Все кончится добром, и будет радость,

Ведь после горечи люба нам жизни сладость.

Конец — всему делу венец.

Рассказ мой приближается к концу. Зима привязала меня к Египту; при моем расстроенном здоровье я не смел и думать вдруг подвергнуть себя дурному влиянию сурового климата нашего отечества. А приятное общество любезных моих соотечественников сокращало время.

Рано утром 9 декабря сидели мы у себя дома на «улице шакалов» за кофе. Гейглин провел у нас ночь, так что все наше веселое синайское общество было в сборе. Чубуки^[149] дымились. Мы разбирали только что совершенное путешествие во всех подробностях, как вдруг служитель наш Мухаммед доложил нам, что двое каких-то незнакомцев желают переговорить с нами. Один из них был наш француз из Тора, который благодаря портному, сапожнику, белошвейке, парикмахеру и кто знает еще кому преобразился в совершенного джентльмена и вследствие этого снова был неузнаваем; другой отрекомендовался нам пастором доктором Либетрутом из Виттенберга, с просьбой сообщить ему необходимые сведения относительно предстоящего путешествия на Синай. Я упоминаю о знакомстве с этим господином потому, что с ним связано мое последнее путешествие в Египте.

После довольно продолжительной беседы пастор пригласил меня отправиться к нему в гостиницу, Hotel du Nil, чтобы там вместе отобедать. Мы вошли в довольно многолюдную гостиную, в которой сегодня были в сборе французы, итальянцы, немцы и англичане. Никто, кажется, не обратил внимания на мою особу, одетую в восточный костюм; меня, вероятно, приняли за переводчика, приглашенного каким-нибудь путешественником. Сначала говорили по-французски, затем некоторые стали беседовать по-немецки; причем я имел случай познакомиться с моими соотечественниками. Заинтересовавшись беседой двух молодых людей, из которых в одном тотчас же можно было узнать художника, я вступил с ними в разговор и узнал, что один из них был граф Шесберг из рейнских провинций Пруссии; другой Гильдебрандт, придворный художник короля прусского. Граф в сопровождении пастора побывал в Малой Азии и в Палестине, а теперь хотел проехать через Верхний Египет, чтобы поохотиться и en passant^[150] осмотреть памятники. Когда мы познакомились короче, он так дружески пригласил меня на эту охоту, что я не мог отказать и, таким образом, еще раз вернулся на юг.

Вечером того же довольно замечательного для меня дня мы сошлись опять у австрийского императорского генерального консула господина фон Губера. Только сегодня познакомился я лично с достойным покровителем австрийских подданных, который всегда выказывал готовность подать руку помощи всякому немцу; его имя и его благородный характер давно уже были мне известны. Господин фон Губер оказывал мне свою помощь при всяком удобном случае, и я столько раз имел доказательства его доброты, что считаю своею священной обязанностью еще раз открыто выразить ему мою глубочайшую признательность. Несмотря на то что я был для него иностранцем, я так много пользовался покровительством Австрии, что не могу достаточно нахвалиться. Мы провели вечер чрезвычайно приятно у этого любезного хозяина.

Наш добрый пастор был отличнейший и, наверное, очень ученый человек, но для Египта, к сожалению, слишком стар. Редко встречал я такого нерешительного путешественника. Что он задумывал сегодня, наверное, передумывал завтра. Спрашивая постоянно совета у всякого, он не следовал ни одному и вследствие этого постоянно находился в каком-то трусливом колебании. Я употреблял всевозможные старания, чтобы снабдить его всем необходимым для его путешествия, и все-таки провозился с закупкой разных вещей целую неделю. 17 декабря, невзирая на наши предостережения, он выехал из Каира в чрезвычайно дождливую погоду. Провожатые верблюдов, привезшие нас обратно с Синая и известные уже нам как честные и хорошие люди, были отрекомендованы ему мной. Он, казалось, был очень доволен, что нашел верных людей, а между тем, несмотря даже на наше неодобрение, взял других и отправился с ними в путь. Через несколько дней он возвратился назад в Каир, заболевши от досады, непривычных трудов и постоянно неблагоприятной погоды. Он доехал только до Суэца и был совсем измучен своим негодяем драгоманом, мальтийцем, еще более, чем погонщиками верблюдов. Эти отвратительные люди делали среди пустыни все, что хотели, с человеком, неспособным к сопротивлению. В Каире он заболел, пролежал несколько недель в постели и своим выздоровлением был обязан единственно стараниям моего друга, отличного врача и человека доктора Бильгарца.

Это один из многих примеров тех дорожных неприятностей, которым подвергается путешественник благодаря негодной прислуге, от которой он всегда более или менее зависит. При выборе слуг нельзя не быть достаточно осторожным, и, как только они начнут забываться, всякая кротость должна быть оставлена, напротив, нужно настаивать у турецких властей, чтобы их строго наказывали. Мы обязаны делать это ради будущих путешественников.

19 декабря. Австрийский генеральный консул пригласил меня к себе, чтобы сообщить некоторые предложения барона Мюллера. Теперь, после того как я преодолел всевозможные препятствия, претерпел и избег нужду и притом прилежно и удачно коллекционировал, барон Мюллер великодушно предлагал взять на себя мои долги, сделанные вследствие нужды, взамен моих коллекций! Я с негодованием отвергнул его «миролюбивые» предложения. Мне, а не ему следовало предписывать условия.

С этих пор мне предстояла пропасть хлопот, чтобы ускорить, насколько возможно, наш отъезд и предохранить от мошенничества и надоедливости находившегося в услужении у графа драгомана путем заботливого и крайне неприятного для него надзора. К нам присоединился еще чрезвычайно практичный путешественник, некий господин Леопольд Буври из Берлина. В конце декабря я нанял хорошенькую дахабие, купил необходимые припасы и покончил все мои частные дела. Праздник Рождества Христова мы провели в обществе моих новых, очень дорогих для меня знакомых, у Зауэра. Мы очень дружно сидели все вместе, болтали, курили, пили кипрское вино, а в полночь отправились в ближайшую церковь монастыря Святой земли, где все вместе отстояли обедню. Самым скромным образом отпраздновали мы канун Рождества, совсем не так, как бы следовало, но как же могли мы провести его иначе?

Дня через два оставили мы Булак, но направились к северу, потому что близ «Barrage», или Нильской дамбы (дамба — колоссальный мост со шлюзными воротами, которые служат, чтобы запружать воду во время маловодья Нила и таким образом регулировать орошение Нижнего Египта. Она была заложена французскими и английскими инженерами при Мухаммеде Али на месте разделения рукавов Решида и Дамиаты^[151], в настоящее время окончена и после постройки своей может стать наряду с пирамидами. Предполагают прорыть второй канал близ главного, прорезывающего дельту, который вел бы прямо в Александрию, а на другом берегу реки третий, который проводил бы воду к Калиеджи. Общее впечатление фасада моста, несмотря на величественность постройки, не вполне удовлетворительна, потому что в самой середине его странным образом соединены арабские минареты с готическими башнями), мы намеревались поохотиться за кабанами. С наступлением сумерек остановились мы в Баттн-эль-Бахр, чтобы не проходить ночью через шлюзные ворота; на другой день утром спустились до Сиди-Ибрагима и после нескольких дней удачной охоты возвратились обратно в Каир. Охотничья добыча пополнила ужин, на который собрался наш дружеский кружок накануне Нового года.

Вечером 1 января 1852 г. мы отправились охотиться в Верхний Египет. Охота была веселая и удачная. Граф имел полную возможность удовлетворить свою страсть к охоте; в особенности же интересовался он моими коллекциями и принимал большое участие в увеличении их. Из Бэни-Суефа мы сделали прогулку на озеро Мерис, затравили там множество кабанов, спали в шатрах бедуинов между коз и овец и после двухнедельного пребывания в оазисе Фаюме^[152] продолжали наше путешествие по Нилу. В шеллале Асуана мы повернули снова к северу и пустились по течению реки, которая благополучно донесла нас 27 марта до твердой земли близ Булака.

Теперь я серьезно начал думать о возвращении на родину и усердно принялся за упаковку моих драгоценностей. Спутник мой Буври, с которым я во время путешествия очень сошелся, усердно помогал мне в этом трудном деле. В это время прусский генеральный консул барон фон Пентц предложил мне сопровождать до Триеста в качестве наблюдателя за сторожами собранного в Египте и предназначенного для Берлинского зоологического сада зверинца, на что я охотно согласился. Я присоединил к этим сторожам своих слуг, привыкших к обхождению с животными, и отплыл из Каира 26 апреля в обществе Буври и вместе со зверями, среди которых была и моя любимица Бахида. 28-го достиг я шлюзных ворот Адфэ, велел перенести весь мой груз на четыре маленькие лодки и, несмотря на то что вследствие недостатка воды в канале их приходилось тащить по мокрой тине, 30 апреля добрался до Александрии. Отсюда же я мог выехать только 22 мая из-за слишком большого скопления пассажиров на почтовом судне. Оба мои слуги, Мансур и Мухаммед, из которых первый прослужил у меня полтора, а второй почти три года, провожали меня на судно, рыдали при расставании и призывали благословение Аллаха на путь мой.

Поверхность моря была гладкая, как зеркало, и оставалась такой во все время нашего короткого, пятидневного, путешествия. На второй день нашего отъезда мы миновали Кандию^[153], на третий — величественный Корфу. Последние дни мы плыли так близко около далматских берегов, что я почти целый день сидел на палубе, чтобы вполне насладиться зрелищем восхитительной панорамы. После полудня 28 мая перед нами предстал в оправе синих волн Триест. Не стану описывать те чувства, которые взволновали меня при виде первого города дорогого отечества!

С закатом солнца мы бросили якорь в гавани Адриатического моря. Так как мы прибыли в обществе двух карантинных чиновников, то в тот же день получили пропускной лист и не более часа простояли в Моло-Гранде порта.

Животных моих я сдал смотрителю зверинца, посланному мне навстречу из Берлина, и через несколько дней отправился далее. В Вене я трогательно распрощался с моей милой Бахидой и через Прагу и Дрезден поспешил на свою любимую родину. 16 июля 1852 г., после более чем пятилетней разлуки, я уже был в объятиях моих дорогих родителей, сестер и братьев. Итак, окончилось мое долгое путешествие.