.

– Хозяин дачи. А вот ты кто? Давно я тебя заприметил. Ишь, повадился ко мне ходить! Шо забыл в моем сарае?