Рукав со скрипом пополз по заиндевелому окну. Я попытался проковырять в этой ледяной корке подобие глазка, чтобы заглянуть внутрь. Получилось не то чтобы идеально, скорее как будто кто-то плюнул на стекло и размазал плевок варежкой. За мутным месивом проступали лишь расплывчатые силуэты, словно посетители кафе томились под толщей байкальского льда. Стекло изнутри покрылось испариной, а снаружи мороз выписывал свои морозные вензеля, будто пьяный каллиграф. Так и не разобрав, маячит ли там Валентин, я двинулся к двери.

Она скрипнула и захлопнулась за мной, отрезав от улицы. Я замер на пороге, словно робот, получивший команду «сканировать». Медленно, с той же неотвратимостью, с какой Терминатор выслеживал Сару Коннор, мой взгляд скользнул по залу, пытаясь выцепить из толпы физиономию Валентина.

Интерьер: стены обшиты чем-то деревянным, на полу – паркет, а под потолком вяло вращались лопасти огромных вентиляторов, гоняя воздух. Столики – высокие, на тонких ножках, словно цапли, к ним прилагались такие же высокие барные стулья. Из динамиков лилась советская мелодия, мотивом напоминающая песню «Звенит январская вьюга». В общем, место больше напоминало не кафе, а паб. Или, если перевести заморское слово на понятный русский, обычную пивнуху.

Нет, эта пивнуха явно не походила на филиал районного вытрезвителя. Здесь не пахло перегаром, смешанным с запахом вчерашних носков, и по углам не валялись спящие тела. Контингент, как бы выразились в старину, был благородный. Ну, относительно благородный, конечно. Мужчины, парни, девушки, женщины… даже парочка индивидуумов в костюмах, словно сбежали с совещания по продаже воздуха. «Пивная бизнес-класса», – хмыкнул я про себя.

Валентина нигде не наблюдалось. Повесив пальто на вешалку – небрежно, но с претензией на стиль, как Данила Багров перед разборкой, – я одернул свой коричневый свитер, словно проверяя, не торчит ли из-под него пистолет Макарова, и направился к прилавку. Изучил ассортимент. Все как по учебнику: пирожные, булочки, чай, кофе, шоколадка… ну и стандартный набор закусок, чтобы не умереть с голоду. Плюс, разумеется, пиво, вино и шампанское. Оплатив кружку «Жигулевского», я занял свободный столик в углу, откуда открывался неплохой обзор на зал. Оставалось только ждать, когда Валентин соизволит явиться.

Я сделал глоток. Пиво оказалось… настоящим. Густым, с горчинкой, не то химической пойло, которым нас потчевали в моем времени.

Моем времени… Эти слова прозвучали в голове с той тяжестью, с какой захлопывается крышка гроба. Будто кто-то невидимый с силой ударил меня по затылку. Того времени больше нет. Вместо него если не филиал преисподней на Земле, то что-то до боли похожее.

Возвращаться туда? Да ни за какие деньги! Оставаться только в СССР. По крайней мере, пока не разберусь со всей этой историей. И осознание этого врезалось в мозг, как ржавый гвоздь в доску: я здесь совершенно один. Один.

От этой мысли по душе пробежал табун кошек, причем, судя по ощущениям, кошек не самых дружелюбных – скорее, диких, голодных и с острыми когтями. Мир вдруг стал плоским, черно-белым, как старая фотография. Кафе начало раздуваться, словно воздушный шарик, перекачанный насосом: стены поползли вверх и в стороны, нависая надо мной, как скалы над путником в ущелье. Голоса посетителей стали громче, резче, словно кто-то специально выкручивал ручку громкости, а я… я наоборот начал сжиматься, будто меня медленно, но верно прессовали. Чувствовал себя тараканом, которого вот-вот раздавят тапком. И тапок этот был размером с пятиэтажку.

Я почувствовал себя так… будто меня забросили на другую планету. Или, скорее, на космическую станцию, болтающуюся где-то на задворках Вселенной. Вокруг – безжизненный космос, до ближайшей звезды – световые годы, и если что-то случится – помощи ждать неоткуда. Вообще. Никто не прилетит на сверкающем звездолете и не протянет руку помощи. Рассчитывать можно только на себя. Как космонавт в открытом космосе – сам себе скафандр, сам себе кислород, сам себе спасательный шаттл.

Резким движением я поднес кружку к губам и сделал два больших жадных глотка. Горечь пива приятно обожгла язык. Я почувствовал, как в кровь открылся какой-то внутренний шлюз, впуская туда спасительную порцию алкоголя. Этанол – лучше обезболивающее в мире и для тела, и для души. По крайней мере, на какое-то время.

Отпустило. Мир снова обрел краски, словно кто-то подкрутил регулятор насыщенности. Не то чтобы стал ярким и радужным, но хотя бы перестал быть черно-белой фотографией.

«Я должен все исправить, – подумал я. – Вернуть телефон – что может быть проще?»

И тут меня осенило. А что, если Валентин придет сюда без телефона? С чего я вообще взял, что они теперь не разлей вода, телефон и Валентин? Он мог оставить его где угодно. Засунуть в ящик стола, как ненужную безделушку. Или, не разобравшись, что эта за штуковина, просто выкинуть в мусоропровод. А может, отнести в милицию, как найденную вещь. Черт, да вариантов – как звезд на небе! С какого перепугу я, как последний идиот, решил, что телефон непременно будет при нем?

А на что другое я, собственно, мог рассчитывать? Других вариантов просто не существовало. Вернее, они, конечно, существовали, но меня не устраивали категорически. В моем случае – либо телефон у Валентина, либо он где-то у него дома. Только в этих двух случаях у меня оставался хоть какой-то шанс вернуть телефон и вернуться в свой прежний мир. Во всех остальных шансов не было.

Соседний столик оккупировала молодежь. Два парня и две девушки. Лет по двадцать. Расположились они прямо напротив меня, так что хочешь не хочешь, а приходилось на них поглядывать. И, соответственно, невольно прислушиваться к их разговорам. На столе у них стояли две кружки пива и два фужера с шампанским. И распакованная шоколадка. Видимо, праздник у ребят. Или просто хорошее настроение.

У них там завязался небольшой спор. Девушки, судя по всему, рвались в какое-то новое кафе, где, наверное, играла модная музыка и подавали лучшие коктейли, а парни, наоборот, тянули в тир. Причем они периодически бросали на меня быстрые взгляды и тут же отдергивали их, словно обжигались. Видимо, вид у меня был настолько… выразительный, что я вполне мог сойти за местного алкаша, который уже неделю не просыхает. Или за человека, который только что пережил крушение поезда, извержение вулкана и нашествие инопланетян одновременно. А еще мой фонарь под глазом и царапина на скуле, оставленная беспилотником… В общем, картина маслом. Видок топчик.

Знали бы вы, ребята, что сейчас сидите бок о бок с самым настоящим путешественником во времени! Ха! Путешественник… звучит как из дешевого комикса. Только вот я, в отличие от этих картонных героев, не спасаю Вселенную, а, скорее, наоборот – только что спустил в унитаз собственный мир. И вовсе не героически…

Где же, спрашивается, вся эта романтика, о которой так любят писать в книжках? Где полеты на дирижаблях, сражения с динозаврами и прекрасные дамы в пышных платьях с веерами в руках, томно вздыхающие при виде покорителя времени? Ответа на этот вопрос вам никто не даст. Просто потому что никто, кроме меня, не знает, каково это на самом деле. Я – первопроходец, так сказать. И ответ мой будет краток: дерьмово все, ребята. Никакой романтики. Заявляю это со всей ответственностью человека, который чуть не скопытился на днях от огня футуристической беспилотной твари. В сухом остатке – кружка пива в руке, фонарь под глазом, ощущение вселенского одиночества да старый колючий свитер, который, кажется, связала моя прабабушка. Ну что, есть еще желающие прокатиться в прошлое с ветерком?

Ладно, хватит лирики. Если не вернусь домой, то в крайнем случае… можно и вскрыться. Благо способов отправиться к праотцам вагон и маленькая тележка. Один черт, здесь я долго не протяну. Как говорится, не ко двору.

Видимо, судьба – или кто там у них за это отвечает – все-таки сжалилась надо мной. Просмотрела на мою кислую физиономию, послушала мои мрачные мысли и, покачав головой, решила дать мне еще один шанс. Мои соседи, кажется, нашли компромисс.

– Кстати, ребята, – вдруг выдала девочка в синем платье, словно ее внезапно осенило. – Слышали? Каток сегодня открыли! Говорят, лед новый залили. Может, сходим?

– Да ну его, этот каток, – скривился парень с черными усами и в черном же свитере. – Мне там делать нечего. У меня коньков отродясь не было.

– Да дадут там коньки! – отмахнулась девчонка. – Там же мой дядя каток заливал. Сказал, всем желающим покататься коньки выдадут, любого размера. Ну что ты, Валер, сегодня туда весь город пойдет!

Валера фыркнул:

– Прямо-таки весь город?

– Ну да! Зинка, подтверди!

– Да я мимо на автобусе ехала, – отозвалась Зинка. – Там у входа народу – яблоку негде упасть! Все прут на этот каток, как будто там бесплатную колбасу раздают.

– Ну и что, что народу много? – возразил Валера. – Стоять там на морозе в очереди, как пингвины? Уж лучше тогда на танцы сходить. В «Лиру».

– Точно! – подхватил второй парень. – Возьмем портвейн, потанцуем.

И тут у них снова разгорелся спор. Теперь уже девочки настаивали на катке – подышать свежим морозным воздухом и поскользить по льду, а парни упирались рогом, желая попасть в эту самую «Лиру».

Когда я допил вторую кружку – а она, надо сказать, зашла как по маслу, – той компании уж и след простыл. А часы между тем оттикали добрый час моего ожидания Валентина. И тут меня пронзила не мысль даже, а какое-то… предчувствие, что сегодня он уже не появится. Словно кто-то невидимый шепнул на ухо: «Не жди». Может, и правда, рванул на каток? Аня… Значит, и она там.

Судьба, похоже, снова решила поиграть со мой в свои запутанные игры. Ну что ж, сыграем.

Я залпом допил остатки пива и, выходя, спросил у какого-то паренька, где тут и них каток. Тот, не особо вдаваясь в подробности, махнул рукой в сторону: «Там, три квартала, не промахнешься». И я, преисполненный решимости, двинулся в указанном направлении. Три квартала – это не пешком до Москвы, добрался довольно быстро.

И Зинка, как оказалось, не врала. У входа на каток выстроилась внушительная очередь. Народ стоял, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в шарфы и пытаясь согреться. Я встал в хвост этой живой змеи и машинально окинул взглядом толпу.

Его я узнал сразу. Вернее, не его самого, а его… габариты. И голос. Этот ни с чем не спутаешь. Чуть писклявый голос. Валентин стоял у самого входа и, видимо, пытался проскочить со своими дружками без очереди, как будто ему тут все должны. Но не тут-то было. Какой-то крепкий парень не дал ему этого сделать. Видимо, не стерпел такой наглости. И правильно сделал, я считаю.

Как бы то ни было, я его нашел, Валентина этого. Я зло оскалился, глядя ему в спину. Ну что, толстячок… покатаемся?

Валентин со своей кодлой все-таки просочились внутрь. Видимо, умение жить за чужой счет и протискиваться без мыла в самые узкие щели у него было в крови. Я потоптался на месте, прикидывая, а стоит ли вообще ждать? Очередь двигалась с черепашьей скоростью. Минут через пять стало окончательно ясно: если сейчас останусь здесь, то встречу не Валентина, а Новый год. Плюнув на все с высокой колокольни, я решительно двинулся к выходу. И, что самое удивительное, прошел внутрь без каких-либо проблем. Никто даже слова мне вслед не сказал. Видимо, одного взгляда на мою разукрашенную физиономию хватило, чтобы отбить у окружающих всякое желание вступать со мной в дискуссии. С таким подозрительным типом, как я, лучше не спорить – себе дороже.

Взял в окошке себе коньки по размеру. Я шагнул на лед, ощущая под собой не столько твердь, сколько зыбкую, готовую в любой момент провалиться бездну. Бортик отозвался холодком под ладонью. Огляделся.

Каток жил своей жизнью, подсвеченный холодным светом ламп, свисающих с потолка, будто стаи механических медуз. Эхо множило нехитрую мелодию, что-то вроде «Ложкой снег мешая…». Толпа – пестрая, как лоскутное одеяло, сшитое слепым безумцем. Возраст, пол – все смешалось в этом неуклюжем хороводе. Молодняк, конечно, преобладал – куда ж без них, вечно ищущих, где бы стрясти избыток энергии. Течение двигалось против часовой стрелки, прижимаясь к бортику, словно боясь оторваться от спасительно тверди. Центр же, как и положено, был отдан на растерзание «чайникам» и малолетним спиногрызам, еще не познавшим законов ледового дрифта.

Я вклинился в поток, скользя взглядом по лицам – выискивал Валентина. И тут же зацепился за Аню. Она была на другом конце катка – разумеется, меня не видела. Красный свитер крупной вязки, высокий ворот, белые снежинки – словно новогодняя открытка. Черные обтягивающие штаны, красная шапочка – контраст, бьющий по глазам, как удар током. И белые коньки – завершающий штрих к портрету Снегурочки, сошедшей с глянцевой обложки. Фигурка, надо сказать, выделялась. Гимнастика – штука такая, бесследно не проходит. На миг я потерял Аню из виду, снова сосредоточившись на поисках Валентина.

И вот он – как и ожидалось, в самом эпицентре хаоса, в компании своих неизменных спутников: Рыжий и Цыган. Толстый высматривал кого-то в толпе, как хищник, выбирающий жертву. Я сбавил скорость, откатился к бортику и замер, наблюдая за этой троицей, будто за подопытными кроликами в лаборатории безумного профессора.

– Сергей!

Девичий голос прорезал гул катка. Я обернулся. Сквозь мельтешение фигур, словно призрак из другого измерения, ко мне неслась Аня, отчаянно жестикулируя. Мгновение – и она уже тормозила рядом, подняв фонтанчик ледяной крошки. Когда она увидела мое лицо, ее брови тут же сложились в тот самый «домик», от которого у меня внутри все сжималось в тугой, болезненный узел. Голос – полный сочувствия, как у медсестры, склонившейся над безнадежным пациентом:

– Твое лицо… Бедненький! Болит?

– Нормально, – отмахнулся я, стараясь не морщиться. Врать получалось паршиво.

– А это откуда? Тоже они?

Под «этим» подразумевалась царапина, тянувшаяся от виска почти до подбородка – сувенир из тех, что не хочется хранить на память.

– Нет. Это другая история… – пробормотал я, чувствуя, как внутри нарастает та самая глухая, тягучая тоска. Будто из-под земли тянет сыростью и безнадегой.

Аня нахмурилась, явно додумывая что-то свое, не самое радужное. В глазах мелькнула тень – страх, смешанный с обреченностью.

– Ты был в «Марсе»? Он был там?

– Давай покатаемся, а? – Я попытался сменить тему, как пытаются заткнуть дырку в прогнившей трубе жевательной резинкой. Безуспешно, разумеется.

– Сначала скажи, это опять Валя?

Я выдавил подобие улыбки – кривой, как покосившейся крест на заброшенном кладбище.

– Нет. Честное слово, не он. Его там не было.

Аня несколько секунд сверлила меня взглядом – будто пыталась разглядеть в моем лице ложь или правду. Видимо, что-то разглядела. Или просто устала бороться.

– Поехали. Кататься умеешь?

– Немного, – ответил я, зная, что «немного» в моем исполнении граничит с катастрофой. Но сейчас это было не важно. Важно было сбежать от вопросов, от этой давящей атмосферы, от самого себя. Хотя бы на время, пока коньки скользят по льду, а в ушах шумит ветер. Хотя бы на миг забыть о том, что в моем мире – тьма, и внутри меня – не намного светлее.

Мы тронулись, вливаясь в этот нескончаемый хоровод скользящих фигур. Лед под коньками отозвался привычной зыбкостью – словно не твердь, а застывшая на миг река, готовая в любую секунду снова пуститься в бег.

Вскоре мы настигли ее друзей: Мишку, друга детства, выросшего с Анькой в одном дворе, и Ирку, сокурсницу. Михаил возвышался над всеми, словно телеграфный столб, – под два метра ростом, худой, с длинными тонкими пальцами и лицом, на котором, казалось, отпечатались все тома классической литературы. Впоследствии выяснилось, что он и вправду имеет отношение к искусству – пианист, жмущий клавиши в каком-то местном ансамбле, наверняка играющий Баха в полупустых залах для немногочисленных ценителей. Хотя, может, залы и полные. Откуда мне знать, как тут с этим в СССР?

Ира же была полной противоположностью Аньки – болтливая, как сорока, ни капли скромности и застенчивости. Из тех девиц, которые, кажется, уже успели попробовать в этой жизни все, от экстремального вождения до прыжков с парашютом. И надо отдать ей должное, весьма симпатичная. Что-то в ней неуловимо напоминало мою Юльку, разве что губы, к счастью, не пострадали от модной в моем времени силиконовой эпидемии.

Ирка сразу же окинула взглядом меня – быстрым, цепким, будто сканируя на предмет совместимости и готовности к употреблению. И тут же, без всяких предисловий, двигаясь чуть сзади, выпалила:

– Анька по секрету мне про тебя столько рассказывала! Кажется, она в тебя по уши влюбилась!

– Ира! – Аня вспыхнула, как бенгальский огонь, и ее щеки мгновенно порозовели. Затем она опустила взгляд на лед, словно пытаясь найти там ответ на какой-то мучительный вопрос, и тут же помрачнела. Будто увидела в отражении не лед, а что-то гораздо более… нехорошее.

– Ну а что? Сережа должен знать, – пожала плечами Ирка, как будто речь шла о погоде. – Иначе так и проходишь всю жизнь в девках.

– Не было такого! – прошипела Аня, сжимая кулаки.

– Было, было. Ань, тут все свои. Ну а ты, Сереж, как считаешь? Нравится тебе Анюта?

– Симпатичная.

Затем девочки снова схватились в словесной перепалке. Я не стал вмешиваться, бабские разборки – дело тонкое, да и наблюдать за Валентином было куда важнее. Он и его свита по-прежнему стояли в центре катка, и теперь их взгляды были направлены прямо на нас. Стало окончательно ясно, кого папенькин сынок так усердно высматривал в толпе – конечно же Аньку. Видимо, на этот вечер у него были свои планы, весьма конкретные планы. Что ж, тем интереснее будет их обломать.

Ирка тем временем пристроилась ко мне сбоку и без умолку что-то щебетала. Удивительно, но мы даже нашли несколько общих тем для разговора – впрочем, ничего серьезного, пустая болтовня, чтобы заполнить паузу. В результате Аня оказалась практически без моего внимания, хотя и была совсем рядом. Краем глаза я заметил, как с каждой минутой она становилась все мрачнее и мрачнее – будто туча, готовая разразиться грозой.

В какой-то момент позади раздался голос Валентина – насквозь фальшивый, будто монета, отлитая из дешевого металла.

– Добрый вечер, девочки! – произнес он с приторной сладостью, от которой сводило зубы.

В воздухе повеяло бедой. Будто бы открылась дверь в темный чулан, откуда потянуло сыростью и запахом гнили.

Мы не остановились. И не обернулись. Все и так было понятно. В воздухе повисла эта гнилая, липкая атмосфера его присутствия. Никто не хотел продолжать этот вечер. Никто не хотел пачкаться об эту мерзость. Но Валентин, как привязанный, не отставал. Словно зомби, ведомый инстинктами, он преследовал нас.

– Ань, а, Ань, пошли в кино?

– У меня дела, – бросила она через плечо, стараясь не сбавлять ход. Голос – как осколок льда, холодный и отстраненный.

Но Валентин и его прихлебатели не отставали.

– Дела подождут. Сегодня новый фильм. Пошли, – продолжал этот сынок влиятельного папани, уверенный в своей безнаказанности.

– Говорю же, я занята, – отрезала Аня, уже на грани.

Она взяла меня за руку. Сжала мою ладонь. Пальцы у нее были холодные, дрожали. Тихо прошептала, почти беззвучно:

– Сереж, не надо…

– Не буду. Пока что, – так же тихо ответил я. Понимая, что «пока что» – это всего лишь отсрочка. Что рано или поздно придется столкнуться с этой грязью лицом к лицу.

– Да что у тебя там могут быть за дела? – не унимался Валентин. – Маме по дому помогать, что ли?

– Да, маме.

– Да брось. Что ты, маленькая, что ли?

– Не захочешь – заставим, – вклинился Цыган. В его голосе прозвучала угроза. Открытая, наглая.

Наступило тягостное, давящее молчание. Тишина перед бурей.

– Эй, очкарик, а ты что тут делаешь? – раздалось у нас за спинами голосом Валентина. Голосом, полным ненависти и презрения. Мгновение – и до меня дошло. Это было адресовано мне. Очкарик. Смешно, ага.

– Не твое дело, – процедил я сквозь зубы, чувствуя, как внутри начинает подниматься эта знакомая, противная волна ярости.

Валентин и его шакалы объехали нас, развернулись и поехали спиной вперед. Лица – наглые, самодовольные – были обращены к нам. Я не сдержался. Фыркнул. Легкий кивок в сторону Валентина – и, стараясь, чтобы голос звучал как можно более едко, я произнес:

– Тебе надо в фигурном катании выступать. В женской программе. Отлично катаешься. Золото бы взял.

Ирка прыснула со смеху. Даже Аня слабо улыбнулась. Валентин же недобро оскалился, обнажив крупные желтоватые зубы. В его глазах мелькнуло что-то… нехорошее. Что-то хищное.

– Опять по соплям получить хочешь? – прорычал Цыган, возвращая мой кивок обратно, но уже с оттенком явной угрозы.

– А я смотрю, у тебя нос кривой? – парировал я, чувствуя, как адреналин начинает бурлить в крови. – Хочешь, помогу сэкономить на пластическом хирурге? – добавил, стараясь придать голосу как можно больше сарказма.

– Что такое пластический хирург?

Ну да, конечно. Откуда им знать такие слова.

– Это тот, кто внешность исправляет с помощью скальпеля, – пояснил я, стараясь подобрать слова попроще. Внутри стало неуютно. Будто я разворошил осиное гнездо.

Цыган понял это по-своему. Ухмыльнулся, криво, зловеще и медленно, словно показывая, что никуда не спешит, вытащил из кармана складной нож. Лезвие блеснуло в свете фонарей, будто глаз хищника, вынырнувшего из темноты. И в этот момент я понял, что все это уже не игра. Все стало по-настоящему. И пахло… пахло кровью.

– У тебя скальпель, у меня нож. Давай посмотрим, кто кого? – произнес он, растягивая губы в жутковатой ухмылке. В его глазах плясали отблески какого-то нездорового возбуждения. Казалось, он уже видел, как кровь стекает по лезвию, как плоть поддается острому металлу.

– Мальчики, вы с ума сошли?! – взвизгнула Ира, ее голос прорезал ледяной воздух. – Хватит!

Банда затормозила, вынуждая остановиться и нас. Лед под коньками противно заскрежетал. Я бросил взгляд на Михаила. Тот вжал шею в плечи и был похож на черепаху, которая испугалась приближающейся опасности. Его глаза бегали, полные ужаса. Ну да, чего еще было ждать от пианиста? Руки, привыкшие к клавишам, вряд ли были способны на что-то большее, чем исполнение сонат. Огневой поддержки не будет. Снова я один против троих.

Силы были слишком неравны. Как ни крути, трое против одного – это нечестно. Силой вернуть телефон не получится. Нужен был другой подход. Но какой? В этот момент Валентин схватил Аню за руку, грубо дернул и покатил ее к краю катка. Там, у самого борта, он развернул ее к себе лицом и прижал своим трясущимся брюхом к деревянному ограждению. Аня дернулась, попыталась вырваться, но он держал ее крепко, как клещ, впившийся в плоть.

– Отпусти!

Он стал что-то ей шептать, его дыхание, должно быть, обжигало ее лицо своим смрадом. А затем его руки скользнули за спину Ане и сжали ее ягодицы. Сжали с такой силой, что, казалось, могли оставить синяки.

– Ай! Убери руки!

Но Валентин, казалось, не слышал. Он был в своем мире, в мире похоти и безнаказанности. В мире, где он считал себя хозяином положения. Но он ошибался. Очень сильно ошибался. Потому что в этот момент что-то щелкнуло и во мне. Что-то темное, что-то страшное, что обычно спит глубоко внутри, проснулось. И это было… нехорошо.

Я уже рванулся было на помощь, но передо мной выросли Цыган и Рыжий. Цыган медленно, с каким-то змеиным изяществом провел лезвием ножа в воздухе прямо передо мной. Лезвие блеснуло тусклым отблеском под тусклыми лампами, освещавшими каток.

– Рыпнешься, порежу, – прошипел он, и в его голосе слышалось что-то неживое. Словно говорил не человек, а кукла, в которую кто-то вложил чужие слова.

– Милиция! – вдруг заорала Ирка во все горло, ее крик эхом разнесся по катку. – Убивают!

Цыган тут же сунул нож обратно в карман и злобно прошипел:

– Тише ты! Не ори, дура!

– Милиция! – продолжала кричать Ира.

К нам, рассекая лед, подкатился крепкий мужчина в грубом колючем свитере из овечьей шерсти. Я видел его на выдаче коньков. Администратор, видимо. Запомнил его из-за странного сочетания: пышные, как у Деда Мороза, седые усы и густые черные брови, словно нарисованные углем. Брови, которые делали его похожим… на самого дьявола.

– Что у вас тут? – спросил он, окинув нас цепким, пронзительным взглядом.

В его глазах не было ни капли добродушия. Он сразу, как опытный охотник, оценил обстановку, сложив в уме этот нехитрый пазл. Нахмурился, его взгляд, словно луч прожектора, остановился на Валентине.

– Так, пацан, а ну отошел от девчонки! – рявкнул мужчина. – И вы от них тоже, – добавил он, уже обращаясь к Цыгану и Рыжему.

– Я понял, дядь, – пробормотал Валентин, моментально отпустив Аню.

Его руки, еще секунду назад сжимавшие ягодицы, теперь были подняты в примирительном жесте. Он подъехал к своим дружкам.

– Я тебе не дядь! – отрезал администратор. – А ну, брысь со льда! Шантрапа! – последнее словно он выплюнул, будто косточку от вишни.

– Э, а вот грубить не надо, дядь, – пропищал Валентин. – Мы тут катаемся, как и все.

– Я тебе еще не грубил, сосунок. Или брысь со льда, или я вам головы пооткручиваю! – закончил он, и его голос прозвучал, как удар хлыста.

Применять силу он, конечно же, вряд ли был готов. Сказал это просто для эффекта, чтобы припугнуть. Но банда интерпретировала это по-своему. Цыган ядовито ухмыльнулся, обнажив кривые желтые зубы. В его глазах, будто угли в печи, разгорелся гнев. Гнев тупой, слепой, готовый вырваться наружу в любую секунду.

– Что ты нам сделаешь, старый пердун? – прорычал он. – Ну, давай, попробуй, открути. Пару дырок я успею в тебе пробить. – И то ли от ослепившей ярости, то ли из-за природной тупости он снова вытащил нож.

Аня невольно поджалась ко мне поближе, вцепившись в мою руку. Ирка тоже прижалась, но с другой стороны. Лишь Михаил стоял в одиночестве, как заброшенный фонарный столб посреди ледяной пустыни. Его лицо было бледным, а глаза полны ужаса.

Администратор зло сплюнул на лед. Плевок растаял, оставив после себя темное мокрое пятно. Пятно, похожее на… знак. Знак грядущей беды. И в этот момент я почувствовал, как что-то внутри меня сжалось от дурного предчувствия, что скоро произойдет что-то… страшное. Но администратор вдруг развернулся и покатился к борту, а затем скрылся в дверном проеме.

– Убери нож, идиот! – прошипел Валентин.

– Нормально, – процедил Цыган. – Пусть идет на свое место, коньки выдавать.

– Куда это он? – тупо повесил в воздухе вопрос Рыжий.

– За милицией, если ты не понял, – отрезала Ира.

Цыган усмехнулся:

– Штаны сушить он поехал.

– Или за ружьем, – вставил я. Затем я посмотрел прямо в глаза Валентину. – Эй, ты. Мою вещь верни.

– Не-а. Продал, – бросил он в ответ с нарочитой небрежностью. – Ты пойдешь со мной в кино, – это уже Ане.

– Ни за что! – отрезала Аня.

Продал? Внутри меня все рухнуло в какую-то бездонную пропасть. Но тут же, словно вспышка молнии в темную ночь, меня осенило: это ложь. Наглая, глупая ложь. Кому здесь нужен этот черный прямоугольник, от которого, как говорится, меньше толку, чем от туалетной бумаги? Разве что КГБ нужен, но контора вряд ли бы стала покупать мой телефон. Она бы его просто забрала.

И тут меня вдруг осенило. В голове возник план. Не то чтобы гениальный, но план.

– Готов у тебя ее купить, – сказал я. – Даю сто рублей.

– Не-а. Завтра. Идем. В кино.

– Я же сказала, у меня дела.

– Триста!

– Я приду за тобой. У тебя какая квартира? Восемьдесят пятая?

– Откуда ты…

– Оттуда. Я. Буду. В шесть. Надень платье. Или юбку. Покороче.

И тут раздался гогот. Громкий, грубый, будто карканье ворон, слетевшихся на падаль. Валентину и его дружкам стало смешно.

– Пятьсот!

– Хм… – Валентин наконец-то удостоил меня взглядом. В его глазах мелькнуло что-то вроде удивления, смешанного с подозрением. – А у тебя они есть хоть?

Я вытащил из кармана смятые купюры:

– Через час напротив «Марса». Приходи один.

– Ладушки. Приду.

Рыжий, стоявший рядом, пихнул Валентина локтем в бок и кивнул куда-то вдаль. Я проследовал за его взглядом и увидел, как к нам на всех парах несется администратор с лопатой в руке, а за ним – широкие плечи, суровые лица. Будто сошедшие с советского плаката, призывающего к труду и обороне.

– Уходим, – скомандовал папенькин сынок.

– Через час, – напомнил я, глядя ему в глаза.

Валентин на несколько секунд задержал на мне испытующий взгляд. В его глазах мелькнуло что-то такое… непонятное. Будто он пытался прочитать мои мысли. Я не отводил глаз. Тогда он резко, твердо кивнул.

– Буду, – отрезал он, и вся троица быстро заскользила прочь от надвигающегося… правосудия? Хотя какое правосудие? Скорее, это была бы просто воспитательная процедура.

Я сунул деньги обратно в карман. Купить у этого толстого ублюдка свой телефон – это был, пожалуй, единственный выход из ситуации. А что? Пятьсот рублей – сумма приличная. Даже для сыночка второго секретаря горкома, который наверняка не голодает.

Но, черт побери, не дурак ли я? Иду на стрелку в одиночестве? А есть ли у меня выбор? Я здесь один, поддержки ждать не от кого. А мой мир пора возвращать.