Тут, в Нильской долине, жизнь; кругом оцепенение и смерть.

Египет — это Нил с своими илистыми берегами; все остальное — скалы и песок.

Если посмотреть внимательно на географическую карту Египта, на которой Нильская долина представляется устрицею, лежащею между двух створок своей раковины, то можно наперед сказать, какой класс животных с наибольшим удобством мог развиться в этой оригинальной стране. Не всякий же зверь может ужиться в такой узкой долине, растянутой и несколько расширенной только у самого моря. Долина так тесна, что большие звери не найдут в ней ни довольно пищи, ни достаточно безопасных логовищ; горы так бесплодны, что многих травоядных прокормить не могут; леса так редки, жидки и малоплодны, что в них нельзя укрыться ни травоядным, ни крупным и опасным хищным зверям. Зато земноводные и птицы, конечно, с охотой уживутся в таком месте, где влага и суша сходятся между собой так удивительно, что песчаные пустыни непосредственно прилегают к болотам. Ясно, что египетская земля всего лучше приспособлена для класса птиц.

Перелетная птица, залетающая сюда на перепутье с севера, находит здесь все удобства: крупные зубчатые обнаженные горы, которые окаймляют равнины, цветущие, возделанные и поросшие лесами; веселые поля, для птиц достаточно обширные, прилегающие к жгучим песчаным пустыням; могучий Нил с бесчисленным множеством каналов; морской берег, изборожденный соляными озерами и болотами, которые то заливаются морскими волнами, то питаются подземными источниками пресной воды. Один из приятнейших климатов земного шара, равномерно господствующий на пространстве в 6° по широте, позволяет птице выбирать себе любое место для отдыха вдоль берегов громадной реки. Последствия такого удобного положения очевидны: в Египте повсюду, куда ни пойдешь, встречаешь птиц.

Над вершинами неприступных гор, в ущельях которых только и водятся шакалы да ночные хищники — гиены, высоко в небесах парят грифы, зорким глазом высматривая падаль. Лишь изредка спускаются они отдохнуть на утесе, пережидая, пока совершается процесс пищеварения, или же строят в расселине скалы свое грубое гнездо. Небольшой египетский стервятник, доверчивый Neophron percnopterus, встречается в каждой египетской деревне, где он отыскивает себе отвратительный корм. Его встретишь иногда даже у городских ворот или на развалинах древних дворцов и храмов, на стенах которых и поныне видны его изображения.

Смелые благородные орлы избрали своим местопребыванием пальмовые рощи среди полей; весь день они гоняются за добычей, а к вечеру, насытившись, рассаживаются по деревьям на ночлег. Сюда же слетаются на покой змеиные крачуны^[1], которые по целым дням деятельно занимаются истреблением различных земноводных; быстролетные благородные соколы, коршуны, сарычи, ленивые пустельги; каня плавно летит по золотистому вечернему небу к апельсиновым садам, где она поселилась; в разбросанных группах мимоз приютились луни; они садятся на самые нижние ветви и прижимаются к стволу.

Между тем как дневные хищники устраиваются на ночлег, ночные встают на работу. Один редкий филин (Bubo ascalaphus) выходит вместе с гиеной и шакалом из своего безопасного убежища в утесах и появлением своим наводит ужас на египетские голубятни или на выводки рябков, плотно прижавшихся к песку пустынь; вой гиены пугает газель, мирно пасущуюся в поле, завывание шакала наводит уныние.

В каждой деревне на крышах жилищ виднеются домовые сирины (Athene meridionalis) и самыми оживленными телодвижениями переговариваются между собой, зловещий крик их в Египте не пугает никого, напротив, всякий любуется этим опрятным маленьким животным, которое, завидев человека, тотчас начинает преуморительно кланяться и выделывать различные курбеты и до того освоилось с людьми, что охотно гнездится в трещине феллахского жилища. Зловещее же значение (предсказание смерти) приписывают обыкновенной сипухе, которая в Египте, так же как и везде, селится в жилых местах и по ночам с криком летает взад и вперед. В более пустынных местах (хальфа) по ночам вместе с египетскими совами подымаются на добычу козодои (Caprimulgus aegyptiacus и C. isabellinus); описывая в воздухе грациозные круги, они быстро и беззвучно летают над травянистыми зарослями и ловят насекомых.

В каждом селении водятся многочисленные стаи ласточек, этих милых птиц, которых не стреляют нигде, кроме Италии, и которых арабы зовут райскими птицами (тиур эль джинна) за то, что они, не убоясь пламенного меча херувимова, проскользнули через райские врата вслед за человеком, когда Адам был изгоняем из Эдема. Араб ребячески радуется, если одна из этих «благословенных птичек» пристроит свое гнездо в стропилах его жилища, и не возбраняет ей гнездиться даже под кровлей своих мечетей. В селениях водится вид Hirundo boissoneauti, а по скалам у берегов Нила и в уединенных гробницах шейхов гнездится преимущественно Hirundo cahirica.

По зеленеющим равнинам шумят и резвятся рябки, в песчаных пустынях быстроногие соловые бегунки и увертливые маленькие жаворонки с кривыми клювами; в скалистых частях пустыни водятся стаи диких, или скалистых, голубей; на сухих полях живут полевые коньки, полевые и хохлатые жаворонки; на клеверных лугах — несметное количество щевриц. Зато тут же где-нибудь день и ночь бродит египетская лисица, охотящаяся за мелкими пташками; нередко в ближнем кустарнике или в хлебах с тою же целью притаилась и болотная рысь или здешняя дикая кошка, оспаривающая у ней добычу.

С вершины смоковницы раздается громогласное пение невзрачного дрозда; в кустах саликарии, как флейты, распевают славки; на шелковичных деревьях и в терновых изгородях щелкает египетский соловей (Agrobates galactodes); на низких кустарниках сидят попарно миловидные щурки, которых особенно много встречается по опушке мимозовых зарослей; в глубине этих рощиц, в самой чаще, водится нелюдимая хохлатая кукушка, всегда чуждающаяся своих птенцов и отдающая их на воспитание вороне, в гнезде которой она кладет свои яйца.

Пустынный ворон Геденборга встречается лишь в обширных пальмовых лесах; гораздо чаще попадаются на глаза серые, или обыкновенные, вороны, которые гнездятся в садах по городам и деревням. Миловидные горлицы, как европейские, так и египетские (Turtur auritus и T. aegyptiacus), водятся в каждом лесу; весьма часто встречаются также некоторые виды сорокопутов.

Таковы в общих чертах представители птичьего мира. Гораздо богаче и разнообразнее мир водоплавающих и болотных птиц, населяющий берега озер, каналов, реки и болота. Для птиц, прилетающих с севера, наибольшие удобства представляет дельта, заключающая в себе озера, болота и лагуны, характеризующие морское побережье Египта. Озера, из которых самое обширное Мензале, изобилуют рыбой, насекомыми и иными водяными животными и поэтому привлекают громадное количество птиц, питающихся ими. Озера эти врезываются в сушу неглубокими, тинистыми заливами, в которые впадают обыкновенно разветвления каналов, или соединяются непосредственно с настоящими болотами, заросшими тростником, или же с рисовыми плантациями. Все это водяное пространство обыкновенно обрамлено великолепнейшими пальмовыми рощами, и, таким образом, образуется совсем особый мир — истинный рай для птичьего населения. Определить хотя бы приблизительно численность этого населения, по-моему, невозможно; для натуралиста истинное наслаждение наблюдать жизнь этих птиц, но, глядя на их несметные полчища, не можешь понять, как могут на таком пространстве прокармливаться сотни тысяч животных, которым на ежедневное продовольствие нужно по меньшей мере 60 тысяч фунтов рыбы.

Хотя озеро Мензале, на котором преимущественно сосредоточивается наше внимание, и в летнее время изобилует птицами, но настоящее оживление на берегах его наступает только зимой. Как только золотисто-желтая иволга и быстролетная ласточка возвестят начало птичьего перелета с севера, так один за другим появляются все знакомые северные гости. Перепела летят такими сплошными тучами, что в один час стрелок может положить их до 30 штук, едва успевая заряжать ружье; стаи морских птиц иногда затемняют воздух. Бакланы, эти настоящие морские птицы, притом искуснейшие рыболовы, летят тысячами; все породы и виды уток, известные в Германии, здесь налицо; особи одного вида собираются стаями, покрывающими собою озеро сплошь на четверть мили; их ловят в таком множестве, что за один зильбергрош продаются четыре утки. Орлы-могильники и подорлики, сапсаны, балобаны и иные представители благородных соколов, разумеется, не пропускают случая поживиться легкой добычей и слетаются сюда во множестве. Дикие гуси и фламинго особенно опасаются мощного орла-могильника (Aquila imperialis), который неутомимо преследует их и истребляет с успехом. Там и сям на берегу встречается одинокая и неподвижная фигура хищного орлана-белохвоста (Haliaëtos albicilla), которого равно страшатся и крупные и мелкие птицы; напротив того, хищная речная скопа (Pandion haliaëtos) со своими крепкими когтями, по-видимому, внушает мало опасения, потому что нередко сидит среди стаи уток. Эти последние очень хорошо знают, что скопа питается рыбой, и потому допускают ее летать над собою на расстоянии фута; но зато уткам известно, что нет у них врага хуже благородного сокола.

Этот хищник издалека высматривает свою жертву, зоркий глаз его с высоты вперяется в стадо уток, мирно плавающих и крякающих в мелководной бухте; как молния, сокол падает с неба в середину стаи, и одна из уток неизбежно становится его добычей. Остальные в испуге взлетают вверх, но вскоре снова опускаются на воду, как бы зная, что от такого врага все равно нигде не укроешься. Но сокол еще не вполне овладел своею жертвой. Едва он успел подняться с нею в воздух, как уже за ним погнался задорный коршун-паразит со своими товарищами. Сокол гордо предоставляет свою добычу этим бродягам, предпочитая совершить новый самостоятельный набег, лишь бы не вступать в борьбу с такими недостойными соперниками.

В мелководных местах кроме уток водится множество меньших болотных и водяных птиц. Весь берег усеян сотнями песочников, грязовиков и улитов, несколько поглубже в воде стоят шилоклювки, расписанные попеременно черными и белыми перьями, и ходулочники с темными спинками, оба ловят водяных насекомых. Первые для этой цели низко опускают голову, а последние, знакомые нам посетители деревенских прудов (ходулочники-акатки), охотятся больше по окраинам заливов. Далее, на еще большей глубине, стоят большими стадами колпицы (Platalea leucorodia) и своими широкими лопатовидными клювами проворно роются в озерной тине; за ними длинными огненными рядами блистают на своих высоких ногах тысячи фламинго, как бы выстроившись во фронт.

Арабы ловили этих великолепных птиц сетями; говорили они мне и о другом способе ловли, но так как я не видал, как это делается, то и не ручаюсь за достоверность. Выследив предварительно, в каком месте фламинго собираются на ночлег, один араб садится на легкий плот или паром, связанный из камыша, и, приблизившись как можно осторожнее к спящему стаду, отыскивает чауша, т. е. сторожевого фламинго, который непременно стоит и караулит, пока остальные спят, запрятав голову под крыло. Араб, раздетый донага, бережно приближается к нему под водой, быстро хватает за шею и, опустив ее под воду, переламывает там пополам. После этого охотники хватают спящих краснокрылов и связывают их, сколько успеют второпях. Петли, арканы или сетки для этой цели заготовляются, конечно, заранее. Говорят, что этим способом в одну ночь забирают более 60 экземпляров.

Фламинго, или пашарош (как его называют арабы), — одна из крупнейших птиц. На пирах римского императора Лукулла^[2] считалось необыкновенно лакомым блюдом кушанье, приготовленное из мясистых, сочных языков фламинго. Многие ученые усомнились в справедливости этого сказания на том основании, что у римлян не было огнестрельного оружия. По-моему, именно огнестрельным-то оружием и мудрено было бы убивать такое множество этих пугливых птиц, и я уверен, что в те времена на болотистых берегах Черного моря краснокрылов точно так же ловили сетями, как и теперь на озере Мензале.

Большие стаи пеликанов, занимающихся коллективной ловлей рыбы, переплывают обширные пространства. Нужно видеть, какое тут несметное количество этих прожорливых птиц, чтобы понять, что приведенная мною примерная цифра ежедневного потребления рыбы птицами далеко не преувеличена. Нигде в Северо-Восточной Африке пеликаны не водятся в таком громадном числе, как на Мензале. Во время нильского разлива очень часто случается видеть на поймах от 1000 до 1200 пеликанов в одном месте, но все это пустяки по сравнению с теми легионами пеликанов, какие встречаются на Мензале. Здесь они часто покрывают собой сплошное пространство на полмили протяжения, и, если смотреть издали, такие места представляются как бы украшенными несметным множеством белых водяных лилий.

Проворные птицы деятельно и бодро шарят в волнах. Они сначала располагаются широким хороводом в круг, потом теснятся все ближе к центру и таким образом отрезывают у рыб всякую возможность отступления. Птицы жадно погружают свои длинные шеи вглубь, крепкие клювы раскрываются, и рыбы, одна за другой, пропадают в ненасытных желудках. После таких трудов пеликаны спокойно отдыхают на песчаных отмелях, охорашиваются, ощипываются и оправляют свои гладкие короткие перья, которые в зимнее время принимают бледно-алый оттенок, свойственный многим плавающим птицам. Когда выстрелишь из ружья в такую стаю плавающих пеликанов, они взлетают с шумом, который слышен за четверть часа ходьбы и уподобляется барабанной дроби на двадцати барабанах.

Пеликан плавает хорошо, но нырять решительно не способен. Я полагаю, что причиной этому, главным образом, особое устройство его подкожного жирового покрова (Panniculus adiposus): он состоит из множества крупных ячеек, очень плотно прижатых одна к другой, наполненных воздухом и образующих слой от 6 до 10 линий в толщину. Какова бы ни была угрожающая ему опасность, пеликан никогда не прячется в воду, не ныряет, как это делают в подобных случаях все плавающие птицы, исключая чаек и крачек.

Арабы ловят и едят также и пеликанов, хотя, собственно, это запрещено по мусульманским законам, ибо когда строилась в Мекке Кааба^[3] и воду нужно было привозить издалека, то дело дошло вскоре до «сакхат». Рабочие стали жаловаться, что должны были оставаться без дела. Но Аллах не захотел, чтобы священное здание осталось незаконченным; он послал тысячи пеликанов, которые наполняли свои обширные мешки водой и таким образом доставляли ее рабочим.

Если рыбак поймает пеликана, то он прокалывает ему нижние веки, продевает через отверстия нитку и связывает на голове оба конца ее вместе. В короткое время веки сильно воспаляются, и бедное животное должно страшно страдать. Пойманный в молодости пеликан скоро становится ручным до того, что повсюду ходит один и сам себе достает пищу. Туземцы ценят его мясо наравне с бараньим, однако мясо баклана считают выше по качеству. Последнее чрезвычайно жирно, отзывается ворванью и для нас несъедобно. Но арабы не обладают особенно утонченным вкусом и думают, что все, что жирно, то и хорошо.

Вместе с пеликанами попадаются изредка лебеди кликуны (Cygnus musicus), множество белолобых казарок (Anser albifrons), также бесчисленные чайки и крачки, держащиеся на свободной поверхности озера. Гораздо больше видов (но не особей) птиц живет в болотах около озера, которые кишат обитателями. В каждом рисовом поле скрываются мелкие и крупные бекасы или малые кулики; они до такой степени многочисленны, что хороший стрелок может там наохотиться всласть. Реже попадаются кроншнепы (Numenius arquatus); вальдшнепов, дупелей и средних куликов нет вовсе. На открытых местах между камышами можно видеть красных караваек (Falcinellus igneus) стаями от 20 до 30 штук.

Разнообразные цапли (Ardea cinerea и A. purpurea) избирают более открытые и глубокие места, тогда как большая белая цапля (Herodias garzetta), дающая драгоценные перья, прячется в самом густом камыше, внимательно сторожа охотника, и, завидев его еще издали, взлетает, медленно ударяя крыльями. Выпь скрывается в самой заросли; товарищ ее — ночная цапля, или кваква, — сидит с растопыренными крыльями и полузакрытыми глазами на самой верхушке сикоморов и пальм, часто среди деревьев, взглядывает по временам на солнце и опять смыкает свои веки для сна и мечтаний, если светило окажется еще слишком высоко. Малая белая цапля, или цапля-нужда (Egratta garzetta), вместе с желтой цаплей (Ardea comata), попадающейся всегда поодиночке, бродит в рисовых полях; Ardeola bubulca, коровья цапля египтян, спокойно расхаживает по клеверным полям, заходит в стада и усаживается на спины египетских буйволов, освобождая их от насекомых. Она не боится людей; козни охотника ей незнакомы.

Carbo pygmaenus, малый баклан, лазит по камышу; пестрый зимородок сидит тут же или перелетает с места на место, порхая над открытой водой; завидев рыбу, он бросается за ней с быстротой стрелы, так что вода всплескивает над ним. Если ему посчастливилось, то он садится на прежнее место и переваривает пищу.

Наш же более красивый и робкий зимородок с голубой спинкой держится в укромных местах. Sylvia turdoides, камышовый дрозд, или дроздовидная камышевка, вместе с варакушкой перелетает в камышах и следит почти за каждым полетом камышового луня (Circus rufus), который здесь очень обыкновенен. С криком и шумом кружатся крачки; большая Sterna caspia опускает свой тяжелый клюв книзу и бросается с большим шумом в воду.

Дно морское исследуют гуси и пеганки; на всех островах попадаются быстрые ржанки и береговики.

Охотник пробирается сквозь камыши, разыскивая редкую птицу; вот попадается ему постоянно внимательный шпорцевый чибис (Hoplopterus spinosus). Мгновенно он подымается и начинает кружиться с громкими криками над головой охотника, суживая постоянно свои круги. Его сторожевой крик нарушает покой остальных птиц, которые спешат удалиться одна за другой.

«Это тебе даром не пройдет!» — думает охотник; выстрел повергает чибиса на землю. Чибис этот имеет темные грудь и голову, белую шею и серый верх; на лапках, на сочленениях у него находятся более или менее длинные острые шпорцы. Мы думаем, что это — оружие птицы, арабы же знают это лучше нас.

«Все птицы, — рассказывают они, — устроили однажды большой праздник в честь бога и собрались на обширном месте. Со всех сторон света собрались пернатые гости, недоставало только одного чибиса. Через три дня наконец появился и он и извинялся, что опоздал, потому что проспал. Но над ним разразился гнев Аллаха, который сказал ему: „За то, что ты спал в то время, когда все птицы собрались в честь мою, вперед ты не будешь спать уже никогда“. Затем он приставил ему к обоим крыльям шпоры. Когда несчастная птица хочет заснуть, шпоры эти втыкаются ей в бока, и она, проснувшись, начинает летать и кружиться, беспрестанно издавая жалобный крик».

Болота особенно оживляются после заката солнца; тогда на них собираются большими кучами утки, гуси, чайки, крачки, бакланы, цапли и другие болотные птицы, которые днем были рассеяны по обширной поверхности озера, теперь же собираются сюда на ночлег. Отовсюду раздается разнообразнейшее карканье, писк, гоготанье, кваканье, барабанные звуки, свист и всякого рода голоса.

Временами из этого хаоса звуков раздается звонкий голос песочника, тут же слышится глухой бас пеликана. Тихо ударяя крыльями, подымается кричащая цапля, отыскивая себе уютное местечко; крякающие утки, гогочущие гуси внимательно следят за ее полетом. Громкий приветственный крик других цапель встречает ее, когда она опускается по-соседству. Мало-помалу становится тише, крик переходит в болтовню, карканье в шепот. Теперь начинают раздаваться ночные голоса.

Дикая свинья, скрывавшаяся в камышах, подымается со своего логовища, отправляясь за добычей. Осторожно принюхивается она на все стороны и пускается затем по знакомой тропинке. Она подвигается, постоянно прислушиваясь, и горе тому, кто неосторожно и не приготовившись нападет на нее. Страшным своим оружием она разрывает ему кожу или даже живот.

Но умный охотник не допустит до этого. Он скрывается в хорошо выбранном местечке и ожидает прохода зверя, держа в руке свою винтовку. Вот он появился, едва заметно щелкает курок, но зверь все-таки на мгновение останавливается, прежде чем продолжать путь. Сердито хрюкая, поворачивает он свою голову; тогда раздается выстрел. Страшный рев свидетельствует о точности удара. Затем следует короткое хрипение, и вот зверь лежит без дыхания. Если выстрел был неудачен, охотник должен тотчас же браться за лежащую подле него двустволку: зверь непременно на него нападет.

В тех же местах появляется потом хитрый шакал и без шума крадется по земле. Короткий хвост покоится на ногах, нос в постоянном движении. Время от времени он останавливается, поджимает хвост и жалобно лает. Затем спешит дальше.

Теперь же приободряются и ночные птицы. Ночные цапли выспались, намечтались и расправляют свои крылья; с наступлением темноты они вылетают. С криком покидают ночное общество, деревья и летят на болота, чтобы начать охоту, которую едва закончили дневные цапли, за рыбой и амфибиями. Дотоле молчаливая выпь опускает свой клюв в воду и издает громкий крик, который можно счесть за рев быка. При лунном свете оживляются и другие птицы. Колпица-лопатень переворачивает ил с таким же тщанием, как и при солнечном свете, и все ржанки толпятся так же беззаботно и весело, как днем. Oedicnemus crepitans, авдотка, — птица по преимуществу ночная, появляется из деревень и городов, где она прохаживалась днем по плоским крышам больших зданий, и спешит присоединиться к веселому обществу. Задолго до утренней зари отлетают все эти ночные птицы на покой. С началом дня покидают болота также и те, которые прилетали сюда ночевать, и с восходом солнца восстанавливается здесь полная тишина. Необходимость в пище привлекает птиц на бывшие ночлеги в более позднее время, так что болота никогда не остаются без обитателей.

Таким образом, это совместное житье разнообразных птиц продолжается почти всю зиму, пока усиливающиеся лучи солнца не изгоняют одних, привлекая других. К концу февраля начинают собираться в путь бакланы; вечером они направляются к ночлегам обыкновенно длинными вереницами, но с каждым днем стаи эти становятся все меньше и меньше.

Пеликан уже приготовился к отлету; фламинго все более и более разлетаются. Каждую ночь слышится шум крыльев отлетающих на родину уток. Орлы, не отлетающие в Европу, удаляются на некоторые пустынные острова и начинают гнездиться; каня устраивает свое гнездо уже в январе; черный коршун «строится» прилежно в феврале. К этому времени начинают сохнуть болота, которые поддерживаются иногда падающими дождями. Число обитателей их уменьшается, по мере того как они высыхают. В середине марта появляются птицы из более южных мест. Одно время все кусты оживлены европейскими славками; на пшеничных полях раздается голос перепелки. Они остаются здесь на короткое время, чтобы среди обильного корма приготовиться к путешествию через море.

К концу марта все птицы в полном перелете, и те, которые к началу апреля еще не отлетели, остаются в Египте и на лето. К последним присоединяются и те насекомоядные, которые не захотели оставаться зимой в теплых местах дельты. Щурки снова располагаются на знакомых деревьях, разыскивая обрывистый берег, чтобы основать в нем потом колонию гнезд. Жара в Египте в апреле та же, что у нас в июне и июле. Большинство хищных птиц, вороны и голуби уже вывели в это время птенцов.

О млекопитающих Египта я уже упоминал. Представляю еще краткий их перечень. Газель (Antilope dorcas), аэриель (Antilope arabica), аравийский козел (Ibex arabicus) — в горах между Нилом и Красным морем; дикий кабан — зверь, отличающийся от нашей Sus scropha; сирийский даман (Hyrax syriacus), много мышей и крыс, среди которых весьма любопытна Mus cahirica — средней величины зверек, живущий в домах Каира; крыса (Mus alexandrinus), заяц (Lepus aegyptiacus), замечательный своими необыкновенно большими ушами, два вида хорошеньких тушканчиков (Dipus), из которых один, Dipus gerboa, называется арабами «джербоа», несколько землероек, небольшой еж (Erinaceus aegyptiacus), фараонова мышь, или ихневмон (Herpestes ichneumon), тот зверь, который прежде питался яйцами крокодила, теперь же довольствуется и куриными, египетская лисица (Canis niloticus), обыкновенный шакал (Canis aureus), полосатая гиена (Hyaena striata); египетская дикая кошка (Felis maniculata), болотная рысь (Felis chaus) и до 40 видов летучих мышей.

Египет — страна летучих мышей. В каждом монументе, в каждом старом доме, в каждом темном минарете они живут дюжинами. Во многих горных пещерах, в щелях скал и т. д. скрываются они тысячами. Почти каждое из семейств этого отряда представлено здесь многими видами. На закате солнца воздух наполняется тучами летучих мышей. Поблизости от Каира они летают тысячами.

Египетские рыбы мне не знакомы; класс пресмыкающихся богат змеями и ящерицами. Сюда же можно присоединить несколько сухопутных черепах, в Ниле живет большая речная черепаха Trionyx niloticus. Класс этот, впрочем, так же как класс насекомых, сравнительно беден видами.

До сих пор из египетской фауны исследованы прилежными учеными только классы птиц, млекопитающих, рыб и насекомых. К числу обширнейших работ этого направления принадлежит большое творение французской экспедиции, а также наблюдения Рюппеля^[4] и Эренберга^[5]. Классификацией летучих мышей особенно занимался Жоффруа Сент-Илер^[6], Рюппель — преимущественно рыбами; один Эренберг, сколько нам известно, с одинаковым старанием исследовал все классы богатой здешней фауны. В Египте можно сделать еще много открытий, но только в том случае, если какому-нибудь естествоиспытателю удастся прожить тут несколько лет и объездить всю страну. Тогда только можно надеяться получить полный обзор египетской фауны. При кратком же пребывании это невозможно.