Сегодня я проснулась от того, что постучали в дверь. Три раза. С тех пор, как стала принимать снотворное, которое привезла Анна, я все время сплю. Тяжелым химическим сном без сновидений. Ненадолго выныриваю, чтобы принять душ, съесть что-нибудь разогретое в микроволновке, и снова погружаюсь в нечто близкое к искусственной коме. Но сегодня утром — в самом деле утром? не имею ни малейшего понятия — кто-то стучит в мою дверь, и я, с немалым трудом стряхнув с себя действие снотворного, выбираюсь из кровати. Едва удерживая равновесие, шатаясь, бреду по коридору. Перед тем как открыть дверь, расчесываю волосы пятерней и разглаживаю на себе пижаму. Солнце, более мягкое, чем обычно, ударяет мне в глаза, на несколько мгновений я слепну. Передо мной женщина лет сорока с еще молодым лицом, с распущенными по плечам темными волосами, в элегантной тунике. — Добрый день, я Жюли Юг, дочь прежней владелицы. Месье Варен, агент по недвижимости, дал мне ваш номер телефона, но я так и не смогла дозвониться. Должно быть, по моему лицу видно, что я в растерянности и силюсь уловить смысл ее слов. Я отупела от снотворного. — Я в последние дни не включала телефон… — Простите, что потревожила… — извиняется она и делает шаг назад. — Нет-нет, ничего страшного. — Дело в том, что… мне неловко из-за того, что я оставила вам весь этот хлам на чердаке. До сих пор жильцов не было, но сейчас другое дело… Я не спешила его освободить от маминых вещей… Но я вижу, что вы едва проснулись. Я могу дать вам час или два. Я буду в кафе внизу, в деревне. Вернусь в полдень, можно? Я не отвечаю, только киваю и смотрю, как она возвращается к своей машине, маленькой синей «Твинго». Жюли Юг. Дочь мадам Юг, бывшей владелицы, дамы с календарем. Та, что живет на другом краю Франции. Я пытаюсь все упростить и разложить по полочкам у себя в голове, чтобы проснуться. Два часа, она вернется через два часа. Мне надо принять душ. Мне надо начать соображать. Холодный душ возвращает мне немного энергии. Я целую вечность мою голову, потом заворачиваю волосы в махровое полотенце, а тело — в халат. На столешнице в кухне валяется мой мобильник, аккумулятор, наверное, давным-давно разрядился. Я медленно вставляю шнур зарядки, но не включаю телефон. Всему свое время. Сначала надо, чтобы в голове немного прояснилось. Сделать себе кофе. Достать фильтр из шкафчика над мойкой. Руки и ноги у меня отяжелели. Сколько солнц я не просыпалась, не просыпалась по-настоящему? Вопрос испаряется, я уже думаю о другом. Чашка. Они все стоят в раковине немытые. Ополаскиваю одну медленными, неуклюжими движениями. Кофе уже льется, а я смотрю на окна с закрытыми ставнями. Об этом и речи быть не может. Я сошлюсь на мигрень, скажу, что мне необходима темнота. Я не готова их открыть. Коробочка со снотворным лежит на столе, уже полупустая. Я сосчитала — там было три блистера по пятнадцать таблеток в каждом. Я легко могла бы себя этим убить. Хватило бы одного из трех блистеров. Вместо этого я себя оглушила и спала целыми днями. Почему я не убила себя? Вопрос остается без ответа, а я сажусь в полумраке за стол. Передо мной календарь мадам Юг. Я снова и снова перечитываю записи, сделанные ее округлым почерком. Май. Фотография стебелька ландыша. 3 мая: Посмотреть затмение луны. 10 мая: Привести в порядок летние платья. 12 мая: Починить насест для птиц. 18 мая: День рождения Жюли. Позвонить и послать открытку. 20 мая: Посеять морковь. 21 мая: Жардиньерки для гераней. 25 мая: Черенки. Лампочка в кухне потрескивает, потом гаснет. Я прекращаю читать, мне остается только смотреть на пылинки, пляшущие в полоске слабого света между планками. Позже в дверь тихо стучат. Перед тем как идти открывать, я, спохватившись, прячу календарь в ящик с ножами. Беру черный мусорный мешок с остальными вещами мадам Юг. Жюли сможет их забрать. Она снова здесь, все такая же элегантная и такая же смущенная, что и в первый раз, но моя чистая одежда — бежевые полотняные брюки и белая футболка — и вымытые волосы заставляют ее взглянуть на меня немного по-другому. — Мне очень жаль, что я утром вас разбудила, — повторяет она в виде вступления. — Ничего страшного. — Дело в том, что я приехала всего на несколько дней… Я не могла позволить себе это отложить. — Уверяю вас, ничего страшного. Она мило улыбается мне. — Теперь вы сможете использовать чердак по своему усмотрению. Я не отвечаю. Мне нечего там складывать. Мои личные вещи легко умещаются в тех шкафах, какими я располагаю. Я жестом приглашаю ее войти. Она проскальзывает в коридор как чужая, как будто это на самом деле не ее дом. — Я все закончу за час, не больше, — прибавляет она. — Может быть, вам помочь? — вежливо спрашиваю я, чтобы она перестала извиняться за то, что она здесь, и чтобы тоже проявить хоть сколько-то любезности. — Нет-нет, не беспокойтесь. Считайте, что меня здесь нет. Сказав это, она снова улыбается и идет в большую комнату. — Кажется, я оставила его за дверью, — бормочет она, обращаясь скорее к себе самой, чем ко мне. И в самом деле возвращается, держа в руках длинный шест с крюком на конце. — Это чтобы открыть люк… — объясняет она. Толком не знаю, почему продолжаю неподвижно стоять и смотреть на нее. Она тем временем вставляет крюк в петлю на потолке и тянет. Люк открывается со зловещим скрипом. Летят клочья пыли. Она кашляет, я тоже. — Я так давно туда не поднималась… Я смотрю, как она опускает люк, так что крышка в конце концов оказывается на уровне наших голов. И тут я замечаю, что к ней прикреплена деревянная лестница. Жюли раздвигает ее, прикрывая нос от пыли. — Вы уверены, что вам не требуется помощь? — снова спрашиваю я, глядя, как она ставит ногу на нижнюю перекладину. — Уверена. Я смотрю, как Жюли исчезает за потолком, потом, медленно переставляя ноги, бесцельно бреду в большую комнату. Сажусь и слушаю, как скрипит пол под ногами Жюли Юг, расхаживающей взад и вперед. Потом она на цыпочках прокрадывается в кухню и вежливо спрашивает, может ли налить себе стакан воды. И прибавляет: — Я уже спустила половину коробок. — Кофе хотите? — Если есть… Я наливаю ей большую чашку кофе. Она обводит взглядом уныло пустую, уныло темную комнату. Предчувствуя, что сейчас она спросит про закрытые ставни, я предпочитаю ее опередить, задать вопрос раньше, чем она начнет расспрашивать: — Вы приехали издалека, только чтобы убрать коробки? Знаете, они мне не мешали… Она качает головой, пригубливает обжигающий напиток. — Нет. Не только. У меня, можно сказать, сейчас время перемен в личной жизни… По глазам видно, что ей грустно, но она покорилась судьбе. — Ладно, будем называть вещи своими именами. Мы с моим спутником жизни расстаемся. — Вот как… Грустно это слышать. — Так бывает. Думаю, я это предчувствовала. Как бы там ни было, мне придется перебраться в собственное жилье, и… я захотела взять с собой семейные вещи. Альбомы, старые папины кепки, мамины скатерти, весь этот хлам с чердака. Снова пригубив кофе, она прибавляет: — Пока не знаю, что с этим делать. Вероятно, я сохраню не все, но по крайней мере вам это больше не будет мешать, а мне доставит удовольствие. Я киваю. Она смотрит на меня с вежливым интересом. — Вы местная? — Не совсем. Я из Лиона. — Я немного знаю Лион. А я живу в Лилле. То есть жила. — Вы хотите переехать в другой город? — Мои вещи пока в Лилле, у Тристана. Но я думаю перебраться поближе к Оверни. В конце концов, это мои родные места. Я здесь многих знаю. К счастью, моя профессия не принуждает меня к оседлости. Я менеджер туристической фирмы. Пока что собираюсь поселиться в Клермон-Ферране. Это не так далеко отсюда. Я киваю, глядя, как она торопливо, мелкими глотками допивает кофе. — А вы? — спрашивает она, поставив чашку на столешницу. — Вы где работаете? — У меня сейчас в некотором роде перерыв. Я занималась организацией мероприятий. — На природу потянуло? — Она лукаво улыбается. — Вроде того. Я осознаю, что стараюсь не встречаться с ней глазами, но, к счастью, Жюли больше не расспрашивает. — Жаль, что у меня не было времени чаще сюда приезжать. Мне поневоле пришлось забросить дом. У мамы в свое время был великолепный сад. Она не только овощи выращивала, за домом была яблоня. Не знаю, дает ли она еще яблоки. И цветы были. Мама очень ими увлекалась и везде их сажала. Я думаю про календарь, про записи округлым почерком, и невольно улыбаюсь. — Для меня это был дом, где жило счастье. Сердце разрывалось из-за того, что все эти годы он стоял пустым. Особенно больно было видеть заброшенный сад. Да ладно… Теперь здесь живете вы. Она приветливо улыбается мне. Не уверена, что убедительно скалюсь в ответ. — Ну хорошо, не буду больше вам мешать. Мне еще много надо сделать. Она хотела ополоснуть свою чашку, но я машу рукой — не надо, я сама. Потом Жюли скрывается, а я остаюсь на месте и слушаю, как она расхаживает у меня над головой. У нее уходит час, не больше. Коробки выстраиваются в коридоре. Я помогаю ей вынести их на крыльцо, она грузит их в багажник своей машины, на заднее сиденье и на пассажирское место. — Чуть не забыла, я отложила кое-какие ее вещи, которые нашла в большой комнате… — говорю я. Протягиваю Жюли черный мусорный мешок. Она заглядывает в него, вздыхает, улыбается. — Спасибо, но обе книги Золя можете оставить себе. Я мало читаю. Все остальное можете выбросить. — Хорошо… В конце концов там, кроме этих двух книг, только старые газеты, дорожные карты и прочие совершенно бесполезные предметы. — Мама никогда ничего не выбрасывала, — признается Жюли. — Посмотрите, я даже нашла целую коробку старых календарей и записных книжек, которые раздают в церкви. Она кивает мне на эту самую коробку. Она приоткрыта, и я различаю на самом верху такие же настенные календари, как тот, который недавно спрятала в ящике с ножами. Я уверена, что в них тоже есть записи округлым почерком мадам Юг. — Вы это выбросите? — спрашиваю я внезапно осипшим голосом. Жюли, похоже, не замечает перемены тона, снова улыбается — она то и дело улыбается — и кивает: — Да, я к концу дня заеду, сдам все это в утиль. Я медлю, снова смотрю на коробку, на верхний в стопке календарь, открытый на январской странице. На фотографии — заснеженная равнина. А потом неожиданно решаюсь: — Оставьте ее мне, я сама отвезу. Жюли, кажется, неловко. — Вы уверены? Не поедете же вы только из-за этого. — Мне тоже надо много барахла выбросить. Бессовестно вру. Она все еще мнется, но, поскольку я прибавляю «Вы и так нагружены дальше некуда», в конце концов соглашается с благодарной улыбкой. — Спасибо. Она заканчивает перетаскивать вещи в свою машину, а я глаз не могу отвести от коробки с календарями, это уже граничит с помешательством. Я вздрагиваю, когда Жюли возвращается с довольным видом человека, закончившего все дела на сегодня. — Ну вот, спасибо за помощь. — Не за что. — Может быть, мы на днях еще увидимся… Если бойлер сломается или еще что-нибудь такое случится… Не то чтобы я вам этого желала! Она еще раз улыбается одной из тех легких улыбок, которые появляются так естественно, что ничего не стоят. — Хорошего вечера. — И вам тоже. Помахав мне рукой на прощание, Жюли направляется к своей машине. Дождавшись, пока маленькая синяя «Твинго» скроется из виду, я закрываю дверь. Стемнело. Я это знаю, потому что свет в щелях между ставнями пропал. Поскольку лампочка в большой комнате утром перегорела, мне пришлось зажечь свечи. Я нашла большой запас под раковиной. Не красивые ароматизированные свечи, нет, самые простые, которые используют, когда отключается электричество. По кухонному столу разбросаны десять лет повседневной жизни мадам Юг. Десять календарей, как я и предчувствовала, исписаны красивым округлым почерком усопшей. Пометки разные, но похожие одна на другую. Сад. Рецепты варенья или пирогов. Простые вещи, которые отдают чудачеством, когда они вот так записаны на бумаге: Восход солнца. Пойти прогуляться. Покрасить зонт от солнца в розовый цвет. Почему в розовый? Или вот еще — Поужинать во дворе дома, в июне, шесть лет назад. Я отдвигаю календари и открываю записные книжки, которые раздают в церкви. Старомодные, в унылых, шершавых черных обложках с надписью «Приход Святого Георгия». Все страницы исписаны. Ни одного чистого листка не осталось. На одной странице я читаю: Рецепт клубничного варенья Выбрать самые спелые ягоды. Помыть, перебрать, выбросить подпорченные. Очистить от хвостиков и нарезать (если это лесная земляника — ягоды оставить целыми). Выжать сок из лимона. Положить ягоды в таз для варенья, посыпать сахаром, полить лимонным соком. Перемешать и оставить на несколько часов. Довести до кипения. Варить 15–20 минут на сильном огне, постоянно помешивая. Время от времени проверять степень готовности. Маленькая хитрость: налить несколько капель на холодную тарелку и наклонить ее. Клубничное варенье должно медленно стекать. Снять пенки и разложить варенье по банкам. Закрыть их, перевернуть примерно на минуту, затем поставить прямо и дать остыть. Не забыть наклеить на каждую банку этикетку для варенья! На следующей странице — на этот раз зеленой ручкой — записано, как пересаживать полевой салат: Пересаживать полевой салат. Наметить грядку шириной по вашему выбору, в идеале от 50 до 60 сантиметров. Расчистить граблями, чтобы убрать камешки и комья земли. Умять землю доской по всей ширине. Взять растения с грядки сразу после полива, не повредив корни. Сделать ручную сажалку из палочки диаметром примерно в сантиметр и посадить салат на расстоянии 10–12 сантиметров друг от друга по линиям, расположенным на таком же расстоянии одна от другой. Полить каждое растение у корня, не заливая листья. В следующие дни опрыскивать водой, лучше поздно вечером и только в случае сильной жары. Дальше — страница, посвященная метеосводке дня: Утром минимум 9 градусов по Цельсию. После полудня максимум 19. Облачно, но легкое прояснение в конце дня. Почему? Я задаюсь этим вопросом, все быстрее листая страницы до тех пор, пока не перестаю различать написанные буквы. А почему бы и нет? В моей голове больше ничего по-настоящему не имеет смысла. Заполнять страницы записной книжки и календаря кажется мне не менее разумным, чем ездить общественным транспортом, ходить на работу, делать покупки, встречаться с друзьями, вести себя так, как если бы жизнь не была грубой нелепостью. Я встаю, иду со свечкой в руке к своему мобильнику, он уже несколько часов заряжается, но все еще остается решительно выключенным. Я включаю его, и немедленно появляются пропущенные вызовы и сообщение от Анны, она беспокоится и хотела бы узнать, как у меня дела. Я быстро набираю, чтобы уже от этого отделаться: Привет, я сплю лучше. Немного ожила. А вы как? Целую. Потом просматриваю звонки за последние две недели. Вижу номера телефона Анны, Ришара, Янна и незнакомый номер. Вероятно, именно он мне и нужен. Я думаю о том, чтобы посмотреть на часы, не больше, чем о нелепости ситуации или о том, какие слова мне надо будет произнести. Нажимаю на «перезвонить» и с бьющимся сердцем прикладываю телефон к уху. Не свожу глаз с пламени свечи. С фитиля, который постепенно исчезает, — огонь поглощает его. Гудки следуют один за другим, металлический, неприятный тембр. Затем раздается ясный, хотя и несколько удивленный голос: — Да, добрый вечер. Еще один мой нелепый поступок, но не все ли равно. Меня не смущает, что уже полночь, как не смущает и неуместность моего вопроса. — Добрый вечер, извините за беспокойство… Я позволила себе немножко порыться в коробке перед тем, как сдать ее в утиль. Знаете, в той, с календарями и церковными записными книжками… В ответ — изумленное молчание. Я начинаю терять терпение. — Жюли? Похоже, ее имя, произнесенное мной, выдернуло Жюли из безмолвного оцепенения. — Да, простите, я слушаю. — Они все исписаны. Календари. И записные книжки тоже. Списки дел, памятки, маленькие хитрости. И даже сводка погоды в отмеченный день. Вы это знали? Я слишком быстро говорю. Чувствую, что пугаю ее. Она делает паузу. — Да, я… Да, у мамы был такой пунктик — записывать все подряд. — Странно, да? Она не отвечает. Мне приходит в голову, что она, может быть, лежит в постели или на диване в гостиной, пока ее бывший в спальне, может быть даже я отвлекла ее от спора о разделе имущества. И все же ни одна из этих мыслей не отвлекает меня от моей конечной цели, на которой я зациклилась. — Вы знаете, почему она это делала? — спрашиваю я. — Знаете, почему она записывала все это? Фитиль свечки борется из последних сил, чтобы не утонуть в расплавленном воске. Я в безумной надежде цепляюсь за трубку. Я не перенесла бы, если бы она ответила «не знаю». Мне необходимо видеть в этом смысл или его подобие. Жюли откашливается, и я слышу ее звонкий, веселый голос, я почти уверена, что она улыбается. — Она стала это делать после смерти Поля. Сердце дробно стучит у меня в груди, в горле пересохло. — Поля? — Моего отца. Ее мужа. Я не отрываюсь от трубки, лихорадочно жду продолжения. — Он умер за десять лет до нее. У него всегда было слабое здоровье. Жестокая пневмония. Я пытаюсь собраться с мыслями, произнести положенные слова. — Сожалею. Но Жюли мои соболезнования ни к чему, думаю, она и не услышала. — Она стала делать записи, чтобы не распускаться. Знаете, как это бывает, когда вам уже много лет и вы теряете спутника всей жизни… Многие не могут от этого оправиться… Я подтверждаю каким-то странным сдавленным звуком. — Она начала делать записи и тогда же занялась садом. При жизни Поля это был всего лишь огородик с зеленью. Но вы меня извините, я увлеклась, это явно не то, что вас интересует… Что вы хотели узнать? На этот раз я не знаю, что ответить. Я молчу, так проходит несколько секунд, свечка тем временем умирает. — Это и хотела… Я из-за этого позвонила… Жюли от неожиданности начинает смеяться, и я, толком не зная почему, вторю ее смеху, звучащему в трубке. — Ну хорошо… Тогда желаю вам спокойной ночи, — прибавляет Жюли, и в голосе ее слышится легкое недоумение. — И вам спокойной ночи. Я отключаюсь и чувствую что-то странное в груди. Думаю, сегодня ночью мне не уснуть… но бессонница будет приятнее, чем всегда.