Моей бабушке, моей бабулечке: за твой сад, твои овощи, твои цветы, твои записные книжки и календари с пометками. Ты подсказала мне персонаж Люси Юг, ее зовут Люси, как твою маму, мою прабабушку. И нет, это не случайность… Моим родителям, которые так сильно в меня верят. Моей маме, одной из первых читательниц, до слез растроганной историей Аманды. Моей семье. Моему коту, который поддерживал и согревал меня долгими часами, пока я писала и переписывала свою книгу. И, наконец, тебе. В Эмиле7 было чуть-чуть от тебя. В Бенжамене от тебя очень много. Ты был со мной на этом мосту, смотрел на сотни освещенных плотов на реке Пинг в Таиланде, когда мне явились Аманда, Люси, Поль и дом.

Замочная скважина заржавела, ключ в ней не поворачивается. Мужчине возле меня приходится на него надавить, потом вытащить и попробовать снова. Здесь тоже страшная жара. Не так жарко, как в городе или на равнине, но температура все же под тридцать градусов. Мужчина вздыхает, на мгновение задумывается, потом легонько толкает дверь плечом, поворачивая ключ. Раздается щелчок, тяжелая деревянная створка с облупившейся краской поддается и уходит внутрь, в темноту и прохладу. Дом не открывали, наверное, несколько месяцев. В нем слегка попахивает затхлым, но прохлада сглаживает неприятное впечатление. По ощущению, внутри градуса двадцать два, не больше. Вот и хорошо. Я слышу, как мужчина ставит на пол свой портфель из искусственной кожи. Звякают ключи. Он убирает их в карман штанов. — Выключатель ищу, — поясняет он. Я смирно жду в темной прихожей. Ничего другого мне не остается. Ожидание стало моей второй натурой с вечера 21 июня. Моим единственным занятием. Он пыхтит. От жары? Или ему трудно искать ощупью? Я ему не помогаю. Мне это и в голову не приходит. Я жду. В доме с толстыми стенами время течет неопределенно. Я отмечаю отсутствие соседей и тишину. Это тоже хорошо. — Вот он. Извините. Внезапно загорается свет. Агент по недвижимости утирает лоб, виновато улыбается. Он уверен, что я сейчас отсюда сбегу. Лампочка светит тускло, воздух в доме спертый, дверь открывается с трудом — наверное, дерево разбухло… Но я не убегаю. Я разглядываю сумрачный коридор без окон, в котором оказалась. Красно-коричневая плитка. Белые стены. Плинтусы из темного дерева. Картина с изображением каменной церкви. Он шуршит бумагой. Вытаскивает свои записи, перечитывает их. Никак не найдет. Снова утирает взмокший лоб. Я не двигаюсь. Ни о чем не спрашиваю. Он сам скажет. Или нет. Неважно. — Дом тысяча девятьсот сорокового года. Фасад десять лет назад заново оштукатурили. Крышу перекрывали в прошлом году. Мне кажется, он доволен. Наверное, это ударный аргумент. Невидящим взглядом я уставилась на картину с церковью. — Площадь шестьдесят квадратных метров. Дверь справа от вас ведет в спальню, слева — в ванную. Он вытягивает руку, пристально смотрит на меня. Через несколько секунд до меня доходит, что он предлагает мне сдвинуться с места, пройти несколько шагов и толкнуть правую дверь. Я медленно соображаю. В конце концов он, снова виновато улыбнувшись, шагает вперед. Эта дверь открывается легче. Слегка скрипит. Его шаги удаляются, делаются тише. Я догадываюсь, что там ковровое покрытие. — Сейчас открою ставни. Я жду. Слышу, как он поворачивает ручку. Негромкий скрип. Узкая полоска света. Он нажимает сильнее, и на этот раз скрип отчетливый. Еще секунда, и в комнату врывается солнечный луч. В нем беспечно пляшут пылинки. Я вижу, что на полу и в самом деле ковровое покрытие, того же красно-коричневого цвета, что и плитка в коридоре. Вижу кровать. Она большая, с массивным изголовьем из темного дерева. Старомодный шкаф, высокий, деревянный, некрашеный. Больше ничего. Только необходимое. Меня это устраивает. Я ни о чем не прошу. Кроме тишины и прохлады и чтобы поменьше солнца. — Окно выходит на восток. Если вы ранняя пташка, сможете видеть, как солнце встает над лесом. Он же не знает, что я не собираюсь открывать ставни. Останусь в темноте. — У вас есть вопросы? — Нет. Удивлен ли он этим? Я не всматриваюсь в его лицо. Просто жду, пока он закончит, чтобы получить ключи и запереться. Мы снова выходим в коридор. На этот раз — левая дверь. Все повторяется. Скрипят ставни, впуская свет. Старомодная ванна ужасного лососевого цвета. Биде. Кто-то еще им пользуется? Раковина. Несколько полочек. — Надо подождать какое-то время, пока вода стечет. Ее давно отключили. Думаю, поначалу она будет желтоватая. Желтая вода. Прозрачная вода. В общем, вода. Когда мы снова выходим в коридор, свет мигает. Надо поменять лампочку. Он толкает последнюю дверь, покашливает. Наверное, там полно пыли. После щелчка выключателя проходит несколько секунд до появления тусклого света. Кухня в том же стиле, что и все остальное: темная плитка, темная деревянная мебель, розовато-оранжевые обои с белым растительным узором. Открывается окно, потом ставни, впуская воздух посвежее. Я щурюсь от яркого света. Невыносимое солнце. Синее небо оскорбительно. Он начинает говорить, и я отворачиваюсь от окна. Хочу вернуться в темноту и прохладу. — Как вы можете видеть, у прежней владелицы был сад. Он заброшен, но, если у вас будет такое желание, можно вскопать землю и восстановить его. Он умолкает. Кажется, глядит на меня. — Вы не смотрите? Мадам, вам нехорошо? Вы боитесь света? — Мигрень. — Извините. Сейчас закрою. Я признательна ему за это. Он продолжает, убежденный, что делает все необходимое для того, чтобы подписать договор сегодня же. — Прежде дом принадлежал старой даме. Она скончалась три года назад. С тех пор в доме никто не живет… Не то чтобы он был в плохом состоянии, напротив, дочь этой дамы очень о нем заботится, она живет на другом конце Франции, но раз в год приезжает и что-нибудь приводит в порядок. Вот, например, в прошлом году перекрыла крышу… Я уже почти не слушаю, но он этого не замечает. — Нет, проблема в том, что люди не хотят жить в сельской местности. Так повсюду. Овернь теперь мало кого привлекает. — Мебель останется? Он кивает, не слишком обижаясь на то, что его прервали. — Конечно. Все останется. Дочь мадам Юг, прежней владелицы, захотела сохранить интерьер и личные вещи. Возможно, намеревается когда-нибудь здесь поселиться… Например, когда выйдет на пенсию. Вещи наверху, на чердаке. Все убрано в коробки, но, если они вам помешают, я могу с ней связаться… — Они мне не помешают. Он с довольным видом потирает руки. — Может быть, хотите еще раз пройти по дому, все осмотреть? — Нет. Мне достаточно. — Может быть, сад… — Я спешу. — А… — Мы могли бы подписать бумаги сейчас? Я вижу, что он опешил. Не ждал такой легкой победы. Он три года не мог сбыть с рук этот дом. Единственный показ — и готово дело. — Вы уверены? Он сам не ожидал, что спросит об этом, по лицу видно. — Да. — Что ж, в таком случае… Да, бумаги у меня в машине, но… мне потребуются подтверждающие документы. Не дожидаясь, пока он договорит, я лезу в сумку. У меня все готово, все аккуратно разложено, каждый документ в отдельном файлике. Налоговое уведомление, последние справки о зарплате, бумага от нотариуса насчет завещания и причитающейся мне суммы, мое удостоверение личности. — О, у вас все с собой? Отлично! Мы устраиваемся за кухонным столом, чтобы заполнить арендный договор и заняться прочими формальностями. — Вы разожгли мое любопытство. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что агент обращается ко мне, и увидеть, что он разобрался с бумагами и теперь разглядывает меня, сложив руки на столе. — Простите? — Вы местная? — Нет. Я раньше жила в пригороде Лиона. — И у вас здесь нет родственников? Качаю головой. Он причмокивает в знак удивления. — Странная мысль для женщины поселиться одной в таком уединенном месте. Ответа он от меня не дождется, и разговор наш на этом заканчивается. Я возвращаю ему два экземпляра подписанного договора и синюю шариковую ручку. — Хорошо, тогда можем перейти к акту о состоянии имущества. Я закрываю тяжелую дверь только после того, как машина агента, доехав до конца дороги, исчезает среди густо поросших лесом холмов. Темнота, тишина, прохлада. Долго стою, прислонившись к этой деревянной двери, хочу убедиться, что он не вернется, что я наконец одна. Я взяла с собой немного вещей. Всего один чемодан, он лежит в багажнике моей машины и может подождать. Все остальное я бросила там, особенно фотографии. Не хочу ничего, что будет напоминать о моей прежней жизни. До 21 июня, до того вечера. Как людям это удается? Как они могут продолжать жить точно так же, когда их мир рухнул? Через несколько дней вернуться на работу и дальше жить в той же квартире, ходить по тем же улицам… Это выше моих сил. Они оба внезапно покинули мой мир, в одну ночь, и с этого момента тот мир, в котором я двигалась, дышала, просыпалась двадцать девять лет, перестал существовать. Ключи от квартиры я оставила Анне. Пусть поступает с ней как ей кажется правильным. Я ничего оттуда не выбрасывала. У меня не было ни времени, ни сил. Я хотела как можно скорее уйти. Все осталось как было. Наверное, травяной чай, который я пила, когда позвонили в домофон, так и стоит на кухонном столе. Наверное, каталог, который я тогда листала, так и лежит открытый рядом с чашкой, и тапки Бенжамена ждут в прихожей. Все, чего я хотела, выйдя из больницы, это бежать от лета, от палящего солнца и веселой толпы на берегах Роны. Лучше бы они умерли зимой, ненастным вечером с проливным дождем и серо-черным небом. А не под звуки оркестров, треск петард и смех, не в первый день лета. Я открыла дверь только после захода солнца. Несколько раз проверяла, выглядывая в щелочку между закрытыми ставнями. Дни сейчас длинные, уже поздно, наверное, около десяти вечера. Последние красные отсветы заходящего солнца меркнут и растворяются в серо-голубом вечернем небе. Я разгружаю багажник. Мой чемодан на колесиках с глухим стуком падает на гравий. Мне кажется, что каждый мой шаг отдается очень громко. Я впервые слышу такую плотную, весомую тишину. Такое впечатление, что лес полностью меня поглотил. Ставлю чемодан у двери спальни, возвращаюсь к машине. Там еще осталась большая пластиковая сумка, она куда тяжелее чемодана. Спасительная сумка. Полсотни банок с консервами, рис, макароны и всевозможные хлопья. Я не скоро выйду из дома. Хорошо бы поспать. Кажется, я устала, но от бессонницы мои биологические часы настолько разладились, что и насчет этого мне трудно что-либо утверждать. Я немного зябну. Поеживаюсь. Накидываю на плечи плед и решаюсь вытащить из сумки мобильник. Два сообщения от мамы. Письмо от нотариуса насчет завещания. Пропущенный звонок Анны. Проверяю, есть ли связь, — есть, и не такая уж плохая, — и решаюсь перезвонить. Больше ничьих голосов я слышать не могу, только Анны. Потому что она — его мать. Потому что у нас с ней общее горе. Я опасаюсь, что она не возьмет трубку, для нее, наверное, уже поздно, но она отвечает после второго сигнала. — Аманда, я ждала твоего звонка. — Я разбирала вещи. Я вру. Она об этом догадывается, но не обижается. — Ты приехала еще засветло? — Да. — И как тебе дом? — Я останусь здесь. Я подписала бумаги. Она и на этот раз не высказывает никаких замечаний насчет безрассудного решения, которое я приняла всего несколько дней назад. Моя собственная мать не постеснялась бы. А она просто спрашивает: — Тебе там хорошо? Нет, мне не хорошо. Мне нигде не хорошо. Но здесь, может быть, не так плохо, как в других местах, и потому я говорю: «Да». А потом спрашиваю: — Ты заходила в квартиру? — Нет еще. Я догадываюсь, что она так же, как я, боится туда входить, и мне это понятно. Слишком мало времени прошло. — Мы сходим туда с Ришаром. — Так лучше. Долгая пауза. Я не знаю, что еще сказать, она тоже. Наконец она спрашивает: — Хочешь, я там сделаю уборку, наведу порядок к твоему возвращению? — Незачем. — Ты серьезно? — Не думаю, что я туда вернусь. Слышу, как она сглатывает. — Хочешь, я сдам ее? На время? Она все еще уверена, что рано или поздно я вернусь в наш дом. А я знаю, что больше никогда не смогу там жить. — Тогда ты не будешь терять деньги каждый месяц… Ты же теперь платишь и за жилье в Оверни. — Да, ты права… Можно и так. Я полагаюсь на Анну. Несмотря на горе, она способна ясно мыслить и трезво рассуждать. — Могу заняться этим на днях. — Хорошо. — Ришар в среду пойдет к нотариусу. Тебе не придется никуда ехать. — Спасибо. Я сдерживаю то, что вот-вот готово прорваться. Они такие заботливые. Я не хочу прямо сейчас расплакаться. — Если тебе станет тоскливо и одиноко… — Я знаю, Анна. — Позвони нам. — Непременно. — Не уходи в это с головой. Я не знаю, что ответить. Она беспокоится и предостерегает меня. Сглотнув, отвечаю единственное, на что меня хватает: — Я, наверное, попробую немного поспать. — И правильно, отдыхай. Мы скоро опять созвонимся, да? — Конечно. Я проспала пару часов, с полуночи до двух, а потом опять сна ни в одном глазу. Мой мозг не поддается, отказывается на несколько часов отключиться и дать мне необходимый отдых. И вот так уже восемнадцать дней. Брожу по дому. Расставляю банки с консервами в шкафчиках, это занятие не дает слишком задумываться. Замечаю в гостиной старый календарь. Никто не снял его со стены после смерти мадам Юг, даже ее дочь. Там какие-то записи. Снимаю календарь. Мне здесь не требуются напоминания о том, что время течет. Уже не надо. И потому я придвигаю стул к противоположной стене, к старым часам с нарисованным на циферблате букетом розовых цветов. Часы показывают половину третьего ночи. Хозяйка скончалась, а батарейки живы. Стрелки продолжают медленно вращаться, они чуть ли не дразнят меня, показывая, что время продолжает идти, что жизнь не прекратилась. Это неправда. Жизнь прекратилась. Я снимаю часы со стены и бросаю на пол. Я не хотела их сломать, не хотела быть грубой, но циферблат разбивается на куски, стрелки гнутся. Одна из них отлетает под шкаф, туда, откуда ее уже никто не достанет. Нет больше часов и минут. И дат. Теперь есть только скоро и попозже. Нет больше дней, и ночей тоже. Только я в этом безмолвном доме и мое горе. Три солнца сменились с тех пор, как я внесла в дом чемодан и сумку и закрыла дверь. Я смотрю на них сквозь ставни, на эти солнца, озаряющие жизнь снаружи. Между деревянными планками есть узкие щелочки, только-только чтобы подглядывать за летом. Я ни разу не выходила за порог, даже ночью. Не чувствую потребности. Я спала, кажется, раз или два. Несколько часов. Меня не мучили кошмары — уже хорошо. Думаю, мой мозг слишком устал для того, чтобы снова показывать мне изуродованное тело Бенжамена. На небе четвертое солнце, в дверь стучат, и я сначала пугаюсь. Полный идиотизм. Я заперлась здесь, я в безопасности. Но я боюсь. Боюсь открывать? Боюсь яркого света? Боюсь оказаться с кем-то лицом к лицу? Не знаю. Снова стучат, и мне приходится медленно двинуться по коридору, который кажется бесконечным. — Да? Я не открываю. Стою за дверью в ожидании ответа. — Добрый день, я из компании «Фибренет». Нам сообщили, что в доме теперь живут. Вы не могли бы открыть? Не знаю. У меня вдруг перехватывает горло, мне тревожно. — Мадам? — снова окликает он. И я открываю. Сама не знаю почему. Свет слишком яркий, слишком резкий, мне приходится на несколько секунд закрыть глаза, чтобы к нему приспособиться. — Извините за беспокойство, я сотрудник компании «Фибренет». Мы предлагаем подключение к интернету, скорость десять мегабайт. Агент по недвижимости в соседней деревне сказал мне, что вы только что переехали сюда. Пятна перед глазами тают, и я вижу этого человека. Мой первый посетитель с тех пор, как я здесь заперлась. Маленький, коренастый. — Могу я на несколько минут войти, чтобы рассказать о нашем предложении? Его машина во дворе — белый фургон, на котором красным написано название компании. Проследив за моим взглядом, он прибавляет с легкой улыбкой: — Это не мошенничество, мадам, вот машина моей компании. Я подключил к интернету ваших соседей, которые живут на восемьсот метров ниже. Они вам подтвердят. И даже скажут, что они довольны, связь неплохая… Я имею в виду — для этого места. Говорит, а сам тем временем ставит ногу на крыльцо. Думает, я не замечу. Кладет руку на дверной косяк, готовится войти, но я качаю головой. — Нет, меня это не интересует. Он некоторое время разглядывает меня насупившись. Не знаю, что он видит перед собой. Наверное, слишком бледную молодую женщину с немытыми светлыми волосами, в одежде, которая на ней болтается. Я не думала, что можно потерять столько килограммов за двадцать два дня. — У вас, может быть, есть мобильный интернет. — Он делает еще одну попытку. — Мы предлагаем пакет, включающий мобильную связь и модем. — Нет, мне этого не надо. Он смотрит на крышу. — У вас нет телевизионной антенны? Похоже, он удивлен. — Нет. — Если вы не подключитесь к интернету, вы не сможете смотреть телевизор. Он начинает меня раздражать — и он, и солнце, которое он впустил в мой дом. — Мне все равно. Это не имеет значения. Его нога отступает, опускается на гравий дорожки. Он понял, что проиграл. — Все же вам надо знать, что делается в мире! Пристально, не мигая, смотрю на него. — В каком мире? На этот раз он сдается. Кивает мне, возвращается в свой фургон и уезжает без лишних слов. Позже, когда это четвертое солнце заходит, когда холод медленной волной заполняет дом, мое ухо снова различает звук, второй раз за день. Но этот — более далекий, более приглушенный. Взорвалась петарда. И тут же, через каждые несколько секунд, отчетливо слышатся другие взрывы. Я боюсь догадываться. Сижу, застыв над своей миской, в которой плавает лапша быстрого приготовления. Я могла бы подойти к окну, посмотреть в щель между планками ставней и своими глазами убедиться в том, что я предчувствую. Но мое тело остается неподвижным. Лучше я буду считать дни. Четыре солнца. Двадцать два дня после 21 июня. Сегодня 13 июля. Ниже, в деревне, а может, и дальше, в соседних деревнях люди отмечают национальный праздник. Собрались семьями в садах, на обочинах дорог, у мэрии. Задрали головы к небу и любуются разноцветными вспышками. Сегодня 13 июля. Мне исполнилось тридцать лет. Еще недавно, совсем недавно, мне было двадцать девять. Мы с Бенжаменом жили вместе четыре года и уже подумывали обзавестись домом, из маленькой квартирки в пригороде Лиона перебраться в деревню. Но главное — я была на восьмом месяце беременности. Я готовилась стать матерью. Ее должны были звать Манон.

Я за несколько дней решилась уехать куда-нибудь в глушь. Мне необходимо было сбежать от лета. Мне необходим был покой, чтобы думать. Думать о них. Там это было невозможно. В больнице меня ни на минуту не оставляли одну. Они ни разу этого не сказали, но я догадалась. Они боялись, что я вскрою себе вены. Психолог старался меня разговорить, но почти ничего не добился. Я была в шоковом состоянии и не могла осознать, что мой мир разбился вдребезги. На самом деле. Из больницы Анна привезла меня к ним, в гостевую комнату, ту, которую занимал Бенжамен, когда еще жил с ними. Я не спорила, у меня не было на это сил. У них часто ночевал Янн, брат Бенжамена. Иногда с Кассандрой, иногда без нее. Анна настаивала на том, чтобы мы садились за стол все вместе, даже если никому из нас не хотелось разговаривать. Надо поддерживать друг друга, говорила она. Нас было четверо, и мне казалось, что у них тесно… И потом, дом был слишком светлым. В саду у соседей дети вопили, стреляли из водяных пистолетов. Иногда в столовую просачивался запах жареного мяса, а следом за ним — смех, стук приборов, звон бокалов. Анна притворялась, будто ничего не слышит и ничего не чувствует. А я не могла всего этого выносить. А потом моя мать прилетела со своего острова. Реюньон. Именно там она решила поселиться, когда я доросла до того, чтобы стать независимой и жить одной. Похоже, она всегда об этом мечтала. Так что она появилась в доме Анны и Ришара через десять дней после похорон. — Мне очень жаль, но это был первый рейс, которым я смогла вылететь. Я не поняла, почему Анна предложила ей остановиться у них. Наверное, вообразила, что мне в это трудное время необходима мамина поддержка. Она ошибалась. Я так и не простила матери того, как она прохаживалась насчет Бенжамена. «Ленивый хиппарь». Я не простила ей того, что она отстранилась от меня на все время моей беременности. Думаю, я много чего так никогда ей и не простила, и ее отсутствие на похоронах окончательно закрепило мою обиду. «Я помогу тебе восстановиться, дорогая моя». Не знаю, как я вытерпела первые два дня. Наверное, все еще не пришла в себя. А на третий день, когда она посоветовала мне не затягивать с возвращением на работу, чтобы «взять себя в руки и не распускаться», я попросила ее уехать. А когда она возмутилась, Анна меня поддержала. Вечно буду благодарна ей за то, что избавила меня от этого. Назавтра мама отбыла обратно на свой остров, а я стала смотреть объявления в интернете. Ключевыми словами были «снять дом в сельской местности». Овернь оказалась среди первых результатов поиска. Я недолго раздумывала. Мне надо было срочно уехать. Я откликнулась на первое же предложение посмотреть дом, собрала чемодан и рванула сюда. У Бенжамена не было ничего общего с ленивым хиппарем, какого представляла себе моя мать. Конечно, в его темных волосах оставались следы от дредов, с которыми он ходил в юности, они делали его особенным, и мне это нравилось. Мы познакомились в Доме молодежи и культуры в самом центре Лиона, он там работал. Бенжамен носил широкие джинсы и серьгу в ухе и легко сходился с людьми. Его не напрягало общение, неважно с кем. Он не был ни самодовольным, ни слишком болтливым — меня бы это оттолкнуло. Он просто был свободным, раскованным, естественным. И доброжелательным. Он работал воспитателем. Подростки называли его Бенджи. Он был — и навсегда остался — полной моей противоположностью. Высокий, темноволосый — а я маленькая блондинка. Приветливый и открытый — а я сдержанная и недоверчивая. Я работала в мэрии восьмого округа Лиона, и мы планировали устроить благотворительный ужин совместно с различными организациями: объединением прибрежных жителей, клубом пенсионеров, молодежью из Дома культуры. Вот я и договорилась о встрече с директором ДМК восьмого округа, чтобы рассказать о нашем проекте, а тот назначил своим представителем Бенжамена. Я никогда не бывала в таких учреждениях, и в тот день он сделал все, чтобы мне там понравилось. Он улыбался, предлагал мне кофе, от которого я три раза отказывалась, и пригласил после нашей встречи на музыкальную репетицию своих подопечных в соседней комнате. Он вовсе не пытался меня клеить, просто хотел, чтобы я — маленькая нервная блондинка в строгом костюме — немного расслабилась. Но я держала оборону, не отступала от проекта благотворительного ужина, а в ответ на его улыбки смущенно растягивала губы. Я не привыкла общаться с такими типами, как Бенжамен. Я была настороже. Он попросту не принадлежал к моему окружению. Только после целого месяца посвященных этому проекту встреч ему удалось растопить лед, и между нами установились дружеские отношения. Вечером во время благотворительного ужина, среди запахов вареных овощей и под звуки рок-н-ролла шестидесятых из динамиков, ему каким-то чудом удалось увести меня за главный шатер. Мы пили пиво. Обстановка была праздничная. Когда он попытался меня поцеловать, я не сопротивлялась. В тот вечер я нашла свою половину, которой мне недоставало. Несколько лет назад, в прежней своей жизни, я прочитала статью, в которой говорилось, что со временем люди перестали соблюдать траур и последствия этого оказались пагубными для них. Раньше траур длился неделями, а то и месяцами. Женщины одевались в черное, чтобы выразить свое горе, закрывали лицо длинной черной вуалью, и были запрещены любые украшения, за исключением сделанных из темного дерева. Мужчины прикрепляли к шляпе черную ленту или носили на рукаве черную повязку. Все развлечения отменялись, люди собирались семьей. Было время для того, чтобы врачевать свою боль, вспоминать, проститься как следует. А сегодня сразу после похорон должна возобновляться повседневная жизнь: работа, оплата счетов… У общества больше нет времени на траур. Я с этим не справляюсь. Потому и уединилась в Оверни. Мне требуется время. Мама потом много раз пыталась со мной связаться. Ее сообщения оставались на автоответчике, и я знала, что не стану их слушать. Должно быть, она хочет узнать, как у меня обстоят дела с возвращением на работу. Больше ей незачем мне звонить. В мэрии мне предложили уйти в отпуск за свой счет еще до того, как я успела об этом подумать. Наверное, испугались, что буду без конца брать больничные. Похоже, такое часто случается. Я согласилась уйти в отпуск без оплаты. Мне пока не нужны деньги. Из-за бессонницы я едва держусь на ногах и почти все время лежу в спальне, закутавшись в одеяла. Смотрю в потолок. Глаза жжет. Мне необходимо поспать и чтобы кошмары оставили меня в покое. Я вижу на потолке пятно сырости. Наверное, где-то на чердаке протекает. Я даю пятну разрастись, заполнить все мое поле зрения, сделаться расплывчатым. И незаметно для себя засыпаю. Просыпаюсь с приятным ощущением. Я чувствую, что проспала глубоким сном больше трех часов. Может быть, четыре. Не имею ни малейшего понятия: ходики я разбила, а мобильник из сумки не вытаскиваю. Сбрасываю плед на кровать и иду по коридору в дальнюю комнату, в столовую. Там, пригнувшись, выглядываю в щелочку между ставнями. Темно. Уже ночь. Больше того — я понимаю, что идет дождь и что небо затянуто тучами. Ни одной звезды не видно. Я в нерешительности замираю перед закрытыми створками. Это глупо… На минутку-другую, не дольше. Я выхожу под дождь в пижаме, которую не снимала несколько солнц. Может, семь. У меня уже нет ни малейшего представления об этом. Моросящий дождик лишь слегка осыпает мне волосы, он слишком слаб для того, чтобы промочить пижаму. Пахнет землей, как всегда во время дождя. Сильный запах перегноя. Я осторожно ступаю по скользкой траве. И невольно думаю про Бенжамена там, внизу. Защищает ли его гроб из светлого дерева? Гроб выбирала Анна. Я была в больнице. Той ночью, 21 июня, мне поспешно разрезали живот, шрам получился страшный. Врачи опасались заражения. Меня ненадолго выпустили на похороны, запретив стоять. Гроб был красивый, сливочного цвета, лакированный. Для нее мне выбирать не пришлось. Она вроде бы не вполне сформировалась. А мне она казалась настоящим, совершенно живым младенцем, который мог бы плакать и сосать грудь. Но она не дышала. Ее сердце слишком долго не билось. Мне объяснили, что мертворожденный плод всегда кремируют. Ее кремировали в тот же день, но прах отнесли в сад памяти лишь через три дня, тогда же, когда тело Бенжамена положили в гроб. Ей-то по крайней мере дождь не страшен, мне не о чем беспокоиться. Толком не знаю, куда иду, но иду. Глухая ночь, ни луны, ни звезд, я не вижу очертаний дома. В темноте угадываются разве что еловые леса вокруг. И я сосредоточиваюсь на запахах. Земля, дождь, смола и хвоя. Запахи природы никогда не были для меня привычными. Не то что для Бенжамена. Он вырос в горах Юрá. Его родители переселились в пригород Лиона, когда ему было восемнадцать. И у него навсегда сохранилась любовь к природе, к простору. Узнав, что я беременна, он и слышать не хотел о том, чтобы остаться в городе. Он собирался самое большее через год после рождения ребенка бросить работу и перебраться в деревню. Куда? Мы так и не решили. Он смотрел объявления, показывал мне фотографии. Меня все это нисколько не привлекало, восторг я изображала очень плохо, но он не сдавался. «Увидишь, когда мы окажемся там…» Я думала, что, может, он и прав. Мне предстояло многое открыть — я росла в самом центре Лиона и парк «Тет д'Ор» считала чуть ли не заповедником. Моя мать всегда была человеком совершенно городским. Во всяком случае до пятидесяти лет. В городе она могла постоянно заводить новых подруг, выпивать с ними по вечерам, она вела активную жизнь вне работы, а вот мужа и настоящей семьи у нее никогда не было. Потом я поступила в университет, стала большую часть времени проводить в кампусе, а она сочла, что теперь я могу справиться одна, и решила исполнить свою давнюю мечту: уехать жить на острова. Я могла справиться одна. Но мне не так уж этого хотелось. Я не торопилась. Но и независимо от матери я всегда любила город, его постоянную суету, ощущение, что там никогда не остаешься одна, тебя всегда окружают люди, ты все время в движении. Однако сегодня вечером я иду под дождем в далекой овернской деревне, среди еловых лесов. Наверное, Бенжамен выбрал бы для нас не такой дом, как этот, но я уверена, что окрестный пейзаж ему бы понравился. Здесь, среди запахов смолы и влажной земли, я как будто бы отчасти выполнила его план. Я круглосуточно навожу в доме порядок. Не сказать, что он зарос грязью, и не разбросано здесь ничего, но мне необходимо чем-то себя занимать. Из-за бессонницы время тянется бесконечно. Надо его заполнять, без этого я постоянно возвращаюсь мыслями в тот вечер 21 июня, к безжизненному телу Бенжамена, к окровавленному зародышу. Я так боюсь этих картин, что довожу себя до полного изнеможения, чтобы уже ни о чем не думать. Надраиваю столешницу до тех пор, пока не сотрется губка, расставляю консервные банки по алфавиту. Анчоусы. Брокколи. Говядина с помидорами. Кабачки со сливками. Паэлья. Рататуй. Чили. Шпинат. С каждым днем их остается все меньше, но я еще не готова выйти наружу. Я тщательно стираю пыль с ламп под темными абажурами, пристально изучаю каждую полку. Здесь древняя местная газета. Там пожелтевший справочник и магнитик на холодильник с экстренными номерами. В шкафу в гостиной — две книги Эмиля Золя и карта автомобильных дорог. Дочь мадам Юг забыла кое-какие мелочи, когда убирала. Я заталкиваю все эти не принадлежащие мне предметы в мусорный мешок, решив, что рано или поздно, когда немного наберусь сил, отнесу его на чердак. И только в последний момент я вспоминаю про календарь трехлетней давности, который в первый день сняла со стены. Он так и лежит на краю стола. Я уже собираюсь бросить его в большой пластиковый мешок вместе с другими свидетельствами жизни мадам Юг, но начинаю читать оставленные старушкой пометки. Полить фасоль. Накрыть кабачки. Подмести крыльцо. Вымыть окна. Большей частью заурядные, но есть и более интересные: Больше пить или в форме вопроса — Бигуди? Календарь не отправляется в черный мусорный пакет. Он остается со мной, в кухне. Только потому, что мне нравится разбирать этот округлый почерк. Покидая дом Ришара и Анны, я пообещала им не делать глупостей и часто звонить. Второго обещания я не выполнила. Я не замечала, что мой мобильник молчит уже несколько солнц. Разрядился. — Анна, это я. Странно, как иногда можно улавливать эмоции, вслушиваясь в молчание. Анна в трубке, как мне показалось, молчала с облегчением. С громадным облегчением. — Аманда, я волновалась. — Телефон разрядился. Снова молчание. Думаю, Анна подбирает слова, не знает, с чего начать. — Мы окончательно уладили всё с нотариусом. Бумаги придут к тебе туда. Я дала ему твой адрес. Я… я не знала, могу ли я… — Да. Все прекрасно. Так будет проще. — Заглядывай в почтовый ящик. — Хорошо. Анна молчит. Проходит несколько секунд. У меня такое впечатление, что она ждет, пока я что-нибудь скажу, но мне даже в голову не приходит спросить, как там с квартирой. Она сама об этом заговаривает. — Ришар с Янном все оттуда увезли. — Ага. — Они были там в эти выходные. Я хотела пойти с ними, а потом… Я сглатываю. Ей незачем продолжать, я и без того все поняла. — Он нашел пару, которой можно ее пересдать, — торопится прибавить она. — С сентября. Тебя это устраивает? — Конечно. — Они сложили все вещи у нас в подвале. Я велела все упаковать в пластик, чтобы не отсырело. Сможешь потом забрать. Я не отвечаю. Не знаю, что сказать. — Аманда, я хотела с тобой посоветоваться насчет вещей из желтой комнаты… На этот раз у меня перехватывает дыхание. Я едва слышу голос Анны, все еще звучащий в трубке. — Ришар предположил, что ты захочешь продать их или отдать, но я подумала, что сначала надо поговорить с тобой. Место в подвале есть… Мы можем их там держать. Имей в виду, что это нас не затруднит. Я не могу решиться. Стою в кухне в старой пижаме, от которой уже начинает попахивать. Открываю рот и снова закрываю. Не знаю. — Аманда? — Да. — Дать тебе время подумать? — Да. Я невидящим взглядом уставилась в окно. Жду, чтобы утихло внезапное сердцебиение, от которого ломит виски и тошнит. — Аманда? — Да. Эти «да» слетают с моих губ сами собой, как дыхание, автоматически, я толком их не осознаю и толком не слушаю Анну. — Прошло уже три недели… — Три недели? — С тех пор, как ты туда уехала. Ты уверена, что… Она мнется. Не хочет меня задеть. Она понятия не имеет, в каком я сейчас состоянии, как справляюсь. — Тебе не хотелось бы ненадолго вернуться? Тон моего ответа никаких сомнений не оставляет. — Не сейчас. — Хорошо. Но если… — Я знаю, Анна. Спасибо. Я испытываю облегчение от того, что она не спрашивает: «Ты спишь? Ты ешь?» Мне, наверное, пришлось бы ей соврать. Сделать комнату желтой придумала я. Хотелось обойтись без традиционного розового или голубого. Мы ничем не отличались от других. Бенжамен мечтал о девочке, я о мальчике. И все же, когда нам сообщили пол ребенка, я обрадовалась не меньше, чем он. Ему хотелось уехать из города, чтобы дочка росла в буколической обстановке. Мне хотелось, чтобы мы поженились, чтобы я могла носить ту же фамилию, что они, чтобы у нас была настоящая семья. Мы наскоро расписались в мэрии. Там были только мы и Янн с Кассандрой, наши свидетели. У меня уже начал расти живот. Я покрасила стены комнаты в желтый цвет, Бенжамен собрал кроватку с решетками и пеленальный столик. Красивая белая деревянная мебель. Я приклеила над кроваткой стикер с птенчиком, выбирающимся из яйца. Мы купили постельное белье и костюмчики, яркие боди и пижамки. Мы назвали бы ее Манон. Манон Люзен. Мы были уверены, что у нее будет светлый пушок на головке и светло-карие, как у Бенжамена, глаза. Она должна была родиться 20 августа. Она умерла 22 июня в 5 часов 58 минут. О Бенжамене всегда кто-то будет помнить. Будет говорить о его щедрости, его альтруизме, его любви к своей работе, к подросткам, к Дому молодежи и культуры, к семье. В памяти останутся его улыбка, его спутанные темные волосы, серьга в ухе, над которой все смеялись. С ней все по-другому. Для них ее никогда не существовало. Они никогда ее не видели, не ощущали, не прикасались к ней. Она должна была быть, но ее не было. Все очень просто. Только я одна знаю, что это неправда. Только я одна знаю, что она существовала, существовала на самом деле за пределами тех нескольких секунд, когда ее мертворожденное тело выдернули из меня в больнице. Бенжамен тоже знал бы это. До своего физического появления она существовала в наших мыслях, в наших сердцах. Но Бенжамена больше нет, и теперь некому помнить о ней, кроме меня. Не думаю, что захочу избавиться от вещей из желтой комнаты. Не теперь.

Мне придется выбраться из моего логова. Все консервы закончились. Остатков риса в последнем пакете едва хватит на полдня. Я ем мало, но все же ем, без этого у меня не было бы сил встать с кровати. Бессонница разрушает все. Я думала, что, совсем измучившись, в конце концов упаду и засну. Я ошибалась. Где-то в моей голове что-то застопорилось, что-то мешает мне долго спать. Повышенная бдительность. Инстинкт самосохранения? И все же сегодня утром мне надо, собрав последние силы, умыться, одеться и дойти до машины. Я все очень подробно спланировала. Я знаю, что до ближайшего супермаркета двенадцать километров. Я составила точный список покупок, чтобы провести как можно меньше времени под агрессивным освещением, среди всех этих людей. Время вылазки тоже выбрано не случайно: в это время в магазинах меньше всего покупателей, а на дорогах — машин. Я хочу как можно скорее вернуться в свою тьму. Час и две минуты — столько времени требуется на то, чтобы отделаться от этой повинности. О моей первой за много солнц вылазке рассказать нечего. Разве что на дороге встретился мотоцикл, но я думала о другом, и меня это не потрясло. В кухне, надежно укрывшись от остального мира, я разбираю покупки. По сроку годности. Это правильнее, чем по алфавиту, а главное — для этого требуется больше времени и большая сосредоточенность. Я не могу думать. Убрав последнюю упаковку нарезанного хлеба, я падаю в постель. Мне кажется, что я наконец посплю. Я закрываю глаза, ровно укладываю руки по обе стороны тела, жду, пока затылок отяжелеет. Я спокойна и не сомневаюсь, что на этот раз провалюсь в сон. И вот тогда в мою голову пробирается воспоминание о недавно встретившемся мотоцикле. Спортивный мотоцикл, как у Бенжамена, только черный с зеленым. А у него был черный, весь черный. В отличие от жен его друзей-мотоциклистов я никогда не волновалась, когда он куда-то ехал. Не то чтобы я по природе своей была оптимисткой, уверенной, что с Бенжаменом-то ничего не случится, просто он ездил осторожно. Конечно, он любил скорость, ему нравилось ощущать, как мотор вибрирует под его телом, нравилось пригибаться на крутых поворотах, но он понимал, что повсюду таится опасность, и я знала, что он действует разумно. Я никогда не боялась садиться позади него — это я-то, трусиха, каких поискать. Я никогда особенно сильно не беспокоилась, если он возвращался поздно. Мне в голову не приходило, что он погибнет на мотоцикле. Я проспала несколько часов. Когда стемнело, сходила к почтовому ящику. Мне показалось, что в зарослях по ту сторону улицы скользнула какая-то тень. Я почти уверена, что это был бродячий кот. Сажусь за кухонный стол, не спеша открываю письмо от нотариуса. Отчет о встрече. Как и было условлено, я, жена Бенжамена, получаю сумму, на которую была застрахована его жизнь, и сколько-то наличности. Мы с Бенжаменом не были богаты, но понемножку откладывали деньги. Наследство, черным по белому расписанное нотариусом, позволит мне некоторое время прожить затворницей. Я отодвигаю письмо, из которого не узнала ничего нового — все так и было предусмотрено, — и подтягиваю к себе старый календарь мадам Юг, который так и не выбросила. Начинаю с апреля, месяца с изображением букета желтых роз на садовом столе из некрашеного дерева. Некоторые клеточки с пометками. 2 апреля: Пересадить латук. 6 апреля: Разделить лук-резанец. 10 апреля: Зеленщик. 13 апреля: Посеять петрушку. 18 апреля: Бутерброд с клубничным вареньем? 20 апреля: Посадить георгины. 22 апреля: Расставить садовую мебель под деревом Поля. 30 апреля: Пересадить олеандры в другие горшки. Еще раз перечитываю запись: Расставить садовую мебель под деревом Поля. Хотела бы я знать, кто такой Поль и что у него за дерево. Пока что я видела дом снаружи только ночью и деревьев толком не разглядела. Мое любопытство угасает, так и не разгоревшись, у меня нет сил поддерживать огонь, меня одолевает усталость. Сквозь щелочку между ставнями смотрю, как солнце медленно поднимается над верхушками деревьев на окрестных холмах. Я не спала много солнц. Я забросила календарь мадам Юг и бродила по дому, накручивая на себя все больше пледов, потому что все сильнее мерзну. Я все больше утрачиваю плотность, будто постепенно исчезаю. Я вглядываюсь в свое прошлое, ищу счастливые минуты. Все, что мне удается, это отгонять от себя картины ночи 21 июня. Мне все труднее это делать, у меня все меньше сил и энергии. А что, если сдаться? Позволить им на меня обрушиться… Позже — это другое солнце? я уже не знаю — звонит Анна. Я машинально отвечаю. — Аманда, может быть, приедешь к нам в воскресенье? Я не знаю, какой сегодня день. Отвечаю — нет, мне надо отдохнуть, я слишком мало сплю. Она спрашивает, не надо ли привезти снотворное или еще что-нибудь, она может приехать, одна или с Ришаром. Я не знаю. Так и отвечаю ей. — Я могу приехать в воскресенье, — повторяет она. И я неожиданно для себя отвечаю: — Хорошо, в воскресенье, только вечером, не днем. Я не хочу, чтобы они впустили в мой дом солнце. У меня появляется новая цель — приготовить ужин для Анны и Ришара. Я не в силах поехать за свежими продуктами, но мне удается найти среди моих консервных банок и непросроченного молочного то, из чего можно состряпать подобие блюда. Готовый рататуй, мясной фарш в вакуумной упаковке и пачка макарон — из этого можно сделать слегка усовершенствованную запеканку. Посыпать ее остатками тертого сыра, убрав позеленевшие, заплесневелые кусочки. Я заставляю себя отдыхать. Даже если сон не приходит. Стараюсь подолгу, часами отлеживаться, особенно между двумя солнцами, я уверена, что таким образом немного наберусь сил. Мне пришлось проверить дату на своем мобильнике, чтобы узнать, сколько осталось до воскресенья. Три солнца. Это будет 17 августа. Лето заканчивается. В этот день мне приходится открыть ставни. Не хочу, чтобы они знали, что я живу в постоянной темноте. Делаю это в последний момент. Большая комната в естественном предвечернем свете видится мне другой. Более уютной. Не такой холодной. Я накрываю на стол, ставлю кувшин с водой, выключаю духовку. Запеканка, должно быть, уже готова, пахнет на всю кухню. Вываливаю в миску консервированный фруктовый салат, посыпаю сахаром. Я не уверена, что получилось хорошо. Ставлю его на холод, это десерт. Убираю с глаз долой пожелтевшие пледы, в которых провожу целые дни. Распыляю в коридоре, ванной и большой комнате освежитель воздуха. Пытаюсь одеться прилично. Черные брюки. Легкая розовая блузка. Собираю в узел потускневшие светлые волосы. А потом подстерегаю звуки. Приближающийся шум машины. Позже — звук мотора. Затем — скрип гравия под колесами. Затем хлопают дверцы. Я открываю и с облегчением убеждаюсь, что уже стемнело. Дни становятся короче. Они вроде бы обрадовались, увидев меня в розовой блузке на крыльце. Наверное, я неплохо выгляжу. Или не очень плохо. Они тоже постарались выглядеть живыми. На Анне серо-бежевое платье и золотистые сандалии. Ришар в темно-синих бермудах. — Здесь прохладно! — говорит Анна, обнимая меня. — Я дам вам что-нибудь теплое. И Ришар в свой черед меня обнимает. Он высокий и темноволосый, как Бенжамен, с такими же светло-карими глазами. И правда прохладно. Я не выходила из дома после того, как пришло письмо от нотариуса, но теперь и сама чувствую, что похолодало. — Не надо было ничего привозить. Входите. Они дарят мне букет. Светло-розовые, лиловые, ярко-красные цветы. Я думаю, что для моего дома здесь слишком много красок, я еще не готова видеть их перед собой. Завтра придется выбросить букет. Но пока что я рада видеть Анну и Ришара в своем доме. Они не обсуждают старомодную обстановку, только говорят, войдя в большую комнату, что здесь очень вкусно пахнет. Ни тот, ни другая не просят показать им дом или сад. Наверное, и в них еще недостаточно огня, чтобы пробудилось хоть какое-то любопытство. Анна кладет цветы на стол, рядом с кувшином, спрашивает, где туалет. Ришар остается стоять в кухне. Кашлянув, он протягивает мне пластиковый пакетик с зеленым крестом. — Что это… И я понимаю, что это снотворное. — Анна принимает те же таблетки, — уточняет Ришар. Благодарю его и убираю их в шкафчик над раковиной. Я ни о чем не спрашиваю, но он прибавляет: — С ней работает психолог. Я киваю, и мне кажется, что я ему улыбаюсь. Не уверена, что мне это удается. Он показывает на мой живот. Под бледно-розовой блузкой уже и следа не осталось от прежней жизни. Мой живот растаял. Осталась только кожа, дряблая, в складках, она никак не подтянется. Кожа и ужасный шрам. — Инфекции больше нет? — Нет, все прошло. Я стараюсь не смотреть на шрам, но все же вижу его каждый день. Он перестал быть пугающе красным и сочиться желтоватым гноем. Теперь он порозовел и все больше расплывается. Со временем он побледнеет, но так и останется заметным, и я этого хочу. Анна возвращается в кухню, и мы перестаем шептаться. — У тебя здесь просторно… Это все, что она способна сказать о моем убогом жилище, и я ее понимаю. За ужином мы можем говорить только об одном. Могила Бенжамена. Письма с соболезнованиями и прочими проявлениями сочувствия, полученные Анной и Ришаром. Дипладения, которую они разместили на надгробной плите. Думаю, им легче от того, что они со мной, только со мной, и не надо притворяться, можно говорить только о его смерти и больше ни о чем. — Две недели назад к нам приходили полицейские. Хотели узнать, будем ли мы предъявлять иск к неизвестному ответчику из-за петард. Они внимательно смотрят на меня. Ждут, что я выскажу свое мнение. Я пожимаю плечами. — Не знаю… Толку от этого… Анна кивает. — Я так им и сказала, но, знаешь… хотели тебя спросить. Они рассказывают, что в газете появилось сообщение о запрете использовать петарды вблизи дорог, если движение не перекрыто. Мы снова замолкаем, и я, воспользовавшись паузой, собираю тарелки и начинаю раскладывать фруктовый салат по керамическим мисочкам. — Аманда, и еще у нас есть новость для тебя. Я замираю, ложка зависает над салатником. Это говорит Анна, и глаза у нее наполняются слезами. Она не знает, как продолжать, и тогда Ришар спокойно произносит: — Янн хотел сказать нам об этом на семейном барбекю четырнадцатого июля… но после несчастного случая и всего, что было потом, он… ему пришлось это отложить. Ему тоже необходимо сделать паузу, чтобы взять себя в руки. Я жду. — Мы не хотели скрывать это от тебя, но знали, что непросто будет тебе сообщить. Мы не хотели говорить об этом по телефону… Анна кладет ладонь ему на руку, чтобы он замолчал, она хочет продолжить сама, хочет взять это на себя. — Девочки должны были родиться с разницей в несколько месяцев. Так хотели Кассандра и Янн… У меня начинают дрожать руки. Я не уверена, что понимаю. Я перестаю дышать. — Они ждут ребенка. Девочку. Она родится в январе. Фруктовый салат приторный, почти несъедобный, но никого это не волнует. Сегодня вечером мне хочется умереть. Я впервые так отчетливо это осознаю. Я люблю Янна, он вылитый Бенжамен, только моложе, и Кассандру люблю, мне нравятся ее прямота и непосредственность. Они всегда были для меня больше чем зятем и невесткой. Они должны были стать крестными Манон. Но сегодня вечером мне попросту хочется умереть.

Анна с Ришаром оставались у меня, пока не убедились, что я не рухну замертво, и расстались со мной очень поздно, в первом часу ночи. Они уехали домой, а я, уже лежа в постели, наконец перестаю сопротивляться. Уступаю. Сдаюсь. И на меня обрушиваются воспоминания. Первый день лета в этом году пришелся на пятницу. По пятницам мой рабочий день в мэрии всегда заканчивался в три. Я вернулась домой общественным транспортом и решила, пока не пришел Бенжамен, немного прибраться. Было жарко, но беременность нисколько не убавила моей энергии. Мой гинеколог сказал, что все идеально. Я работала на полной ставке, два раза в неделю плавала в бассейне, по воскресеньям ходила пешком на рынок, и мы с Бенжаменом еще очень часто занимались любовью. Я рассчитывала уйти в декретный отпуск как можно позже, чтобы после рождения ребенка подольше с ним побыть. Бенжамен вернулся в начале шестого. На соседних улицах уже слышалась музыка. Группы настраивали инструменты, репетировали. — Не хочешь пройтись? — спросил он. На эспланаде звучал рок, в кафе — джаз, рядом с вокзалом — хор, и повсюду — гитары и аккордеоны. Я кивнула. Да, мне хотелось пойти гулять с Бенжаменом, чувствовать его руку у себя на талии, сидеть в баре, пить лимонад, отбивать такт ногой, смотреть, как платье натягивается у меня на животе, и представлять своего ребенка, убаюканного всеми этими звуками. — Мы и поесть можем где-нибудь в городе, — прибавил он. Это было заманчиво. Музыкальным праздником отмечали начало лета. Мне оставалось работать всего месяц. Потом мы собирались на несколько дней съездить в Ланды, ненадолго, мы хотели быть поближе к дому перед рождением Манон. И дальнейшее рисовалось нам таким же простым. Комната была уже готова. Одежда тоже. Мы прилежно посещали курсы подготовки к родам. Бенжамен не пропустил ни одного занятия. Меня ничто не беспокоило. Даже боль. — Я в душ, хорошо? А потом пойдем гулять. Он снял футболку и уже направился в ванную, но тут зазвонил его мобильник. Ребята из ДМК. Я поняла это, услышав: «Бенжи, это я…» Речь шла о том, что надо найти ключ от какого-то шкафа в ящичке стойки в приемной и проверить, все ли на месте. Разговор немного затянулся, Бенжамен налил себе стакан воды, дожидаясь, пока они что-то проверят. — Что случилось? — спросила я, увидев, что он снова надевает футболку. — Это мальчишки из музыкального клуба. — Что у них там такое? — Мика убрал партитуры и инструменты в большой шкаф в музыкальной комнате, в тот, который закрывается на ключ. Но ключи куда-то подевались. — И ты едешь туда? — У меня есть запасные ключи. Открою и вернусь. Я вышла следом за ним в прихожую, встала у двери. — Возьмешь машину? — спросила я. — Нет. Там идет подготовка к Празднику музыки, улицы перекрыты, лучше ехать на мотоцикле. Так будет быстрее. — Хорошо. Он наскоро поцеловал меня и повторил, что вернется меньше чем через час. Я приняла прохладный душ, надела белое летнее платье, заплела косу. Заварила свой любимый чай с листьями малины и ждала, пока он остынет, перелистывая каталог товаров для детей. На глянцевой бумаге красовались игрушки для младенцев до трех месяцев. Погремушки, маракасы, прорезыватели для зубов… Яркие, разноцветные. Желтые, красные, синие… Ночники со звуком, игры со светом. Я посмотрела на часы и поняла, что Бенжамен был чересчур оптимистично настроен, уже прошло час десять минут с тех пор, как он уехал. Я отпила несколько глотков чая и перешла к разделу обуви. Присмотрела розовые сандалики и миленькие носочки с головой жирафа. Потом сходила в туалет, посмотрела, как улица заполняется людьми и музыкой, и приступила к страницам с купальниками специально для самых маленьких, обдумывая, смогу ли я ходить с Манон в бассейн, в группу плавания для младенцев. Чай совсем остыл. Мой желудок начал просыпаться. Куда подевался Бенжамен? Позвонили в домофон, я вздрогнула и поспешила нажать на кнопку, даже не сняв трубку, я была уверена, что это он, он часто забывал электронный ключ. Я распахнула дверь и стала прислушиваться к шагам, стучавшим по плитке. Я мимоходом отметила, что там слышен звук шагов двоих, а не одного человека. А потом я их увидела. Двоих полицейских в форме. Один, с бегающим взглядом, держался позади, у другого был приятный голос. — Мадам Люзен? — Да. «Что я могла натворить? — подумала я. — Забыла заплатить штраф?» — Здравствуйте, мы из полицейского участка, инспектор Дюмон и инспектор Флорель. Мы по поводу вашего мужа, Бенжамена Люзена. Можно нам ненадолго зайти? Я подумала про ребят из ДМК. Наркотики? Драка? Бенжамен задержан? Арестован? Я посторонилась, и они спросили, где у нас гостиная. Мне было неуютно в белом летнем платье рядом с этими двоими в форме. — Можно сесть? Полицейский с приятным голосом показал на диван, и я ответила: — Конечно. — И вы, мадам Люзен, пожалуйста, садитесь. Мне было не по себе, но я села напротив них, одернула подол платья, прикрывая колени. Полицейский с бегающим взглядом уставился на мой живот, он еще старательнее, чем в прихожей, не смотрел мне в глаза. Они сразу перешли к делу. — Так вот, мадам Люзен, мы пришли к вам с плохой новостью. Они помолчали. Позже я узнала, что эта формулировка была частью процедуры, позволяющей близким подготовиться психологически, предугадать худшее. Но я все еще думала о драке и о задержании. Я совершенно не предвидела дальнейшего. — Ваш муж сегодня вечером, в восемнадцать часов десять минут, стал жертвой дорожной аварии на проспекте Жана Мермоза. Прибывшие на место спасатели констатировали смерть в восемнадцать часов восемнадцать минут. Реанимировать его не смогли. Мы искренне сожалеем. Я плохо помню, что было в следующие несколько секунд. Думаю, у меня был шок, меня затрясло. Помню, что полицейский с бегающим взглядом принес стакан воды, подсунул мне под спину подушку. Помню, что раз за разом повторяла, не в силах поверить, что они сказали правду: — Он поехал в ДМК… Только туда и обратно… Он скоро вернется. Они пытались прорваться сквозь мои бессвязные слова, не напирая, не давя на меня. Они хотели, чтобы я поняла, что он умер, что он не вернется. Что за бред, он же был здесь меньше двух часов назад, полный сил. Мы хотели поужинать в городе, послушать музыку. Они говорили: — Мадам, мы понимаем, как вы потрясены. И еще другое… Например, что Бенжамен ехал по проспекту Жана Мермоза, широкому проспекту, который ведет к шоссе и к окружной дороге, что скорость там ограничена не до пятидесяти, а до восьмидесяти километров в час. Они говорили, что компании молодежи собирались двинуться в центр Лиона на Праздник музыки, что они толкались, развлекались, взрывая друг у друга под ногами петарды у обочины шоссе. Вероятно, Бенжамен их не видел. У него на голове был шлем, и потом, он, вероятно, смотрел на светофор. Зажегся зеленый, и, поскольку проспект был свободен, он газанул, готовясь на этом участке дороги прибавить скорость до вполне разумных пределов. — Вероятно, мадам, они не целились нарочно в переднее колесо… Однако петарда взорвалась именно там. Рядом с передним колесом его мотоцикла. Без предупреждения. — Свидетели рассказывают, что он от неожиданности резко свернул влево. Он ехал на скорости больше семидесяти километров в час, мотоцикл потерял равновесие. Двигавшийся навстречу грузовик доставщика не смог затормозить. В этот день, в своей гостиной, где двое полицейских пытаются заставить меня поверить в эту немыслимую историю, я ни о чем не спрашиваю. И все же, хотя я не задаю вопросов, они говорят мне: — Его мотоцикл попал под колеса. Он не мучился. Он умер мгновенно. Помню паузу после их слов. Полицейских, которые пристально смотрят на меня. Я, наверное, сильно побледнела, но продолжаю мотать головой. — Только туда и обратно… Я твержу все те же слова. Он поехал только туда и обратно… Не могло все случиться так быстро. Так быстро не умирают. Это происходит не так. Он еще совсем недавно был здесь, он должен был вернуться через час, не больше, чтобы мы пошли ужинать. Я только и успела, что принять душ, выпить чай и полистать каталог, и они хотят меня убедить, что он умер за эти несколько минут? Чтобы я поверила, что перед его мотоциклом взорвалась петарда, что Бенжамен резко свернул влево, что мотоцикл упал, что по нему проехал грузовик, что спасатели прибыли, осмотрели Бенжамена, констатировали смерть и вызвали полицию, полицейских, которые сейчас сидят в моей гостиной? И хотят, чтобы я поверила, что меньше чем за два часа мой мир рухнул, когда на улице еще светло, оркестры начинают шествие, а мой чай едва успел остыть? Они, поддерживая меня, помогли встать. Я не знала, куда мы идем. Они попросили меня взять куртку и мои документы. Снаружи садилось солнце, бросая красивые медные отсветы. Какая-то пара, держась за руки, переходила дорогу. Полицейские устроили меня на заднем сиденье. И только когда машина тронулась, я тупо спросила: — Куда мы едем? Мне ответил полицейский с бегающим взглядом, не поворачиваясь и не сводя глаз с дороги. — Мы везем вас опознать тело. И я услышала свой бесплотный голос: — Да, я хочу его увидеть. Я все еще не верю. В больнице они ведут меня в подвал. Два подземных этажа. Надпись «Морг» на указателях начинает проникать в мое сознание, которое отказывается допускать происходящее. Меня снова начинает трясти, я дрожу всем телом. Меня тошнит, у меня болит живот. Я спотыкаюсь на каждом шагу. Мы ждем в белой комнате. Входит какая-то женщина. Совершенно не помню ни ее лица, ни голоса. Помню только некоторые ее слова, ее печальный взгляд. Серьезные последствия. Тело повреждено. Тяжелое зрелище. — Вы не обязаны опознавать его тело, мадам Люзен. Родителям вашего мужа сообщили. Они приедут с минуты на минуту. Они могут взять это на себя. Она меня предостерегает, но я повторяю, что хочу его увидеть, должна его увидеть. Мой ум начинает понимать. Умер. Он умер. И я этого не признаю. Мне достаточно увидеть его, поговорить с ним, чтобы рассеять это чудовищное недоразумение. — Мадам Люзен, в вашем состоянии благоразумнее было бы предоставить это вашим свекру и свекрови… Я ее не слышу. Я снова и снова требую, все более яростно: — Я хочу его увидеть! Если я его не увижу, никогда не смогу им поверить. Совершенно не помню обстановку, расположение морга, были ли там другие тела. Вижу только шлем мотоциклиста, лежащий на полу, и байкерскую куртку на вешалке. Ступни, не прикрытые простыней. Я понимаю, что это он. У него большие пальцы намного длиннее остальных. — Мадам Люзен, если вам нехорошо… Я не заметила, что вцепилась в стол, на котором покоился Бенжамен. Я смотрю только на белую корзину, в которой лежат его грубо разрезанные вещи. Белая футболка и джинсы в пятнах крови. Одна кроссовка. Его коричневый веревочный браслет, привезенный из Бразилии, его обручальное кольцо. — Мадам Люзен? Может быть, сядете? На меня уставились три пары глаз. Я упрямо мотаю головой. Я отказываюсь видеть кровь на его одежде. Я гоню ее из ума. Я сосредоточена на браслете. У меня такой же на щиколотке. Браслет, бразильский браслет, такой же самый… Чья-то рука приподнимает белую простыню, замирает, в меня всматриваются. Я улыбаюсь. Это совершенно невероятно, но я улыбаюсь, чтобы они продолжали, чтобы показали мне тело Бенжамена, чтобы перестали его от меня прятать, чтобы они не вывели меня обратно в маленький зал ожидания, не дав мне увидеть его собственными глазами. Наконец, я улыбаюсь, потому что совсем потеряла голову. Я слишком поздно понимаю, что больше никогда не смогу дать задний ход, что после того, как эта картина отпечатается в моем сознании, именно она и будет днем и ночью меня преследовать. Я буду видеть ее, а не Бенжамена в тот момент, когда я сказала ему, что беременна, или когда мы занимались любовью. Нет, я буду видеть искалеченное, окровавленное тело Бенжамена, его широко открытые глаза. Лицо, слава Богу, не изуродовано, его защитил шлем. На шее лиловые разрывы, наверное, от ремешка, удержавшего шлем на голове. Одна рука лежит в странном, анатомически неестественном положении, как будто согнута в неправильную сторону. Торс — то немногое, что мне видно, — раздавлен, ребра проломлены, перекошены. Не знаю, уцелел ли хотя бы один орган. Женщина, судмедэксперт, составляет список. Она еще не вскрывала его тело, она сделает это вечером, но по наружным ранам и по цвету кожи в определенных местах она уже составила себе представление о том, что произошло. Селезенка разорвана. Печень раздавлена. Правое легкое, вероятно, пробито ребром. Меня рвет на белый стол, на тело Бенжамена. Меня поддерживают. Черная дыра. Несколько минут спустя я прихожу в себя от боли схватки. Не от раствора глюкозы, который ввели мне в вены, и не от прохладных перчаток, которые положили мне на лоб. От сильной боли глубоко внутри у меня перехватывает дыхание. Я на третьем этаже больницы, в отделении гинекологии. Между Бенжаменом и мной пять этажей. Вроде бы все в порядке, обо мне и о моем ребенке заботятся, схватки спровоцировал сильный стресс, который я испытала, но опасаться нечего, они должны утихнуть. Ребенок не готов родиться, а мне надо отдохнуть и постараться расслабиться. — Бенжамен… Чья-то рука у меня на лбу. — Сейчас придут ваши свекор и свекровь. Сохраняйте спокойствие, мадам Люзен. Думайте о вашем ребенке. Теперь я молчу, но не потому что я такая уж послушная, а потому что боль снова навалилась и не отступает. Потому что я не могу в это поверить. Бенжамен здесь, а через секунду его нет. Праздник музыки. Поужинать в городе. Пить лимонад. Взрывается петарда. Мотоцикл резко сворачивает. Грузовик. Изувеченное тело. Широко открытые глаза. Мне трудно дышать. Они, должно быть, это замечают, потому что втроем окружают меня и просят успокоиться. Один мужчина и две женщины. Я не могу сейчас рожать, говорят они, ребенок еще лежит головкой кверху, еще не время. — Понимаете, мадам Люзен? Еще не время. Постарайтесь расслабиться, дышите спокойно. Боль пройдет, и вы вернетесь домой, хорошо? Однако они обмениваются тревожными взглядами, смотрят на монитор. Я зову Бенжамена, Анну, Ришара, кого угодно, я чувствую — что-то неладно, и мне надо, чтобы они были рядом. Врачи не в силах меня успокоить. Я начинаю задыхаться. Мужчина повышает голос, чтобы я его услышала. — Я сейчас схожу за ними, хорошо? Но он не возвращается. Идут минуты. За окном стемнело. Я считаю. Три. Четыре. Пять. Шесть. Снова шесть схваток. Мне же сказали, что они пройдут… Но все наоборот. Одна из двух женщин уходит, возвращается с более опытным врачом. Он тоже странно смотрит на монитор, хмурит брови. — Похоже, сердцебиение замедляется… Я чувствую, как эти страшные слова проникают в меня, будто режут ножом. Я пытаюсь заговорить, но безуспешно. — Схватки? — Внезапные, совершенно нерегулярные, но все более частые. Тело не готово. Ребенок лежит головкой вверх. — А раскрытие? — Всего на два пальца. По тону их голосов я понимаю, что все плохо. Я не должна была дать себя одурачить этому первому летнему дню с его солнцем, его легкостью, его обещанием будущего счастья. И двух часов не понадобилось, чтобы уничтожить мой мир. Я не знаю, что внизу, на минус втором этаже у Анны в этот самый момент паническая атака, что Ришар и судмедэксперт пытаются ее успокоить, что именно поэтому их сейчас здесь нет. Я смотрю на дверь палаты, глаза у меня закатываются от ужаса, я жду, что они войдут. Монитор пищит, врачи заслоняют его собой от меня. Торопливо шушукаются. Я смотрю на них из бездны глубочайшего отчаяния, в которое погрузилась, я не способна заговорить. И тогда они самым что ни на есть уверенным голосом, с самой успокаивающей улыбкой, сообщают, что мне сейчас введут раствор гормонов, чтобы вызвать роды, что моя девочка скоро родится, сегодня ночью, вероятнее всего, до рассвета. После инъекции боль становится слишком сильной, я не могу вынырнуть на поверхность сознания. В этом вневременном водовороте передо мной внезапно появляется лицо Ришара. Я цепляюсь за его светло-карие глаза. Я их знаю. У Бенжамена такие же. Я плачу. Я дрожу. Он держит меня за руку. Он просит меня постараться, дышать, слушать указания акушерки. Перед моими глазами пляшут красные огненные треугольники. Это мое представление о боли, которая меня скрутила. В предельном отчаянии, почти теряя сознание, я зову Бенжамена, а Ришар неустанно твердит, что я должна постараться. Но никакие курсы по подготовке к родам меня к такому не готовили. Он всегда был рядом со мной. Он должен быть здесь. Должен сжимать мою руку и вытирать мне пот со лба. Сегодня вечером он умер, и я не могу этого сделать. Не могу родить. Я запоздало, я слишком поздно это понимаю, когда к тем, кто теснится вокруг меня, присоединяются три встревоженные медсестры. — Мадам, ребенку плохо. Вы должны сделать небольшое усилие, вы должны помочь ему опуститься. Для начала расслабьтесь и дышите, как вам говорят, хорошо? Если у вас это не получится, нам придется вас разрезать. Их пустые слова не доходят до моего измененного сознания. Я не могу им помочь. Я не могу родить. Не могу без Бенжамена. Кажется, Ришар что-то шепчет мне на ухо. Он плачет. У него щеки мокрые от слез. Вокруг меня стало еще больше людей. Мне кажется, что за окном светает, и кажется, что этого попросту не может быть. Я утратила всякое представление о времени. Ришар распрямляется, врач кладет руку ему на плечо, мягко подталкивает к выходу. Его уводят. Я не знаю почему. Я вижу его сгорбленную спину, вижу, как за ним закрывается дверь, потом — шприц с местным анестетиком. Сердце Манон остановилось. Необходимо было как можно скорее извлечь ее из моего живота. Так они мне объяснили. Они разрезали мою кожу как попало, но я не злюсь на них за это. Надо было действовать срочно. Когда они ее вытащили, я ничего не смогла увидеть. Они тут же ее окружили. Вокруг моей кровати, вокруг моего разрезанного, измученного тела была суета. Думаю, они долго пытались ее реанимировать. Во всяком случае позже я так поняла. Все было напрасно. Ее маленькое тело еще не вполне сформировалось. Ему недоставало двух месяцев для того, чтобы оно готово было встретиться с внешним миром, оно не могло бороться. И потом, слишком много времени прошло с момента остановки ее сердца. Минута пятьдесят две секунды — для недоношенного плода это приговор. Ее положили мне на грудь. Спросили меня, хочу ли я все же дать ей имя. Укрыли ее, как будто она могла простудиться. Ее крохотное тело было все в крови и какой-то странной белой жидкости. Пушка на голове не было. А что касается глаз — я не смогла узнать, угадали ли мы с Бенжаменом. Они были закрыты. Потом ко мне пришел Ришар и оставался со мной до тех пор, пока у меня не забрали моего ребенка. Мою маленькую Манон. Мертворожденную 22 июня в 5 часов 58 минут.

Сегодня я проснулась от того, что постучали в дверь. Три раза. С тех пор, как стала принимать снотворное, которое привезла Анна, я все время сплю. Тяжелым химическим сном без сновидений. Ненадолго выныриваю, чтобы принять душ, съесть что-нибудь разогретое в микроволновке, и снова погружаюсь в нечто близкое к искусственной коме. Но сегодня утром — в самом деле утром? не имею ни малейшего понятия — кто-то стучит в мою дверь, и я, с немалым трудом стряхнув с себя действие снотворного, выбираюсь из кровати. Едва удерживая равновесие, шатаясь, бреду по коридору. Перед тем как открыть дверь, расчесываю волосы пятерней и разглаживаю на себе пижаму. Солнце, более мягкое, чем обычно, ударяет мне в глаза, на несколько мгновений я слепну. Передо мной женщина лет сорока с еще молодым лицом, с распущенными по плечам темными волосами, в элегантной тунике. — Добрый день, я Жюли Юг, дочь прежней владелицы. Месье Варен, агент по недвижимости, дал мне ваш номер телефона, но я так и не смогла дозвониться. Должно быть, по моему лицу видно, что я в растерянности и силюсь уловить смысл ее слов. Я отупела от снотворного. — Я в последние дни не включала телефон… — Простите, что потревожила… — извиняется она и делает шаг назад. — Нет-нет, ничего страшного. — Дело в том, что… мне неловко из-за того, что я оставила вам весь этот хлам на чердаке. До сих пор жильцов не было, но сейчас другое дело… Я не спешила его освободить от маминых вещей… Но я вижу, что вы едва проснулись. Я могу дать вам час или два. Я буду в кафе внизу, в деревне. Вернусь в полдень, можно? Я не отвечаю, только киваю и смотрю, как она возвращается к своей машине, маленькой синей «Твинго». Жюли Юг. Дочь мадам Юг, бывшей владелицы, дамы с календарем. Та, что живет на другом краю Франции. Я пытаюсь все упростить и разложить по полочкам у себя в голове, чтобы проснуться. Два часа, она вернется через два часа. Мне надо принять душ. Мне надо начать соображать. Холодный душ возвращает мне немного энергии. Я целую вечность мою голову, потом заворачиваю волосы в махровое полотенце, а тело — в халат. На столешнице в кухне валяется мой мобильник, аккумулятор, наверное, давным-давно разрядился. Я медленно вставляю шнур зарядки, но не включаю телефон. Всему свое время. Сначала надо, чтобы в голове немного прояснилось. Сделать себе кофе. Достать фильтр из шкафчика над мойкой. Руки и ноги у меня отяжелели. Сколько солнц я не просыпалась, не просыпалась по-настоящему? Вопрос испаряется, я уже думаю о другом. Чашка. Они все стоят в раковине немытые. Ополаскиваю одну медленными, неуклюжими движениями. Кофе уже льется, а я смотрю на окна с закрытыми ставнями. Об этом и речи быть не может. Я сошлюсь на мигрень, скажу, что мне необходима темнота. Я не готова их открыть. Коробочка со снотворным лежит на столе, уже полупустая. Я сосчитала — там было три блистера по пятнадцать таблеток в каждом. Я легко могла бы себя этим убить. Хватило бы одного из трех блистеров. Вместо этого я себя оглушила и спала целыми днями. Почему я не убила себя? Вопрос остается без ответа, а я сажусь в полумраке за стол. Передо мной календарь мадам Юг. Я снова и снова перечитываю записи, сделанные ее округлым почерком. Май. Фотография стебелька ландыша. 3 мая: Посмотреть затмение луны. 10 мая: Привести в порядок летние платья. 12 мая: Починить насест для птиц. 18 мая: День рождения Жюли. Позвонить и послать открытку. 20 мая: Посеять морковь. 21 мая: Жардиньерки для гераней. 25 мая: Черенки. Лампочка в кухне потрескивает, потом гаснет. Я прекращаю читать, мне остается только смотреть на пылинки, пляшущие в полоске слабого света между планками. Позже в дверь тихо стучат. Перед тем как идти открывать, я, спохватившись, прячу календарь в ящик с ножами. Беру черный мусорный мешок с остальными вещами мадам Юг. Жюли сможет их забрать. Она снова здесь, все такая же элегантная и такая же смущенная, что и в первый раз, но моя чистая одежда — бежевые полотняные брюки и белая футболка — и вымытые волосы заставляют ее взглянуть на меня немного по-другому. — Мне очень жаль, что я утром вас разбудила, — повторяет она в виде вступления. — Ничего страшного. — Дело в том, что я приехала всего на несколько дней… Я не могла позволить себе это отложить. — Уверяю вас, ничего страшного. Она мило улыбается мне. — Теперь вы сможете использовать чердак по своему усмотрению. Я не отвечаю. Мне нечего там складывать. Мои личные вещи легко умещаются в тех шкафах, какими я располагаю. Я жестом приглашаю ее войти. Она проскальзывает в коридор как чужая, как будто это на самом деле не ее дом. — Я все закончу за час, не больше, — прибавляет она. — Может быть, вам помочь? — вежливо спрашиваю я, чтобы она перестала извиняться за то, что она здесь, и чтобы тоже проявить хоть сколько-то любезности. — Нет-нет, не беспокойтесь. Считайте, что меня здесь нет. Сказав это, она снова улыбается и идет в большую комнату. — Кажется, я оставила его за дверью, — бормочет она, обращаясь скорее к себе самой, чем ко мне. И в самом деле возвращается, держа в руках длинный шест с крюком на конце. — Это чтобы открыть люк… — объясняет она. Толком не знаю, почему продолжаю неподвижно стоять и смотреть на нее. Она тем временем вставляет крюк в петлю на потолке и тянет. Люк открывается со зловещим скрипом. Летят клочья пыли. Она кашляет, я тоже. — Я так давно туда не поднималась… Я смотрю, как она опускает люк, так что крышка в конце концов оказывается на уровне наших голов. И тут я замечаю, что к ней прикреплена деревянная лестница. Жюли раздвигает ее, прикрывая нос от пыли. — Вы уверены, что вам не требуется помощь? — снова спрашиваю я, глядя, как она ставит ногу на нижнюю перекладину. — Уверена. Я смотрю, как Жюли исчезает за потолком, потом, медленно переставляя ноги, бесцельно бреду в большую комнату. Сажусь и слушаю, как скрипит пол под ногами Жюли Юг, расхаживающей взад и вперед. Потом она на цыпочках прокрадывается в кухню и вежливо спрашивает, может ли налить себе стакан воды. И прибавляет: — Я уже спустила половину коробок. — Кофе хотите? — Если есть… Я наливаю ей большую чашку кофе. Она обводит взглядом уныло пустую, уныло темную комнату. Предчувствуя, что сейчас она спросит про закрытые ставни, я предпочитаю ее опередить, задать вопрос раньше, чем она начнет расспрашивать: — Вы приехали издалека, только чтобы убрать коробки? Знаете, они мне не мешали… Она качает головой, пригубливает обжигающий напиток. — Нет. Не только. У меня, можно сказать, сейчас время перемен в личной жизни… По глазам видно, что ей грустно, но она покорилась судьбе. — Ладно, будем называть вещи своими именами. Мы с моим спутником жизни расстаемся. — Вот как… Грустно это слышать. — Так бывает. Думаю, я это предчувствовала. Как бы там ни было, мне придется перебраться в собственное жилье, и… я захотела взять с собой семейные вещи. Альбомы, старые папины кепки, мамины скатерти, весь этот хлам с чердака. Снова пригубив кофе, она прибавляет: — Пока не знаю, что с этим делать. Вероятно, я сохраню не все, но по крайней мере вам это больше не будет мешать, а мне доставит удовольствие. Я киваю. Она смотрит на меня с вежливым интересом. — Вы местная? — Не совсем. Я из Лиона. — Я немного знаю Лион. А я живу в Лилле. То есть жила. — Вы хотите переехать в другой город? — Мои вещи пока в Лилле, у Тристана. Но я думаю перебраться поближе к Оверни. В конце концов, это мои родные места. Я здесь многих знаю. К счастью, моя профессия не принуждает меня к оседлости. Я менеджер туристической фирмы. Пока что собираюсь поселиться в Клермон-Ферране. Это не так далеко отсюда. Я киваю, глядя, как она торопливо, мелкими глотками допивает кофе. — А вы? — спрашивает она, поставив чашку на столешницу. — Вы где работаете? — У меня сейчас в некотором роде перерыв. Я занималась организацией мероприятий. — На природу потянуло? — Она лукаво улыбается. — Вроде того. Я осознаю, что стараюсь не встречаться с ней глазами, но, к счастью, Жюли больше не расспрашивает. — Жаль, что у меня не было времени чаще сюда приезжать. Мне поневоле пришлось забросить дом. У мамы в свое время был великолепный сад. Она не только овощи выращивала, за домом была яблоня. Не знаю, дает ли она еще яблоки. И цветы были. Мама очень ими увлекалась и везде их сажала. Я думаю про календарь, про записи округлым почерком, и невольно улыбаюсь. — Для меня это был дом, где жило счастье. Сердце разрывалось из-за того, что все эти годы он стоял пустым. Особенно больно было видеть заброшенный сад. Да ладно… Теперь здесь живете вы. Она приветливо улыбается мне. Не уверена, что убедительно скалюсь в ответ. — Ну хорошо, не буду больше вам мешать. Мне еще много надо сделать. Она хотела ополоснуть свою чашку, но я машу рукой — не надо, я сама. Потом Жюли скрывается, а я остаюсь на месте и слушаю, как она расхаживает у меня над головой. У нее уходит час, не больше. Коробки выстраиваются в коридоре. Я помогаю ей вынести их на крыльцо, она грузит их в багажник своей машины, на заднее сиденье и на пассажирское место. — Чуть не забыла, я отложила кое-какие ее вещи, которые нашла в большой комнате… — говорю я. Протягиваю Жюли черный мусорный мешок. Она заглядывает в него, вздыхает, улыбается. — Спасибо, но обе книги Золя можете оставить себе. Я мало читаю. Все остальное можете выбросить. — Хорошо… В конце концов там, кроме этих двух книг, только старые газеты, дорожные карты и прочие совершенно бесполезные предметы. — Мама никогда ничего не выбрасывала, — признается Жюли. — Посмотрите, я даже нашла целую коробку старых календарей и записных книжек, которые раздают в церкви. Она кивает мне на эту самую коробку. Она приоткрыта, и я различаю на самом верху такие же настенные календари, как тот, который недавно спрятала в ящике с ножами. Я уверена, что в них тоже есть записи округлым почерком мадам Юг. — Вы это выбросите? — спрашиваю я внезапно осипшим голосом. Жюли, похоже, не замечает перемены тона, снова улыбается — она то и дело улыбается — и кивает: — Да, я к концу дня заеду, сдам все это в утиль. Я медлю, снова смотрю на коробку, на верхний в стопке календарь, открытый на январской странице. На фотографии — заснеженная равнина. А потом неожиданно решаюсь: — Оставьте ее мне, я сама отвезу. Жюли, кажется, неловко. — Вы уверены? Не поедете же вы только из-за этого. — Мне тоже надо много барахла выбросить. Бессовестно вру. Она все еще мнется, но, поскольку я прибавляю «Вы и так нагружены дальше некуда», в конце концов соглашается с благодарной улыбкой. — Спасибо. Она заканчивает перетаскивать вещи в свою машину, а я глаз не могу отвести от коробки с календарями, это уже граничит с помешательством. Я вздрагиваю, когда Жюли возвращается с довольным видом человека, закончившего все дела на сегодня. — Ну вот, спасибо за помощь. — Не за что. — Может быть, мы на днях еще увидимся… Если бойлер сломается или еще что-нибудь такое случится… Не то чтобы я вам этого желала! Она еще раз улыбается одной из тех легких улыбок, которые появляются так естественно, что ничего не стоят. — Хорошего вечера. — И вам тоже. Помахав мне рукой на прощание, Жюли направляется к своей машине. Дождавшись, пока маленькая синяя «Твинго» скроется из виду, я закрываю дверь. Стемнело. Я это знаю, потому что свет в щелях между ставнями пропал. Поскольку лампочка в большой комнате утром перегорела, мне пришлось зажечь свечи. Я нашла большой запас под раковиной. Не красивые ароматизированные свечи, нет, самые простые, которые используют, когда отключается электричество. По кухонному столу разбросаны десять лет повседневной жизни мадам Юг. Десять календарей, как я и предчувствовала, исписаны красивым округлым почерком усопшей. Пометки разные, но похожие одна на другую. Сад. Рецепты варенья или пирогов. Простые вещи, которые отдают чудачеством, когда они вот так записаны на бумаге: Восход солнца. Пойти прогуляться. Покрасить зонт от солнца в розовый цвет. Почему в розовый? Или вот еще — Поужинать во дворе дома, в июне, шесть лет назад. Я отдвигаю календари и открываю записные книжки, которые раздают в церкви. Старомодные, в унылых, шершавых черных обложках с надписью «Приход Святого Георгия». Все страницы исписаны. Ни одного чистого листка не осталось. На одной странице я читаю: Рецепт клубничного варенья Выбрать самые спелые ягоды. Помыть, перебрать, выбросить подпорченные. Очистить от хвостиков и нарезать (если это лесная земляника — ягоды оставить целыми). Выжать сок из лимона. Положить ягоды в таз для варенья, посыпать сахаром, полить лимонным соком. Перемешать и оставить на несколько часов. Довести до кипения. Варить 15–20 минут на сильном огне, постоянно помешивая. Время от времени проверять степень готовности. Маленькая хитрость: налить несколько капель на холодную тарелку и наклонить ее. Клубничное варенье должно медленно стекать. Снять пенки и разложить варенье по банкам. Закрыть их, перевернуть примерно на минуту, затем поставить прямо и дать остыть. Не забыть наклеить на каждую банку этикетку для варенья! На следующей странице — на этот раз зеленой ручкой — записано, как пересаживать полевой салат: Пересаживать полевой салат. Наметить грядку шириной по вашему выбору, в идеале от 50 до 60 сантиметров. Расчистить граблями, чтобы убрать камешки и комья земли. Умять землю доской по всей ширине. Взять растения с грядки сразу после полива, не повредив корни. Сделать ручную сажалку из палочки диаметром примерно в сантиметр и посадить салат на расстоянии 10–12 сантиметров друг от друга по линиям, расположенным на таком же расстоянии одна от другой. Полить каждое растение у корня, не заливая листья. В следующие дни опрыскивать водой, лучше поздно вечером и только в случае сильной жары. Дальше — страница, посвященная метеосводке дня: Утром минимум 9 градусов по Цельсию. После полудня максимум 19. Облачно, но легкое прояснение в конце дня. Почему? Я задаюсь этим вопросом, все быстрее листая страницы до тех пор, пока не перестаю различать написанные буквы. А почему бы и нет? В моей голове больше ничего по-настоящему не имеет смысла. Заполнять страницы записной книжки и календаря кажется мне не менее разумным, чем ездить общественным транспортом, ходить на работу, делать покупки, встречаться с друзьями, вести себя так, как если бы жизнь не была грубой нелепостью. Я встаю, иду со свечкой в руке к своему мобильнику, он уже несколько часов заряжается, но все еще остается решительно выключенным. Я включаю его, и немедленно появляются пропущенные вызовы и сообщение от Анны, она беспокоится и хотела бы узнать, как у меня дела. Я быстро набираю, чтобы уже от этого отделаться: Привет, я сплю лучше. Немного ожила. А вы как? Целую. Потом просматриваю звонки за последние две недели. Вижу номера телефона Анны, Ришара, Янна и незнакомый номер. Вероятно, именно он мне и нужен. Я думаю о том, чтобы посмотреть на часы, не больше, чем о нелепости ситуации или о том, какие слова мне надо будет произнести. Нажимаю на «перезвонить» и с бьющимся сердцем прикладываю телефон к уху. Не свожу глаз с пламени свечи. С фитиля, который постепенно исчезает, — огонь поглощает его. Гудки следуют один за другим, металлический, неприятный тембр. Затем раздается ясный, хотя и несколько удивленный голос: — Да, добрый вечер. Еще один мой нелепый поступок, но не все ли равно. Меня не смущает, что уже полночь, как не смущает и неуместность моего вопроса. — Добрый вечер, извините за беспокойство… Я позволила себе немножко порыться в коробке перед тем, как сдать ее в утиль. Знаете, в той, с календарями и церковными записными книжками… В ответ — изумленное молчание. Я начинаю терять терпение. — Жюли? Похоже, ее имя, произнесенное мной, выдернуло Жюли из безмолвного оцепенения. — Да, простите, я слушаю. — Они все исписаны. Календари. И записные книжки тоже. Списки дел, памятки, маленькие хитрости. И даже сводка погоды в отмеченный день. Вы это знали? Я слишком быстро говорю. Чувствую, что пугаю ее. Она делает паузу. — Да, я… Да, у мамы был такой пунктик — записывать все подряд. — Странно, да? Она не отвечает. Мне приходит в голову, что она, может быть, лежит в постели или на диване в гостиной, пока ее бывший в спальне, может быть даже я отвлекла ее от спора о разделе имущества. И все же ни одна из этих мыслей не отвлекает меня от моей конечной цели, на которой я зациклилась. — Вы знаете, почему она это делала? — спрашиваю я. — Знаете, почему она записывала все это? Фитиль свечки борется из последних сил, чтобы не утонуть в расплавленном воске. Я в безумной надежде цепляюсь за трубку. Я не перенесла бы, если бы она ответила «не знаю». Мне необходимо видеть в этом смысл или его подобие. Жюли откашливается, и я слышу ее звонкий, веселый голос, я почти уверена, что она улыбается. — Она стала это делать после смерти Поля. Сердце дробно стучит у меня в груди, в горле пересохло. — Поля? — Моего отца. Ее мужа. Я не отрываюсь от трубки, лихорадочно жду продолжения. — Он умер за десять лет до нее. У него всегда было слабое здоровье. Жестокая пневмония. Я пытаюсь собраться с мыслями, произнести положенные слова. — Сожалею. Но Жюли мои соболезнования ни к чему, думаю, она и не услышала. — Она стала делать записи, чтобы не распускаться. Знаете, как это бывает, когда вам уже много лет и вы теряете спутника всей жизни… Многие не могут от этого оправиться… Я подтверждаю каким-то странным сдавленным звуком. — Она начала делать записи и тогда же занялась садом. При жизни Поля это был всего лишь огородик с зеленью. Но вы меня извините, я увлеклась, это явно не то, что вас интересует… Что вы хотели узнать? На этот раз я не знаю, что ответить. Я молчу, так проходит несколько секунд, свечка тем временем умирает. — Это и хотела… Я из-за этого позвонила… Жюли от неожиданности начинает смеяться, и я, толком не зная почему, вторю ее смеху, звучащему в трубке. — Ну хорошо… Тогда желаю вам спокойной ночи, — прибавляет Жюли, и в голосе ее слышится легкое недоумение. — И вам спокойной ночи. Я отключаюсь и чувствую что-то странное в груди. Думаю, сегодня ночью мне не уснуть… но бессонница будет приятнее, чем всегда.

— Аманда, это Ришар. Я сижу за столом, передо мной разложены календари мадам Юг. Посреди них — моя чашка с остывшим кофе. — Привет, Ришар. Немного помедлив, замечаю: — Ты звонишь с телефона Анны. И чувствую, что привела его в растерянность. — Она на некоторое время уехала подлечиться. — Что случилось? Ничего серьезного? — Последствия. Толком не знаю. Легкая депрессия. От его севшего голоса у меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю тот единственный раз, когда видела Ришара плачущим, ту минуту, когда он сломался после того, как поддерживал меня, взмокшую и задыхающуюся, во время родов. — Аманда? — Да-да, я здесь. Надеюсь, он не попросит меня ее навестить. У меня пока недостает сил покинуть мое логово. Но он этого не делает. — Янн с Кассандрой временно перебрались к нам. Они передают тебе привет. Я сглатываю комок в горле. — И им тоже передай. Несколько секунд паузы. Я размешиваю остаток холодного кофе на дне чашки. — Как себя чувствует Кассандра? Он не обращает внимания на мой бесцветный голос. — Устала, но держится. С ребенком все в порядке. — Хорошо. Мне не хочется продолжать разговор на эту тему, и Ришар, должно быть, это чувствует. — У тебя еще осталось снотворное? — Да. — Тебе что-нибудь надо? Купить что-то для тебя? — Спасибо, нет. Я завтра сама поеду. Снова пауза. Я думаю про Анну, она тоже сейчас в одиночестве. — Туда можно позвонить? — Куда? — Анне. Можно ей позвонить? — Да, но знаешь… Она почти все время спит, до нее трудно дозвониться. — Ну ладно. Скажешь мне, когда она вернется домой? — Конечно. Ришар откашливается. Наверное, собирается закончить разговор. — Ты должна была получить почту по своему новому адресу. — Почту? — Четыре дня назад пришло письмо на твое имя. Я переслал его тебе. Оно должно лежать в твоем почтовом ящике. — Письмо от нотариуса? — Нет, не думаю. Конверт надписан от руки, почерк неровный. Мужской. Короткая пауза выдает мое удивление. — Пойду посмотрю. — Хорошо. — Аманда, если ты хочешь провести у нас несколько дней, предложение все еще в силе. Янн и Кассандра пробудут здесь до возвращения Анны. Мы все будем очень рады тебя видеть. — Спасибо, Ришар. — Не сомневайся. — Хорошо. Я смотрела в щелочку между ставнями на закат проклятого светила. Пора мне выбираться наружу, прихватив заржавевший ключик от почтового ящика. Я сегодня за весь день ничего не сделала, только читала и перечитывала календари мадам Юг, обдумывая, что я могла бы в свой черед записать: Поменять лампочку в большой комнате. Купить самое необходимое. Перестирать кучу грязного белья, которое копится в корзине в ванной. Назначать себе срок или нет? Тоже купить календарь? Вопросы остались без ответов. Открыв входную дверь, я бегу прямиком к дороге, туда, где висит на столбе ящик из серебристого металла. Ночь набросила на весь пейзаж темный покров, но мне кажется, что я различаю силуэты. Грузные очертания плакучей ивы и силуэты каких-то плодовых деревьев на другом краю клочка земли. Сад мадам Юг? Когда я вставляю крохотный ключик в замочную скважину, мне снова чудится, будто я различаю движение чего-то небольшого среди деревьев. Кот? Лиса? Водятся ли здесь лисы? Моего любопытства недостаточно, чтобы дольше об этом раздумывать. Почтовый ящик открывается с ужасным скрежетом, и я вижу самый обычный белый конверт, надписанный неровным почерком, как и сказал Ришар. Забираю его и спешу вернуться в дом, боясь, как бы моя кожа не впитала запахи хвои и смолы. Еще не время. Запираю за собой входную дверь на два оборота, распечатываю конверт, еще не дойдя до кухни. Из него выпадает сложенный вчетверо листок. Страница из школьной тетради в клеточку, с помарками и орфографическими ошибками. Сдвигаю брови, не понимая, что это такое, кладу письмо на стол поверх календарей, потом зажигаю дополнительные свечи, чтобы разобрать хромающий почерк. Мадам Люзен, мы хотели вам сказать, очень жаль, что так случилось с вашим мужем, Бенжаменом, и вашим ребенком. У нас никогда не было такого клевого воспитателя, и это погано, что он умер таким молодым. Как говорится, лучшие всегда уходят первыми. Мы знаем, что мы не могли знать, но все-таки это немножко наша вина, если бы мы не позвали его, чтобы открыть большой шкаф, этого точно не случилось бы. К тому же Иссам потом нашел ключ, он был в его рюкзаке, так что, как видите, это немножко наша вина, и даже много. Иссам очень себя ругает, мадам Люзен, и я тоже, потому что это я позвонил ему в тот вечер. Если бы я не позвонил, ничего такого бы не было, это точно. У нас тут без Бенжамена все не так. Мы приготовили подарок для вашего малыша. Как вы думаете, мы все-таки можем вам его отдать? Потому что мы теперь не знаем, что с ним делать, и он на нас тоску нагоняет, когда мы видим его в музыкальной комнате, завернутым. Мы посылаем вам много сил, мадам Люзен. Мы знаем, что никогда не сможем искупить свою вину, но мы все-таки смонтировали видео про Бенжамена и покажем его на рождественском вечере в ДМК. И еще мы назовем его именем музыкальную комнату. У нас больше никогда не будет такого как он. Никогда больше. Мика и остальные Я роняю листок на стол. Не понимаю, что я должна сейчас чувствовать. Смеяться. Плакать. Злиться. На кого? На Мику? На Иссама? На парней, которые взрывали петарды? На водителя грузовика, который ехал навстречу и вовремя не затормозил? На Бенжамена, который не сумел выровнять свой мотоцикл? На Праздник музыки, из-за которого ему пришлось ехать на мотоцикле? Или на себя? На ту, которая не дала своему ребенку спуститься, зажала мышцы, боролась со схватками, отказалась рожать без Бенжамена. На ту, которая убила Манон? На кого злиться? На жизнь? Я прекрасно помню, как впервые увидела Мику. Мальчик с рыжевато-каштановыми волосами и зоркими зелеными глазами. Роста ниже среднего, тощий, но заводной. Бенжамен часто рассказывал мне про него. Он был ударником в музыкальной группе и ее лидером. Это было в мае, мы с Бенжаменом к тому времени встречались больше года. Я часто заходила за ним после работы, потому что мое расписание было довольно гибким. Я так и осталась для ребят «дамой с благотворительного ужина». Они почтительно со мной здоровались и по-дурацки раскланивались. Бенжамена это смешило. Он прекрасно понимал, что со мной они не чувствуют себя так же свободно, как с ним. И я это знала. У меня не было с ними такого взаимопонимания, как у Бенжамена. Со мной они были вежливы и любезны, а его называли Бенжи и напрыгивали на него сзади вместо того, чтобы окликнуть. Так вот, дело было в мае, я заглянула в ДМК в конце дня, когда занятия шли полным ходом, и в приемной наткнулась на щуплого мальчишку с ручкой за ухом. Он быстро набирал что-то на своем мобильнике. Увидев меня, он поздоровался и тут же встал с самым серьезным видом, полностью войдя в роль секретаря. — Вы хотите записаться? В какой кружок? Я чуть не рассмеялась, осознав, что мальчик принимает меня за ровесницу. Не знаю, наверное, из-за того, что я маленького роста и натуральная блондинка. — А где Элия? Элия — постоянная секретарша. — Ее нет, ей надо было уйти пораньше. К гинеколопту. На этот раз у меня рот сам собой стал расползаться до ушей. — К гинеколопту? — Да, — совершенно серьезно подтвердил он. — Понятно… Ладно, на самом деле я просто пришла к Бенжамену. Он выдернул ручку из-за уха таким профессиональным движением, какому позавидовали бы мои коллеги из мэрии. — Надо заранее договариваться о встрече. Он сейчас на занятиях. Он сказал мне записывать, но если вам не записаться… Он вытащил толстую тетрадь и начал ее перелистывать. В холле было слышно, как кто-то стучит мячом, смеются девчонки, за стеной звучит музыка. — Как ваша фамилия? В эту самую минуту Бенжамен просунул голову в дверь. Наверное, услышал мой голос. — Мика, этой даме не надо договариваться о встрече. — А… — Мика был разочарован и несколько сбит с толку. — Это моя подруга. — Твоя подруга? — Подружка. Лицо у Мики запылало, а Бенжамен махнул мне, чтобы я заходила. — Извините, мадам, — сказал Мика и скрылся за стойкой. — Ничего страшного. — Называй ее Амандой, этого будет достаточно, — насмешливо прибавил Бенжамен. На следующей неделе Мика с очень серьезным видом приветствовал меня вежливым «добрый день, мадам». «А что, Элия снова пошла к гинеколопту?» — спросила я, но он не поддержал тему. Профессиональным тоном ответил, что нет, она просто пошла купить кое-что для концерта в выходные. — А будет концерт? — Ну да. Нашей музыкальной группы. Знаете, я там ударник. Мы выступаем в субботу вечером. — Я не знала. — Ага, вот как… — Он растерялся. — Может, Бенжи нельзя вам про это говорить, в связи с профессиональным секретом или конфиденциальным, я сам не знаю… Очень трудно было удержаться от смеха. С Иссамом я познакомилась позже. Он появился в следующем году. Алжирец с веселыми миндалевидными глазами. Он хотел научиться играть на гитаре, но в конце концов всегда оказывался за ударной установкой рядом с Микой. Невезучий ударник. «У моих родителей, мадам, нет места для барабанов». Они всегда обращались ко мне на «вы» и называли «мадам», все до одного. Бенжамен над ними смеялся. — Вы побаиваетесь мою жену? Они клялись, что нет, что никогда женщин не боялись. И все же так и не сумели перейти со мной на «ты». Сегодня первый день сентября. Осень не за горами. Наконец-то. В лежащем на столе телефоне еще звучит эхо моего разговора с мамой. — Что там с квартирой? — Пересдаем другим жильцам. — Ты все еще скрываешься? — Я не скрываюсь. — Когда-нибудь придется выйти из подполья. — … — Я говорю это ради твоего же блага, дорогая моя. Чтобы выжить, надо стремиться вперед. Найди что-нибудь, что поможет тебе двигаться дальше, что угодно. — Не сейчас. — Не надо с этим тянуть. — Пожалуйста, не решай за меня. Я не знала своего отца. Похоже, он всего лишь хотел перепихнуться. Мать изображает его подлецом, но на самом деле она, мне кажется, рада была справляться со всем в одиночку: беременность, мое воспитание, ее работа управляющей ювелирным магазином на полной ставке. Ей всегда нравилось строить из себя сильную и независимую женщину, и она не понимала, почему у меня «напрочь отсутствует боевой дух» — так она это называла. — А что с работой? — Я в неоплачиваемом отпуске. — Тебе не позволят затягивать это на несколько месяцев. — Тогда мне дадут знать. Пока до этого не дошло. Отключившись, я все еще продолжаю злиться. Но по крайней мере от этой неприятной обязанности я отделалась и на несколько месяцев избавлена от звонков. Так вот, сегодня первый день сентября… Я повесила на стену в кухне письмо от «Мики и остальных», а рядом приклеила скотчем белый лист бумаги. Чистый. Я решила, что календаря у меня не будет. Никаких дней, никаких дат, никаких сроков, никаких слишком определенных задач. Мне необходима свобода. Просто белый лист, который будет напоминать мне о моей цели, о том, что надо сделать еще один шаг вперед. Проблема в том, что я еще ничего не решила. Я думала об этом перед тем, как позвонила мама. Я думала об этом сегодня рано утром, втирая в шрам антисептическую мазь. Он становится розовым. Красивый жемчужно-розовый цвет, почти перламутровый. Я смотрю, как он меняется изо дня в день, все меньше выступает, поверхность его становится шелковистой. Мой драгоценный шрам… Мои мысли снова начинают блуждать. Мне надо вернуться к своей цели. Несколько слов, не больше. Я беру завалявшуюся на кухонном столе ручку, подхожу к листу бумаги. Пишу первое слово: Позволить. Мой взгляд переходит к окну с закрытыми ставнями, со слабой полоской света, которой едва удается просочиться. И добавляю второе слово: Войти. Позволить войти. Фраза ждет продолжения, она повисла. Я не знаю. Позволить войти чему? Впустить — что? Солнце? Жизнь? Я предпочитаю на этом остановиться. Этого вполне достаточно. Просто позволить войти, впустить. Мне необходимо пространство для маневра. Я вспоминаю то 24 декабря, три года назад. Бенжамен решил официально представить меня своей семье в сочельник. Янн, его младший брат — у них разница в два года, он еще студент; Анна, его мать, учительница; Ришар, его отец, столяр. — Хватит трястись. Он повторял эти слова и щипал меня за нос, как ребенка. Легко сказать. Никто раньше не знакомил меня с родителями. А моя мать Рождество праздновала на Реюньоне. — Билеты непомерно дороги, лучше мне приехать с тобой повидаться после праздников. Я чуть не заплакала от злости. Рождество в одиночестве. До сих пор она мне такого испытания не устраивала. К счастью, Бенжамен решил, что пора мне познакомиться с его семьей и что Рождество для этого подходит как нельзя лучше. Я помню ледяной ветер, украшенные золотистыми гирляндами деревья на городских улицах, свой шарф, намотанный до самых глаз, и свою руку в варежке Бенжамена. И его перуанскую шапку. — Мы пришли. Посмотрев, куда он показывает, я вижу скромный дом с бежевым фасадом. У дверей олень из мигающих синих лампочек. — Видела бы ты наш дом в горах… Бенжамен не впервые упоминает про дом в горах, где они были так счастливы. — Он был больше этого? — М-м, да, наверное… Но не это делало его особенным. — А что делало его особенным? Он открывает калитку, которая ведет в маленький дворик перед домом. Я проскальзываю в нее, стараясь не помять свой большой букет красных амариллисов. У Бенжамена в сумке через плечо бутылка шампанского. — Он стоял посреди леса. — Правда? — Правда. Затерянный среди сосен, и через наш участок протекал ручей. Мы каждое воскресенье удили рыбу. В трех метрах от дома, можешь себе представить? Я киваю, радуясь его улыбке до ушей. — А потом я до вечера лазил по горам. — С Янном? Он смеется, я толком не понимаю почему. — Янн — трусишка. Мы подходим к двери. Я глубоко вздыхаю. Бенжамен гладит меня по щеке. — Я уверен, что тебе там понравилось бы. — Мне? В горах? — А почему бы и нет? Ответить я не успеваю, он нажимает на кнопку звонка, изнутри доносятся приглушенные восклицания, затем шаги. Дверь открывается, за ней стоит человек лет шестидесяти, высокий, худой, с такими же темными волосами и светло-карими глазами, как у сына. Одет он в самые обычные джинсы и белую рубашку. От него слабо и приятно пахнет ненавязчивой туалетной водой. Больше всего на меня действует его бесхитростная улыбка, от которой становится тепло. — А вот и наш парнишка! Я смотрю, как они обнимаются, похлопывают друг друга по спине, потом человек в белой рубашке, у которого такие же глаза, как у моего возлюбленного, поворачивается ко мне. — Добрый вечер, Аманда… Вас ведь так зовут? — Да. — А я Ришар. Рад с вами познакомиться. Просто и доброжелательно — на такое я и надеялась в это особенное Рождество. Он целует меня, обнимая за плечи, будто хочет подчеркнуть, что это не просто вежливость. — Входите, Анна еще не сожгла индейку! Похоже, эта шутка часто повторяется, потому что Бенжамен, закатив глаза, объясняет: — Нет никакой индейки… Иду следом за ним по коридору, который упирается в гостиную, украшенную большой елкой. Гирлянда мигает синими, красными, потом зелеными огоньками. Золоченые ангелочки соседствуют с белыми перышками. — Положите куртки туда. — Ришар показывает на угловой диван. Стол красиво накрыт. В центре подсвечник на шесть свечей. На каждой тарелке сложенная веером красная салфетка. Бенжамен кладет руку мне на спину, подталкивает в сторону кухни. Это уже ни к чему. Оттуда как раз выходит Анна, разрумянившаяся от жара плиты. Ее каштановые волосы закручены в узел. На ней все еще старый, забрызганный маслом белый кухонный фартук, но под ним угадывается элегантное черное бархатное платье. — А, они уже здесь… Она тоже улыбается искренне и ласково. Я смущаюсь. Она целует меня, потом обнимает сына. — Я так рада, что вы с нами. Она говорит это, глядя на меня, и я протягиваю ей букет алых амариллисов со словами: — Спасибо за приглашение. Она отмахивается от моих слов, как будто за это приглашение совершенно не надо было благодарить. — Я приготовила для вас комнату. — Мы на машине, — замечает Бенжамен. — Да, но я не хочу, чтобы вы уезжали после рождественского ужина с вином. Бенжамен не настаивает. Он всегда был осторожным и разумным. Он ведет меня в комнату, о которой шла речь, чтобы я бросила там свою сумочку, а он — свою торбу. В комнате, должно быть, ничего не изменилось с тех пор, как он жил в ней подростком. Матрас прямо на полу, черные простыни, на стене огромный постер с портретом Джимми Клиффа. На крохотном письменном столе, за которым Бенжамен когда-то делал уроки, красуется шлем мотоциклиста, покрытый белыми надписями. — Видишь, ничего не изменилось. — Вижу. Он забирает у меня сумочку, обнимает за талию, притягивает к себе, зарывается носом в мои волосы — он всегда так делает, говорит, ему нравится запах моего шампуня. — Я рад, что сегодня вечером ты здесь. Он говорит это как бы между прочим, и все же я знаю, что он говорит искренне, и эти слова драгоценны. — Я тоже рада. Он целует меня в лоб и отстраняется, потому что хлопнула входная дверь — Янн пришел. — Пойдем. Мы возвращаемся в гостиную. Анна успела снять фартук и распустить волосы. Янн стоит в кожаной куртке. Сразу видно, что он — брат Бенжамена. Такое же лицо, такие же волосы, только у него они коротко подстрижены, а глаза немного светлее, зеленые, как у Анны. Но вообще сходство поразительное. — Привет! — говорит он, затем подходит, чтобы со мной расцеловаться. — Привет, — отвечаю я. — Круто, что ты с нами. Я не знаю, что еще делать, кроме как улыбаться. — Ты ездишь на мотоцикле? — робко спрашиваю я, показывая на его куртку. Бенжамена это смешит. — Янн на мотоцикле? Янн хмурится, притворяется обиженным. И тоже улыбается. — Не знаю… — глупо бормочу я. — Да мне даже на тихоходный скутер так и не удалось заставить его сесть! — продолжает Бенжамен. — Велосипед еще куда ни шло. Анна улыбается, ласково смотрит на младшего сына. — Просто Янн осмотрительный, совсем не сорвиголова. — Слышал, Бенжи? — ликует Янн. — У меня-то голова на плечах. Они еще не меньше четверти часа будут друг друга подкалывать, и я на собственном опыте пойму, что лучше их не сравнивать, если не хочу, чтобы они потом беззлобно, но бесконечно препирались. Я помню как сейчас этот сочельник впятером. Долгое застолье при свечах в уютной гостиной, лосось в фольге, приготовленный Анной, и превосходное белое сухое вино, шутки Ришара, всегда неуместные, за которые сыновья дружно его высмеивали, рука Бенжамена на моем колене, гостеприимство Люзенов, которых я видела впервые в жизни. Думаю, в тот вечер семья Бенжамена приняла меня без всяких условий и оговорок. Всей душой. Думаю, и мне в тот вечер захотелось стать частью их клана. Я помню, что, когда мы легли в черную постель на подростковом матрасе Бенжамена, я ощутила глубокий, непривычный покой. Бен уснул, подложив руку мне под голову, и я молилась, чтобы ничто не менялось, чтобы я всегда сидела с ними за столом, я и все дети, какие у нас будут. Я поняла смысл слова «семья».

Я впустила в дом бабочку. По ошибке. Я всего-то хотела впустить в дом солнечный луч. Один-единственный. Приоткрыла зловеще заскрипевшие ставни, и бабочка без предупреждения проскользнула в большую комнату. И теперь я стою неподвижно у окна и не знаю, что делать. Бабочка куда-то улизнула, непонятно куда. Я только и успела заметить пару желтых пятнышек на крыльях. Все остальное, кажется, было рыжевато-коричневым. Или красно-коричневым. Бабочка — это слишком много жизни разом. Движение, цвет, присутствие… Я готова была к встрече с лучом, с одним-единственным лучом проклятого светила, но не с бабочкой, нет… Я стараюсь сохранять спокойствие, унять сердцебиение. Она найдется. Я ее найду. Для начала надо закрыть окно. Не впускать других насекомых. Ставни остались приоткрытыми, в комнату потоком льется свет, но мне сейчас не до того. Шарю по комнате взглядом, влезаю на диван, передвигаю стулья, открываю шкафы. Это глупо, она никак не могла туда забраться… Мне надо взять себя в руки. Она, наверное, вылетела в коридор. Да, точно. Я включаю мигающую лампочку, не спеша иду по темной плитке, пристально оглядывая стены и потолок. Пусто. Дверь ванной открыта. Эта самая светлая комната во всем доме, и неудивительно: мне так и не удалось полностью загородить окно. Бабочка здесь, неподвижно сидит на зеркале. Я замираю, не смея дышать, сердце колотится. Я разглядываю ее крылья. Они красные, не коричневые. Темно-красные. На каждом по два желтых пятнышка, обведенных коричневым. Открыть окошко, вот что мне надо сделать. Я протягиваю руку — но слишком поздно, бабочка снова вылетает в коридор. Я не сдаюсь, продолжаю ее преследовать. Размахиваю руками, надеясь ее испугать. Она безмятежно порхает, возвращается в большую комнату, садится на стол. И когда я уже нагоняю ее и готовлюсь взять за крыло, чтобы выпустить наружу, на свободу, она осторожно пристраивается на прилепленном скотчем к стене листке в клеточку, еще хранящем следы сгибов. Злополучное насекомое решило опуститься на последние слова, «и остальные», добавив подпись своего яркого тельца к этим нескольким строчкам от Мики. Я замираю посреди кухни, сдвинув брови. Солнце все равно уже вошло в мой дом. На коричневой с медным отливом плитке лежит золотистый прямоугольник. Я несколько секунд завороженно смотрю на пляшущие в луче пылинки. А когда снова перевожу взгляд на письмо Мики, вижу, что бабочка не пошевелилась. Я сдаюсь. Я позволила бабочке войти в мой дом. Окно остается приоткрытым. Не хочу, чтобы она почувствовала себя узницей. Я пытаюсь приготовить еду из купленных накануне свежих продуктов. Все мои вылазки в супермаркет ничем не отличаются от первой. Тщательно подготовленные, рассчитанные по минутам, чтобы как можно скорее с этим покончить. Вчера я поддалась соблазну последних летних овощей. Несколько стручков перца, большой кабачок, ветка томатов, сморщенный баклажан. Я хотела приготовить подобие рататуя, но, поскольку не могу отвести взгляд от бабочки, замершей на письме Мики, плохо слежу за тем, что делаю, и мои овощи превращаются в кашу. Я не рискую спугнуть бабочку, она не двигается с места. Я почти готова поверить, что она наблюдает за мной. — Черт! Я порезала большой палец. Так мне и надо. Смотрела бы лучше на доску, вместо того чтобы таращиться на проклятое письмо с насекомым. Я бросаю все: доску, овощи, нож. Не люблю вида крови. Всегда не любила, но стало еще хуже после того, как я увидела безжизненное тело Бенжамена. Иду в ванную, вываливаю в раковину все, что есть в моей аптечке. Мне кажется, я привезла с собой несколько пластырей. И тюбик геля для дезинфекции. Но где они? Флакон с ополаскивателем для рта закатывается под раковину, ватные палочки падают и рассыпаются, пинцет ныряет прямиком в слив. — Черт! — повторяю я. Глубокий ли порез? Не хочу смотреть. Я могу упасть в обморок. Ага, вот он, тюбик. Открываю его зубами, выдавливаю желтоватый гель на весь палец. Другой рукой подхватываю ролик пластыря. Ножниц здесь нет, ну что делать, отрываю липкую ленту зубами. Кровь капает в раковину, растекаясь по белой эмали красными пятнами, смешанными с желтым гелем. Наконец ситуация под контролем, мой большой палец обмотан толстым слоем пластыря. Я возвращаю в аптечку тюбики и бутылочки и поливаю дно раковины водой. Кровь уходит, красные следы пропадают. Я возвращаюсь в кухню, но сколько ни ищу — бабочки нет. Улетела. Сегодня утром я послала Анне цветы. Заказала для нее красные амариллисы, как в день нашего знакомства. Не знаю, вспомнит ли она про них. Я попросила написать несколько слов на приложенной к букету белой карточке. Скоро осень. Аманда. Словно обещание, что завтра станет лучше. 22 сентября. Ну вот. Официально — первый день осени. Я открыла все ставни. Уже несколько дней я позволяю солнцу входить в дом. Осеннее солнце прохладнее треклятого летнего светила. Оно бледнее, не такое яркое. Почти приятное. Впустила я и воздух. И запахи. Сегодня днем я уселась на стул посреди большой комнаты, на самом сквозняке. Поеживаюсь, но не двигаюсь с места. Вдыхаю запахи хвои, смолы и земли. Улавливаю дым дальнего огня, рассеянный в воздухе. Одуванчики. Это и в самом деле пахнет одуванчиками? Травяные нотки с более сладким оттенком, почти медовый аромат. Да я хоть раз в жизни нюхала одуванчики? Нет. Тогда с чего это я только что заявила, что это их аромат? Не имею об этом ни малейшего представления, и все же чувствую, что это в самом деле они, одуванчики, сотни одуванчиков в траве вокруг моего дома. Словно интуитивно это знаю. Закрываю глаза и позволяю запахам заполнить комнату и остаться на моей коже. Позже, когда начинает темнеть, я, совсем озябшая, закрываю окна. Сегодня я впустила в свой дом запах одуванчиков. — Как она? — Неплохо. В субботу мы все втроем ее навестили. — Янн, Кассандра и ты? — Ну да. Она была довольна. Она немного поправилась, цвет лица стал лучше. — Ей понравились мои цветы? На том конце короткая пауза. — Красные? — спрашивает Ришар. — Они были от тебя? — Да. — Они стояли в кувшине с водой у окна. Уже увядшие, но никто не решился предложить ей их выкинуть. Как хорошо услышать эти слова Ришара, а еще лучше — его голос. Не знаю, может быть, меня уже начинает тяготить одиночество или мне попросту именно этот разговор и нужен был. Однако я еще не готова покинуть свой лес, не готова увидеть круглый живот Кассандры, напоминающий мне о моем, пустом и мертвом. — А ты там как, в своем доме? — Все хорошо. Я… Я замялась. Если я это скажу, уже не смогу пойти на попятную. Мне придется это сделать. Так что… сказать или нет? — Думаю, во второй половине дня выйду погулять… В сад. Я догадываюсь, что Ришар улыбается. — Вот и отлично. Сегодня тепло. Я сглатываю и прислушиваюсь к ударам своего сердца, которыми расплачиваюсь за свое поспешное решение. — Ты навещаешь его могилу? Понимаю, что застала его врасплох, сменив тему, но он довольно быстро справляется с собой. — Да. Я был там вчера вечером. — Там есть цветы? — Конечно. Янн каждый вечер туда ходит. — Ну хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы его могила оставалась голой. Сама я не готова туда пойти, представить себе, как там, внизу, разлагается его тело, но надеюсь, что хотя бы у других на это мужества хватает и они воздают ему почести, как положено. — Хочешь, чтобы я там что-то положил? — ласково спрашивает Ришар. — Я… Я не знаю. — Я могу попросить Янна принести что-нибудь от тебя. — Угу… Хорошо… Тогда… Я задумываюсь, пристально глядя на свои бледные руки с обгрызенными ногтями. — Может, гвоздики… Они ведь не очень боятся холода? — Попрошу Янна этим заняться. — Хорошо. Спасибо, Ришар. И, когда мы уже собираемся попрощаться, я быстро прибавляю: — Турецкие гвоздики. Он такие любил. Мне хотелось бы пригласить Ришара на ужин как-нибудь на днях, но я не могу просить его приехать без Янна и Кассандры… Сегодня и правда тепло, но я закутываюсь в длинное шерстяное пальто. Я отвыкла выходить на воздух, чувствовать прикосновение ветра. Меня осаждают запахи. Ароматы природы. Я замечаю, что трава подросла с тех пор, как я в последний раз быстро пробежалась до машины, чтобы ехать за покупками, она достает мне до икр. Мне приходится идти большими шагами, высоко поднимая колени. Внешний мир навязывается мне в виде ярких, контрастных красок. Зеленый хром сосен, окружающих дом и ближайшие холмы. Лазурь неба над их верхушками. Яркая желтизна одуванчиков на фоне травы. Коричневый цвет прямоугольного участка земли. Линялый розовый — зонта от солнца, забытого под плакучей ивой… Мне вспоминаются несколько слов, прочитанных в календаре мадам Юг: Расставить садовую мебель под деревом Поля. Подхожу к чахнущему дереву. Нет никаких оснований утверждать, что это в самом деле дерево Поля, если не считать зонта с ржавой стойкой. Раздвигаю длинные, до земли склоненные ветки, проскальзываю под их завесу и вижу ствол. И здесь тоже трава поднялась, не увидеть, стояла ли здесь когда-то садовая мебель. Я разглядываю кору. Муравьиная суета. Больше ничего. Нет никаких признаков, которые позволили бы мне называть эту плакучую иву деревом Поля. Ничего не поделаешь, я иду в сторону дома, по направлению к бывшему саду. Грядки заросли сорняками. Чертополох со страшными колючками. Некоторые растения цветут. Поразительно. Я и не знала, что чертополох цветет. Бенжамен точно посмеялся бы надо мной. Но его уже нет, так что… Я могу удивляться… Наклоняюсь, упираясь руками в колени. Разглядываю эти крупные колючие шары с длинными тонкими лепестками. Некоторые красивого ярко-фиолетового цвета, другие глубокого оттенка индиго. Я не тянусь к ним, чтобы потрогать. Но мне хотелось бы. Я засмотрелась на эти насыщенные цвета. И на блестящие щетинки. Если бы не вспорхнувший воробей, я так и не оторвалась бы от созерцания. Иду вдоль прямоугольника бесплодной земли, огибаю дом. Там, за ним, растут плодовые деревья, которые я уже замечала в ночной темноте. Яблоня, о которой говорила Жюли? Я ускоряю шаг, едва не падаю, споткнувшись о большой камень, который спрятался в высокой траве. Мой пульс учащается. Жюли не обманула. За углом дома не одна яблоня, их две, и яблоки уже созрели. Желтые с красноватым отливом. Они везде — висят десятками на деревьях, лежат на земле вокруг стволов, в траве. Некоторые уже сгнили, другие источены червяками. Понапрасну пропали, думаю я. Поднимаю голову, хватаюсь за ветку, раздвигаю листья. На дереве яблоки красивые, круглые, целые. Отступаю, чтобы охватить взглядом обе усыпанные плодами яблони. Мои глаза устали таращиться. Я только что увидела яблоню, впервые в своей жизни. И сильно разволновалась. Когда я возвращаюсь домой, солнце уже садится. В глубине участка я нашла узенькую заросшую тропинку, ведущую прямо в лес. Я не отважилась туда пойти. И без того слишком много было переживаний для одного дня. На крыльце меня встречает кот. Тощий, уродливый, пепельно-серый, весь в красных бляшках. Блохи? Он не сводит с меня своих зеленых глаз, и мне становится страшно. Машу руками, кричу ему: — Убирайся! Снимаю одну кроссовку, тычу ему под нос, даю понять, что могу в него кинуть, если он не уйдет. В конце концов он медленно поднимается и не спеша, мягко ступая, уходит. Я провожаю его взглядом до тех пор, пока он не исчезает в лесу, потом быстро открываю входную дверь, закрываю ее за собой, запираю на два оборота. Нет. Никаких котов в моем доме не будет. Я всегда их боялась. И потом, мне вполне хватило и бабочки. В кухне, снимая пальто, я вспоминаю желто-красные яблоки на дереве, потом другие, уже упавшие, гниющие на земле. Жалко, думаю я. Сажусь за кухонный стол, торопливо роюсь в записных книжках мадам Юг. Все быстрее листаю страницы, мои глаза ищут, всматриваются. Бросаю одну книжку, берусь за другую. Один из календарей падает на пол, я не обращаю на него внимания. Третья книжка тоже ничего полезного не сообщает. И только в четвертой, на девятой странице, я нахожу то, что искала. Следом за Яблочным пюре идет Рецепт яблочного пирога татен. Все так же лихорадочно хватаю свою сумочку, вытаскиваю из нее блокнот, оставшийся от тех времен, когда я еще работала в мэрии, выдергиваю из него листок, а из прикрепленной к нему петельки — ручку и, прерывисто дыша, со взмокшими ладонями, начинаю писать. Дорогие Мика, Иссам и все остальные, как насчет того, чтобы в какую-нибудь среду пополдничать в моем новом доме? Тогда вы смогли бы отдать мне подарок, который купили для Манон, и мы обсудили бы идею назвать музыкальную комнату в честь Бенжамена (думаю, ему бы это очень понравилось). Вы могли бы доехать поездом до Клермон-Феррана, а я забрала бы вас оттуда на машине. Ответьте мне поскорее. На обороте я записываю свой номер телефона. Достаточно прислать СМС. Рада буду с вами повидаться. Аманда

Должна признаться, я всегда немного ревновала к хорошенькой секретарше из ДМК. Когда я устраивала тот ужин, она была на больничном, и мы с ней не познакомились. Я помню, как впервые увидела ее через стекло, это было весной, четыре года назад. Мы всего несколько месяцев встречались с Бенжаменом. Я стояла, прижимая к себе сумочку, и ждала, пока он выйдет. Лодочки сильно жали. Перед этим у меня было важное совещание, пришлось надеть костюм и туфли на высоком каблуке. Я думала, что выглядела бы нелепо, если бы вошла в таком виде, и потому ждала Бенжамена снаружи, на тротуаре. До меня долетали детский смех и смешки подростков, хоровое пение. Время от времени раздавался свист. Минуты шли, и я позволила себе заглянуть в холл через стеклянную дверь. И увидела их обоих. Она сидела в своем кресле, слегка откинувшись назад. Он непринужденно опирался о стойку. Они смеялись. Первое, что меня пронзило, — она была красива, и такая красота не могла не нравиться Бенжамену. Брюнетка, волосы перехвачены красной банданой, нос украшен кольцом. Полная моя противоположность. Я была уверена, что она-то свободно общается с молодежью и слушает ту же музыку, что Бенжамен. Я невольно отпрянула, чтобы они меня не заметили. Я чувствовала себя нелепо в темно-синем костюме и белых лодочках. Я чувствовала себя нелепо, когда стояла на тротуаре и ждала в одиночестве, а они вдвоем смеялись. Что делать? Уйти? Я до смерти этого хотела, но в то же время горела желанием бросить на них еще один взгляд. Один-единственный. Засечь роковой момент. Искру в их глазах. И я, стараясь оставаться незаметной, снова потянулась к стеклянной двери. Они там, внутри, теперь о чем-то серьезно и оживленно говорили. Она размахивала руками, на которых плясали и, наверное, звенели золотые браслеты. Он убежденно кивал. А я была недостаточно осторожной, не заметила подошедшего ребенка, он толкнул меня, открывая дверь, они повернули головы на звук, и Бенжамен меня заметил. Похоже, он нисколько не смутился. Он улыбнулся мне. А что сделала я? До сих пор себя за это проклинаю… Я сбежала, как дура, прижимая к себе сумочку. Я слышала, как он звал меня на улице, но не обернулась. — Почему ты вот так убежала? — спросил он меня по телефону тем же вечером. — Почему не вошла, не подошла к нам? Стыд помешал мне хоть что-нибудь ответить, но он, конечно же, понял. — Зайди за мной вечером во вторник, я вас познакомлю. Элия классная, вот увидишь. Бенжамен сказал, что я должна заслужить прощение за то, что бросила его там в тот вечер и мы из-за этого не пошли в кино, он потребовал, чтобы в следующий вторник я зашла за ним с букетом цветов в руках. — И не мечтай! — Не хочешь спросить, какой у меня любимый цветок? — У тебя есть любимый цветок? Я так удивилась, что не удержалась от вопроса. — Да. Турецкая гвоздика. — Никогда про такую не слышала. — Во вторник вечером, Пупсик, во вторник вечером. Он тогда уже стал называть меня Пупсиком. Пупсик, крохотная куколка. Может, потому что я маленького роста или потому что блондинка. Я выполнила его требование. Покаялась и подчинилась. В цветочном магазине меня удивила женственность и нежность любимых цветов Бенжамена, прелестных белых гвоздичек с лиловыми крапинками. Старик, работавший в лавке, составил букет, завернул его в перламутровую бумагу и перевязал лентой того же цвета. — Это в подарок? — Да. Я выбрала наклейку для ленты — «Моей возлюбленной», в женском роде. Отомстила, хотя и относительно. Он не соврал — Элия оказалась классной. В следующий вторник она встретила меня ослепительной улыбкой и сказала, что счастлива наконец со мной познакомиться. Я утешилась, убедившись, что грудь у нее далеко не роскошная. Чисто женская мелочность. Я зарыла топор войны. Она была очаровательна, всегда в хорошем настроении и никогда не упускала случая передать мне привет через Бенжамена. Я ни в чем не могла ее упрекнуть. И все же я тщательно поддерживала свою ревность, словно огонек, которому нельзя было позволить угаснуть. Только для себя. Мой способ чувствовать озноб риска, укол соперничества, страх потерять его и восхитительную гордость от того, что он принадлежал мне. Только мне. Турецкие гвоздики время от времени появлялись на столе в гостиной, как признание моей вины, и вызывали у Бенжамена улыбку. Удивительно. В последнее время ко мне возвращаются счастливые воспоминания. Образ искалеченного Бенжамена понемножку стирается из памяти. Я могу часами сидеть на крыльце своего дома, подставив лицо свежему ветру, закрыв глаза, и вспоминать некоторые моменты, пережитые вдвоем. Вокруг моего дома потихоньку воцаряется холод. В бельевой корзине, которую я поставила у подножия стволов, растет гора яблок. Я оставила сообщение Жюли Юг, чтобы она за ними заехала, но она так и не перезвонила. Я и Ришару предложила приехать их собирать. «Как только найду минутку». Он продолжает работать полный день, старается навещать Анну несколько раз в неделю, занимается хозяйством, готовит еду. Янн ему помогает, но Кассандра, которая все больше устает, требует всего его внимания. Я не задала ни одного вопроса о ее беременности, о ребенке, том, другом, занявшем место Манон. Ничего не хочу знать. Все остальное время, кроме того, когда я даю волю воспоминаниям, я провожу погрузившись в дневники мадам Юг. Читаю и перечитываю садоводческие премудрости. Уничтожение сорняков с помощью воды, уксуса и соли. Подготовить землю к тому, чтобы принять жизнь. Мне очень нравится это выражение. Клубни и овощи, которые сажают осенью. Я намерена прочитать каждую страницу в десяти записных книжках мадам Юг. Занимаюсь этим не спеша. Ничего не оставлять на волю случая. Ни крошки не потерять. Не знаю, в какой момент у меня зародилась мысль восстановить ее огород. Помню только, что подумала: «Если у нее это получилось, почему же не получится у меня?» Пока что я довольствуюсь тем, что читаю ее записи и стараюсь запоминать. Каждый день обхожу участок. Как правило, ближе к вечеру. Я вижу, что цветы чертополоха умирают с наступлением осени. Меня это так огорчает, что ноет под ложечкой. Мне еще дважды попадался на глаза тощий серый кот. Он ко мне не приближается, но издалека наблюдает за мной своими зелеными, такими яркими глазами. Я отпугиваю его, размахивая руками или, при случае, кроссовкой. Не думаю, что его это пугает. Эсэмэс от Мики я получила через несколько дней после того, как вручила свое письмо почтальону. Можем приехать в среду 2 октября. Вам нормально? Сегодня утром я встала ровно в семь. Мне легко просыпаться с тех пор, как я перестала принимать снотворное. Сижу за столом, пью кофе и перечитываю указания мадам Юг насчет татена. Похоже, секрет в том, чтобы положить вдвое больше корицы и добавить ее непосредственно в карамель. Через открытое окно вижу иней на траве. Я еще не включила отопление, мерзну. Завтра, говорю я себе. И в плотной тишине туманного утра принимаюсь за дело. Кучка кожуры растет. Я невольно начинаю думать про серого кота. Начинаются холода, а он там совсем один… Продолжаю чистить яблоки, потом режу ломтиками, ни разу не поранившись. А теперь надо смешать в старом салатнике сливочное масло, выжатый из лимона сок, ваниль, сахар и корицу. Мне кажется, где-то в холодильнике завалялся кусок ветчины. Так уж я устроена — неспособна очень надолго сосредоточиваться на одной задаче. Ум у меня всегда блуждает. Так что я отодвигаю салатник и иду к холодильнику. И в самом деле остался засохший кусок ветчины. Кладу его в миску. Дам коту попозже, не подпуская его близко. Я всегда боялась кошек, их острых когтей и того, как хищно они смотрят. Я тоже трусиха, как Янн. Мои мысли забредают в центр Лиона, в октябрьский вечер. И не просто какой-то октябрьский вечер, а Хэллоуин, вечеринка в карнавальных костюмах в ДМК. Бенжамен настоял, чтобы я оделась ведьмой, это подходило к его собственному костюму черного кота. — Черный кот никого не испугает… — Скажи это кому-нибудь суеверному. Вот такой он, Бенжамен, на все у него есть ответ. Спортзал украсили оранжевой и черной жатой бумагой. Ребята пришли все до одного и с родителями. Многие тоже подготовились. Призраки разгуливают рядом со скелетами, тыквы сговариваются с мумиями. — По убойному коктейлю? — предлагает мне Бенжамен. К стене придвинут стол, накрытый белой скатертью. Кто-то разрисовал ее черными пауками. Огромная миска до краев наполнена соком подозрительного цвета. Ярко-оранжевого, вырвиглаз. — Безалкогольный? — недоверчиво спрашиваю я. — Конечно. Только этого еще не хватало. — Угу… И без добавок? Он закатывает глаза. — Обольстительную ведьму и занудную ипохондричку просят не мешать другим развлекаться. Я не отвечаю и позволяю ему наполнить мой стакан флуоресцирующей оранжевой жидкостью. — Туда точно добавили краситель… Он меня не слушает, и неудивительно: он только что разглядел в толпе пару врачей в белых халатах, со стетоскопами на шее. — Это они! Сегодня вечером Янн официально знакомит нас со своей подружкой. Мы знаем только, что ее зовут Кассандра и что они встречаются полгода. И пока Бенжамен машет им, чтобы подошли, а они проталкиваются сквозь толпу, я замечаю, что Янн неловко себя чувствует в костюме врача, в отличие от девушки, которая пришла с ним. Брюнетке с красивыми синими глазами нисколько не мешают хирургическая маска и одноразовый чепчик, она выглядит уверенной в себе. Бенжамен и Янн похлопывают друг друга по спине. — Как дела, Трусишка? — Хорошо. А у тебя, Немытые Дреды? Безобидно и легко, братья всегда так общаются. Кассандру, похоже, это забавляет. Она представляется сама, не дожидаясь, пока это сделает Янн. — Привет, я Кассандра. Целуемся с ней, я называю свое имя. — Рада с вами познакомиться. — Мы тоже. Бенжамен дергает Янна за рукав белого халата. — Доктор? А что, кто-то боится докторов?! Ну, то есть… кто-то, кроме тебя? Брат бросает на него мрачный взгляд. Кассандра весело отвечает вместо него: — Скажем так, мне довольно легко было раздобыть все это в больнице. — Ты врач? — Еще доучиваюсь. Я интерн. Мы этого не ждали и слегка растерялись. Янн нам не рассказывал. — Вы познакомились в больнице? — спрашивает удивленный Бенжамен. — Нет, в университете. Медицинский кампус граничит с химическим. Там, на химическом, Янн и учился. Теперь он работает на крупном фармацевтическом предприятии. Бенжамен обзывает его предателем на содержании у капитализма, Янн в долгу не остается, выдает что-нибудь насчет «буржуазно-богемных социалистов». Семейные застолья у Люзенов проходят очень мило… Я долго боялась признаться себе в том, что у меня больше общего с Янном, чем с Бенжаменом. Янн был более сдержанным, застенчивым, тревожным. Познакомившись с Кассандрой, я увидела, что по характеру она близка к Бенжамену. Открытая, общительная, находящая решение в любой ситуации, активная. Так что наши пары образовались по принципу взаимодополнения, а не сходства. В тот вечер, заедая попкорном ядрено-оранжевый фруктовый коктейль, мы знакомились с Кассандрой. Старшая из четырех дочерей в семье, медик-интерн, активистка борьбы против женского обрезания в Африке. Секретарь действующей на месте ассоциации «Девочки оттуда». Она весело рассказывала нам о своей жизни, о том, во что верит и за что борется, а потом стала расспрашивать о нас. Есть нам что сказать? Бенжамену — да, это точно. Он пробуждал умы детей и подростков, разжигал в них интерес, сеял семена будущих грез, пытался по-своему бороться с разладившимся социальным лифтом и отсутствием надежды. А что же я? Я им восхищалась. И могла только поддакивать. — Пойдем потанцуем? — предложила Кассандра, когда мы допили очередной стакан. — Вперед! У меня сохранились радостные воспоминания об этой хэллоуинской вечеринке в спортзале. Пара врачей отплясывала на танцполе, Кассандра — вскинув обе руки, Янн — более сдержанно. За черным котом гонялись четыре привидения, они преследовали его в толпе и пытались застать врасплох, напав сзади. Не думаю, чтобы я в тот вечер была страшной ведьмой, но Мика все же похвалил мой костюм. В одиннадцать часов мы все уже стояли на улице под холодным дождем. Кассандра предложила выпить по последней, на этот раз чего-нибудь покрепче, в каком-нибудь баре, мы согласились. Тогда мы, вся четверка, в первый — и далеко не в последний — раз собрались за одним столом. Яблочные пироги испеклись. Кухню заполнил чудесный запах яблок и корицы. С опаской поглядываю на выходящее в сад окно со слегка запотевшими стеклами. Боюсь увидеть там силуэт тощего кота, привлеченного запахом и вспрыгнувшего на подоконник. Но его там нет. Я выключаю духовку, осторожно вытаскиваю свои три пирога. Три… Да, полный идиотизм, думаю, я перестаралась, но никогда не угадаешь, мальчишки в этом возрасте иногда бывают прожорливыми. На днях, когда ездила за покупками, я прихватила две большие бутылки газировки. Думаю, она понравится им больше фруктового чая или кофе с молоком… Надеваю теплое пальто, открываю дверь и выхожу на порог с миской в руках. Если я не хочу приваживать к дому кота, надо оставить ветчину подальше, на опушке леса. Влезаю в старые кроссовки и быстро иду туда, стараясь не промочить ноги в росистой траве. Хищного зверя не видно. Я подхожу ближе к соснам и ставлю миску на землю. В последний раз оглядываюсь кругом. Серого кота нигде нет. Не задерживаясь, возвращаюсь домой. У меня остается несколько часов на то, чтобы помыться, выбрать подходящую одежду и навести порядок. Сколько времени я не принимала гостей? Если не считать неожиданного появления Жюли — почти два месяца. В прошлый раз у меня были Анна и Ришар, приехавшие сообщить о беременности Кассандры. Два месяца в моем доме не появлялся никто живой, кроме стремительно промелькнувшей красной с желтыми пятнышками бабочки. Может, пора? Я уже испугалась, что машина не заведется. Двигатель чихает и глохнет. Я пробую снова, выжимая педаль до отказа. К моему облегчению, мотор начинает урчать. Я выдыхаю. И что бы я делала? Попросила бы соседей съездить в Клермон, чтобы забрать подростков на вокзале? Нет, мы не знакомы. Они, должно быть, даже не знают, что в доме мадам Юг кто-то поселился. Тогда что? Сообщила бы детям, что не могу за ними приехать, пусть возвращаются в Лион? Неважно, машина завелась, и я медленно выезжаю на неширокую дорогу, проходящую рядом с моим домом. Зеркало заднего вида показывает мне нежно-розовый рот и чистые распущенные волосы. Одежду я выбрала самую простую. Джинсы и белый пуловер. На запястья нанесла несколько капель лавандовой воды. Запах слабый, но чувствуется. Он меня успокаивает. На следующем перекрестке, перед тем как свернуть на главную дорогу, я смотрю на часы на приборной панели: ровно 14 часов, 14 часов 2 октября. Через полчаса я буду на вокзале, лицом к лицу с мальчишками, с которыми Бенжамен занимался несколько лет. Я чувствую себя не очень уверенно, но знаю, что должна это сделать. Едва подкатив к стеклянным дверям, вижу их. Мика, с последней нашей встречи весной выросший сантиметров на десять, не меньше, Иссам с капюшоном на голове и еще один мальчик, Натан, если я правильно запомнила, бледный, с черными как смоль волосами. Их немного. Только эти трое. Что случилось с другими? Стараюсь не поддаваться разочарованию, но в горле комок. Открываю окно, машу им рукой, чтобы они меня заметили. Первым меня видит Иссам и говорит остальным, чтобы шли ко мне. — Добрый день, мадам. — Добрый день. Садитесь в машину, не стойте на холоде. — Вы хорошо выглядите. Это говорит Мика, и я невольно улыбаюсь. — Спасибо, мне очень приятно. Хорошо доехали? Все трое, пристегиваясь, кивают. Мика садится впереди, похоже, он будет моим основным собеседником. Между колен у него зажат розовый сверток, обвязанный лентой. Лучше мне сосредоточиться на дороге. — Вас всего трое? А где остальные? — Ну, это не у нас надо спрашивать, — с серьезным видом отвечает Мика, — а у их родителей. — У родителей? — Алекса застукали, когда он курил, так что его никуда не пускают. Мама Ильеса не хочет, чтобы он куда-то ходил по средам, а маме Тео не нравится, чтобы он так далеко ездил поездом без взрослых. А Лола… Он замолкает, внимательно смотрит на меня. — Вы ведь не знакомы с Лолой? — Нет. — Она новенькая в группе. Певица. Она бы рада поехать, но говорит, что так не принято… Потому что она с вами не знакома. — Вам надо было мне об этом сказать. Конечно же, она могла приехать. Мика поворачивается к тем двоим и выразительно смотрит на них — видите, говорил я вам. — И еще она была немного влюблена в Бенжамена, так что… Его голос замирает на середине признания, и я сдерживаю очередную печальную улыбку. — Ну хорошо… До какого часа вам разрешено остаться? — До половины пятого, мадам, потому что мы должны успеть на поезд в десять минут шестого. Я мысленно подсчитываю. У нас есть два часа, чтобы пополдничать вчетвером. Вполне достаточно. — Может быть, включить музыку? Хотите? Я позволила Мике выбрать подходящую радиостанцию, и весь остаток пути они распевали. — О, здесь... довольно глухо. Это вырывается у Мики, когда мы останавливаемся у дома и дверцы машины хлопают. — Вам не страшно здесь одной вечерами? — озабоченно спрашивает Иссам. Я весело мотаю головой. — Надо же. Я не сказать чтобы хилый, но мне было бы не очень, — прибавляет он. Натан хохочет над ним. Мика кивает на мой заросший травой участок. — Вообще-то надо бы покосить, мадам Люзен. Есть кому помочь? Я пожимаю плечами. — Нет. Но это, наверное, не очень сложно. Все, что мне надо, это купить газонокосилку. — У моего папы есть, — вмешивается в разговор Иссам. — Но сюда далековато ее везти… Я соглашаюсь. Все это меня смешит. — Пришлите мне эсэмэску, когда купите газонокосилку, — говорит Мика. — Я приеду косить вашу лужайку. — Спасибо, Мика, но я думаю, у тебя найдутся другие развлечения в выходные… — Знаете, я часто стригу лужайку у бабушкиных соседей. На каникулах. Они мне дают несколько евро. Потом, сообразив, что я могу не так его понять, спешит прибавить: — Я не из-за денег вам это предлагаю! Просто это не женская работа. Иссам соглашается, Натан, похоже, в этом не уверен. Я отпираю входную дверь со словами: — Договорились, я тебе напишу. Если хочешь. И мы входим в мой нетопленый дом. — Дорого вы за этот дом заплатили? Это единственный вопрос, на какой наводит Мику мой мрачный коридор. — Я его не купила, я его снимаю. — Вам не нравилось в вашем прежнем доме? — Нравилось. Но я не хотела и дальше там жить. Я больше ничего не объясняю, и никто у меня объяснений не просит. Мы входим в большую комнату, где все еще пахнет яблоками и корицей. — Здесь собачий холод, — говорит Иссам. — У вас хотя бы есть отопление, мадам Люзен? — беспокоится Мика. — Да. Отопление есть. — Хотите, я проверю, работает ли оно? Натан прыскает в шарф. — Кончай подлизываться. — Я не подлизываюсь. — Еще как. — Заткнись! — Спасибо, Мика, но я еще не включила отопление, поэтому здесь так холодно. Но вы не переживайте, я сейчас принесу вам пледы. Теплые пледы явно не вполне отвечают моде в понимании троих подростков, сидящих у меня на кухне. Я слышу, как они хихикают у меня за спиной, пока я разогреваю в газовой духовке один из трех пирогов. — Ты реально бабулька! — Сам ты бабулька! — Скажи, Иссам? С его рыжими волосами? — Я не рыжий! Они продолжают дразниться, а я тем временем кипячу воду, чтобы заварить себе травяной чай, и достаю стаканы и бутылку газировки. — Вы любите яблочные пироги? На мгновение их лица становятся серьезными. Потом они вновь принимаются дразнить друг друга, но на этот раз шепотом. Духовка тренькает, объявляя, что пирог подогрет. Мика помогает мне отнести на стол тарелки и ложечки, Натан начинает резать пирог, но мне приходится вмешаться, пока он окончательно его не растерзал. — Спасибо, Натан, я сама. Еще несколько минут — и вот мы все уже за столом. — Ну что, приятного аппетита, — говорит Мика. Не дождавшись конца фразы, они набрасываются на свои куски. Я грею руки о горячую чашку и сквозь поднимающийся над ней пар смотрю, как они уплетают пирог. Я не умею разговаривать с подростками. Задумываюсь, что бы им сказать. Бенжамен бы не растерялся. Был бы он здесь, они уже хохотали бы во все горло. — Ну так что, мадам Люзен, как вам тут живется в вашем новом доме? Спасибо Мике с набитым ртом, избавившему меня от необходимости начинать разговор. — Хорошо. Я… Не думаю, что их интересует садоводство, и потому упоминаю только о яблонях. — У меня за домом две прекрасные яблони. На них много яблок, мне одной все не съесть. Возьмете с собой? Иссам с Натаном пожимают плечами, не вполне уверенные в том, что могут принять их задаром, Мика соглашается. — А у вас как там дела в ДМК? — спрашиваю я. И тут Мика, словно о чем-то вспомнив, бросает ложечку на тарелку и вскакивает. — Где он? — спрашивает Мика у остальных. — Кто? Он озирается кругом. Иссам повторяет: — Кто? — Подарок, кретин! — Кажется, там… — Я показываю ему на кухонный стол, где лежит забытый сверток. Он виновато улыбается, идет за розовым свертком и, глядя в пол, протягивает его мне. — Это от всей нашей музыкальной группы. У меня комок в горле. Несколько секунд не могу заговорить. — Ну, спасибо. Мика возвращается на место, и теперь три пары глаз пристально смотрят на меня. Мальчики ждут, чтобы я развернула подарок. Подарок, который теперь не предназначен никому. Руки у меня слегка дрожат. Я развязываю ленту, потом аккуратно разрываю бумагу. И вижу тряпичную куклу в розовой юбке и тельняшке. Лицо обрамляют каштановые волосы, заплетенные в две косы. Глаза — черные блестящие бусинки. Трое мальчишек ждут, чтобы я отреагировала, и я стараюсь улыбнуться, прогоняя из глаз влажный след волнения. — Спасибо. Очень красивая кукла. Они снова начинают скрести ложечками, и я втайне пускаю одинокую слезу. Несколько минут проходят в молчании, потом я спрашиваю: — А что там с этой музыкальной комнатой? Передаю Мике блюдо, чтобы он и его друзья взяли себе добавку. И узнаю, что музыкальной комнате присвоили имя Бенжамена Люзена, что там привинтили черную мемориальную табличку и повесили его фотографию. — Официально об этом объявят на рождественском вечере. Потом они мне рассказывают, что в сентябре пришел новый воспитатель, «ноль без палочки», по словам Иссама. — Явился из ДМК шестого округа! — прибавляет он. Похоже, это кощунство. — Из буржуйского ДМК! — более робко поддакивает Натан. — Он хочет заставить нас играть джаз! Слушаю, как они возмущаются, уплетая мой пирог за обе щеки. — Вы не любите джаз? — Нет! Мы не старикашки! Мы играем рок! — Бенжи бы такое не понравилось! — Это точно! Бенжи был классный, но попробуй на него надавить! Я растроганно слушаю, как они говорят о Бенжамене. Сегодня у меня на кухне он оживает. На минуту мне даже кажется, будто он где-то рядом. — Он бы не дал этому куску мяса все испортить! — Нет, это точно! Помнишь, что было, когда старший брат Ильеса хотел на него наехать? — А то! Они таращат глаза, галдят, перебивая друг друга. — А я еще помню, что было, когда я завалил экзамен! — заявляет Иссам. — Он мне так шею намылил! Помните? Те двое прыскают. Бен тогда всыпал ему, сказал, что надо вытащить пальцы сами знаете откуда и что родители платят за учебу. — В школе учат бесплатно, так я ответил Бенджи. А он мне… Мика подхватывает, он хрипло ворчит, видимо, это он так подражает голосу Бенжамена: — А налоги, Иссам? Ты знаешь, что такое налоги? Иди-ка сюда, я сейчас тебе объясню! Он хватает Иссама за ухо, тот, смеясь, пытается вырваться. Стул под ним шатается, и он едва успевает уцепиться за стол, чтобы не упасть. В конце концов хохочут все трое. — Балда! Даже на стуле усидеть не можешь! — Сам балда! Клоун! В моем доме никогда не было столько жизни… Они прикончили обе бутылки газировки, исчерпали свой запас воспоминаний о Бенжамене и оскорблений. Я почти ругаю себя за то, что у меня нет телевизора. Что делать трем подросткам во второй половине дня в среду в доме на отшибе? Я убираю со стола, заверив Мику, что нет, помогать мне не надо. — К сожалению, мне нечем вас развлечь… У меня нет даже колоды карт. — Мы вам их в следующий раз привезем, — обещает Мика. Я замираю со стопкой тарелок в руках. Никогда бы не подумала, что у них появится хотя бы малейшее желание сюда вернуться. — Знаю! — кричит Иссам. — Если у вас есть бумага, мы можем поиграть в слова! После игры, которую трое мальчишек обозвали стариковской, но в которую втянулись и теперь усердно подсчитывают, кто сколько набрал очков, уже пора везти их на вокзал. Каждый тащит пакет, до отказа набитый яблоками. Когда Мика прощается со мной у стеклянных дверей, лицо у него серьезное. — Большое спасибо за приглашение, мадам Люзен. — Пожалуйста. — И не забудьте… насчет газонокосилки. Я обещаю, что не забуду, а когда они уходят, провожаю их взглядом и машу рукой. Когда я уже в сумерках возвращаюсь в свой уединенный дом, мне немного грустно. Перед тем как подняться на крыльцо, я ненадолго сворачиваю к опушке леса. Миска на месте. Пустая. Больной кот поел. Ключ со щелчком поворачивается в замочной скважине. Тяжелая дверь со скрипом отворяется. В коридоре я еще чувствую дневные запахи. Гель для волос Иссама. Кожаная куртка Натана. И еще что-то едва уловимое осталось в воздухе. Воспоминание об их смехе. Сегодня я впустила в свой дом мальчишек Бенжамена…

Я купила тачку. Красную. Теперь в нее горой свалено все то, что я утром втиснула в багажник своей машины: грабли, ведра, лопаты, садовые рукавицы, уксус, соль (для натурального средства от сорняков по рецепту мадам Юг), специальное биоудобрение для овощей, еще одно — подходящее для цветов. Газонокосилку мне доставят завтра. В магазине они закончились, но продавец заверил меня, что, если ее заказать со склада в Лионе, она будет у меня завтра днем, не позже четырех часов. Мне вообще-то не к спеху. Туманное солнце, стоящее высоко в небе, сообщает мне, что уже полдень. Роса еще не испарилась, очень холодно. Я завернулась в свое шерстяное пальто и натянула на голову перуанскую шапку Бенжамена. Я и не знала, что она лежит среди моих вещей. Из дневников мадам Юг, которые внимательно читаю, я узнала, что первым делом должна выполоть на участке сорняки. Выдернуть сорные травы с корнем, потом распылить по земле состав из уксуса, соли и воды. На одной из страниц своих дневников мадам Юг уточнила: Одуванчики, крапива и клевер привлекают медоносных насекомых, они не вредные, совсем наоборот. Оставить на краю участка несколько растений. Я это запомнила. На мгновение представляю, как развеселился бы Бенжамен, увидев меня вот такой: в резиновых сапогах, перуанской шапке, садовых перчатках, которые мне велики… Я готова ступить на землю. Ты в самом деле этим займешься, Пупсик? Я сама себе улыбаюсь. Да, я этим займусь… Ты мне не веришь? Опустившись на колени, хватаю обеими руками первый попавшийся лохматый чертополох. Корень, не очень глубоко ушедший в землю, легко поддается, и я отбрасываю растение подальше, в сторону тачки. Потом все уберу. И тут я почти что слышу, как он мне отвечает: Я смотрю на тебя, Пупсик. Во второй половине дня начинает накрапывать дождь, но меня это не останавливает. Я расчистила почти половину участка — дело так хорошо пошло, что я не могу прерваться. И все же на закате мне приходится остановиться. Я складываю сорняки в тачку. На днях, когда закончу полоть, сделаю себе маленький компостный ящик и положу их туда. Накрываю тачку старой простыней, прислоняю инструменты к обшарпанной штукатурке под свесом крыши и сбрасываю сапоги в прихожей. Я замерзла, все тело ломит, но я довольна. И я уже собираюсь принять горячую ванну, но слышу из-за двери жалобное мяуканье. И замираю на пороге. После того, как я в первый раз его угостила, кот сюда и носа не казал. Я даже решила, что он заболел или того хуже… Но сегодня вечером он здесь и требует дать ему немного тунца или не знаю чего. — Я дам тебе банку сардин, только потом уходи! Я разговариваю с ним через дверь, подбирая с пола сброшенную одежду и снова ее надевая. В кухне, где стало тепло после того, как я включила котел, открываю сардины и добавляю к ним кожу жареного цыпленка, которого ела накануне. — Иду, иду! Он продолжает отчаянно мяукать. Я открываю дверь очень осторожно, боюсь, что он попытается войти в дом, что он на меня набросится… Я только приоткрываю ее, ровно настолько, чтобы просунуть руку с кормом. Кот выглядит паршиво. Серая шерсть намокла под дождем и слиплась, глаза покраснели. — Вот, бери это и иди под сосны! Я бросаю еду подальше, чтобы он не торчал у меня на крыльце, рядом с моими ногами, а то как бы не располосовал. Но он не двигается с места, только смотрит на меня и мяучит. — Чего ты хочешь? Молока? Ты уже не котенок… И все же, закрыв дверь, я иду в кухню и наполняю миску молоком для недовольного гостя. — А теперь оставь меня в покое. Я скорее роняю, чем ставлю миску на коврик, и захлопываю дверь, пока зверю не вздумалось на меня напасть. Не знаю, молока ли он от меня ждал, но мне все равно, я бегу в ванную и на этот раз остаюсь глуха к его мяуканью, которое вскоре затихает. Он провел ночь на коврике. Я замечаю это утром, когда выхожу в своем обмундировании садовника, готовая продолжить прополку. Он лежит перед дверью, свернувшись клубком, и я едва удерживаюсь, чтобы не заорать. — Проваливай! Вали отсюда! Он не двигается. Только приподнимает тощую морду. Я несколько секунд медлю. Не сказать, что он полон сил. Я могу перешагнуть через него, не рискуя своими икрами… И в самом деле, кот даже не вздрагивает, когда я перешагиваю через него. Я замечаю, что он не доел рыбу, не притронулся к коже цыпленка, а молоко расплескал по коврику. Так чего он хотел, если он не голоден? Оставляю вопрос без ответа и иду в сад. Сегодня светлее, прояснилось настолько, что к середине утра солнечные лучи даже пригревают мне спину. Когда я возвращаюсь домой, чтобы пообедать, серого кота нигде не видно. Позже в тот же день меня отвлекают от мыслей и от моего тяжкого труда шум мотора и шорох шин прямо у меня за спиной. Я узнаю машину намного раньше, чем различаю лицо за ветровым стеклом. Синяя «Твинго». Бросаю лопату, снимаю перчатки и иду встречать Жюли. Сегодня на ней элегантное коричневое платье и ботинки на каблуках. Волосы стянуты строгим узлом. Настоящий тур-менеджер. — Простите, я всегда застаю вас врасплох, — смеясь, замечает она. Мы обмениваемся рукопожатием, чувствуя, что это нелепо до предела. — Я получила ваше сообщение насчет яблок, — прибавляет она. — Ну конечно! Яблоки. — Не успела ни ответить, ни заехать раньше, прошу меня извинить. — Ничего страшного. — Поцапались с Тристаном из-за квартиры. Короче, теперь с этим покончено. Она выставлена на продажу. Жюли рассматривает мою одежду — относительно женскую, потом переводит взгляд на задний план. Ее глаза округляются, лицо озаряет радостная улыбка. — Вы восстанавливаете мамин сад? Я киваю, при этом перуанская шапка опасно сползает на лоб. — Пытаюсь… Никогда в жизни не занималась садоводством… — Вы накупили книг на эту тему? Я немного смущаюсь, потому что должна ей признаться: — Нет, я… я позволила себе прочитать дневники вашей мамы. Там все подробно описано. Жюли заливается смехом, она явно в восторге от моего признания. — Да уж, это точно, с такой наставницей, как мама, вам никакие книги не нужны! Она кивает на клочок земли, рядом с которым я бросила все свои инструменты. — Можно взглянуть? — Конечно. Мы вдвоем направляемся к моему будущему саду — я в резиновых сапогах, она на каблуках. — Что вы посадите? — В это время года только овощи под зиму… Капусту, репу, лук, немного полевого салата. И несколько луковиц весенних цветов. Жюли кивает, сияя улыбкой. — Ах да, еще ваша мама советует сейчас посадить кустики клубники. Она пишет, что земля сохраняет немного тепла, накопленного летом. — Вижу, вы все вызубрили. Она обходит участок и выглядит при этом как девчонка, после долгих лет вновь увидевшая мамин сад. — Выпалываете сорняки? — Да. — А следующий этап? — Разрыхлить землю. Я купила садовую вилку. — Вот это да! — восхищается Жюли. — Это может отнять у вас немало времени. — Времени у меня полно. Она не знает, что ответить, а я, воспользовавшись паузой, показываю на яблони и на бельевую корзину, в которой все еще много яблок. — Забирайте сколько хотите. — Спасибо. Она идет к машине и возвращается с деревянным ящиком. — Я правда могу столько набрать? — Конечно! Пока она набирает яблоки, я снова надеваю перчатки и продолжаю полоть. Завтра я с этим покончу. Останется только опрыскать землю домашним уксусным средством и немного выждать, перед тем как рыхлить землю. — Котел работает? Я вздрагиваю. Я не заметила, как вернулась Жюли. — Котел? Да, отлично работает. Она стоит перед мной с полным ящиком яблок в руках. Я понимаю, что ей не хочется сразу уезжать, она не прочь поболтать со мной, и я не очень уверенно предлагаю: — Хотите яблочный пирог? Я испекла в среду и немного перестаралась… Ее полный радости ответ не заставляет себя ждать. — С удовольствием! Обожаю яблочный пирог! Я разогреваю в микроволновке оставшийся кофе, ставлю в духовку половинку пирога. Жюли садится за кухонный стол и принимается с удовольствием листать дневники своей матери, с которыми я не расстаюсь. — Они, похоже, стали для вас источником вдохновения? — Вполне возможно… Жюли улыбается, я тоже, но более робко. — Ей приятно было бы услышать это от вас. Не зная, что ответить, я молча наблюдаю за чашками, которые крутятся в микроволновке. — Вы нашли работу в Клермон-Ферране? — Может быть, да… Я жду результата вчерашнего собеседования и почти уверена, что да. — Хорошая новость. — Да. — А что с квартирой? Нашли что-нибудь? — Да, я жду результата собеседования, чтобы подписать договор. — Отлично. Значит, вы на верном пути. Микроволновка тренькает, и я несу чашки на стол. В кухне уже пахнет горячим пирогом. Я вытаскиваю его из духовки. — Так у вас в среду были гости? — Да. Несколько человек. К полднику. Она смотрит, как я иду к ней, держа блюдо с пирогом рукавицами-прихватками. — Племянники? У вас уже есть племянники? Я стараюсь остановить лезвие, которое входит мне в горло при мысли о ребенке Кассандры, о ее круглом животе. — Нет. Мальчики из лионского ДМК. Я сказала слишком много или недостаточно. Жюли всматривается в меня. — Вы там работали? — Нет. Я не прерываю паузы, полной немых вопросов, пока не поставлю блюдо на стол. — Там работал мой муж. Я знаю, что теперь она ищет глазами обручальное кольцо у меня на пальце или мужское пальто в углу комнаты. Но моих рук не видно под рукавицами-прихватками, и в этом доме нет никакого мужского пальто. — Извините, если это бестактный вопрос… Помявшись, она прочищает горло и решается: — Вы расстались? В ее взгляде нет и следа нездорового любопытства, только вежливый интерес. — Он умер четыре месяца назад. И без малейшей паузы прибавляю: — Пейте кофе, пока не остыл. И иду за лопаткой для пирога, тарелками и приборами. Когда я возвращаюсь к столу, Жюли сидит неподвижно, к кофе она не притронулась. — Простите меня за этот вопрос. — Вам не за что просить прощения. — Это было бестактно. — Ничуть. Мы обмениваемся этими словами очень быстро, не смея друг на друга взглянуть. — Большой кусок или маленький? — спрашиваю я, чтобы положить конец этому разговору. — Большой. На ее лице вновь появляется улыбка, грустная, но все же улыбка. — Очень вкусно, — говорит она через несколько секунд. Мы едим пирог, обсуждая приближающуюся непогоду и цены на недвижимость в Клермон-Ферране. Больше никаких щекотливых тем, никакой неловкости. Перед тем как уехать, уже сев в машину, Жюли неожиданно спрашивает: — Скажите… а можно мне будет снова приехать взглянуть на сад, когда вы еще что-то сделаете? Я невольно расплываюсь в улыбке: — Ну конечно. Я смотрю, как удаляется маленькая синяя машина, и мне не терпится вернуться к моей земле. Ночью он снова пытался взять приступом мой дом. Я слышала, как он мяукал под окном спальни, будто в точности знал, где я нахожусь. У меня от этого мороз по коже. Чего он от меня хочет, этот кот? Сегодня утром мне надо соорудить маленький компостный ящик. Закрепить в земле четыре доски, вырыв неглубокие канавки, чтобы они держались без помощи гвоздей или шурупов, которых у меня все равно нет. Иней на траве предвещает похолодание. Перед тем как выйти из дома, я подогреваю на плите молоко в маленькой кастрюльке, насыпаю в нее немного овсяных хлопьев и добавляю капельку меда. Если он все еще на коврике перед дверью, получит теплую овсянку. Он там. На этот раз я не пугаюсь и не дергаюсь, я почти ожидала увидеть его. Я ставлю миску на пол уже не так опасливо, как в прошлый раз, и смотрю, как он поднимает голову, принюхивается к еде, тычется в миску мордочкой. Потом начинает лакать, а я, воспользовавшись этим, перешагиваю через него и бегу к своему саду. Я все с той же гордостью любуюсь своим вычищенным и только что взрыхленным клочком земли. Скоро — может быть, завтра — я смогу начать посадки. Перед этим мне надо кое-что повторить, снова заглянуть в дневники мадам Юг, потом сходить к местному зеленщику за семенами. Всему свое время. Пока я намечаю лопатой бороздки для досок, внезапно звонит телефон. Мне уже давно никто не звонил. Ришару наскучили наши разговоры, которые заканчивались словами «Загляни как-нибудь к нам» — «Я посмотрю», Анна все еще в клинике и почти недоступна, а моя мать поняла, что должна оставить меня в покое. Так что я, слегка удивившись, бросаю лопату, снимаю перчатки и сапоги и иду в дом, перешагнув через серого кота, снова уснувшего на коврике. На телефон пришло сообщение. Скажите, вы уже купили себе газонокосилку? Мика. Я улыбаюсь и пишу в ответ несколько слов. Да, она только тебя и ждет. Как насчет субботы? Сегодня ночью меня разбудили ветер, ревевший среди сосен, и дождь, барабанивший по крыше. Несмотря на оглушительный шум, я слышу его — слабое, жалобное мяуканье. Мне хотелось бы попросту не обращать внимания. Натянуть одеяло до подбородка. Повернуться спиной к окну и снова уснуть. Но ветер неистовый, дождь проливной, а кот совсем один снаружи. Я могла бы дать ему банку тунца и на этом успокоиться, но я почти уверена, что он продолжит мяукать. Он не этого добивается, оккупируя мой коврик днем и торча под окном спальни ночью. Мне придется признать очевидное. Наверное, я задремала. Чуть позже никаких звуков снаружи уже не слышно. Ни ветра, ни дождя, ни мяуканья. И все же я встаю, беру из шкафчика под мойкой банку тунца. — Кот? Кот? Стоя на крыльце холодной ночью, зову его, стараюсь высмотреть. Размахиваю банкой тунца, надеясь, что кот придет на запах. Дело в том, что я почти тревожусь. Нашел ли он, где укрыться от дождя? Я вглядываюсь в опушку леса. Никого. Жду еще несколько секунд, и мне приходится сдаться. Кот исчез. Оставляю тунца на коврике и возвращаюсь в постель. Нам повезло, в субботу с утра небо синее, ярко светит солнце. Мика должен прибыть на клермонский вокзал без двадцати двенадцать. Я приготовила нам лазанью, мы съедим ее перед тем, как каждый займется своим делом. Потому что я очень рассчитываю, воспользовавшись хорошей погодой, посадить первые луковицы. Тюльпаны, гиацинты, крокусы и нарциссы. Что касается овощей — мне удалось раздобыть у зеленщика лишь несколько зубков чеснока и пакетик семян полевого салата. Для начала уже неплохо. Забавляешься, Пупсик? У меня в ушах звучит веселый голос Бенжамена. Да, забавляюсь. За свои тридцать лет я ни разу не притрагивалась к земле, но должна признаться, что мне доставляет большое удовольствие копать, рыхлить, телом и душой погружаться в эти работы, которые к вечеру меня изматывают и позволяют уму отключиться. Когда копаю, я часто думаю о мадам Юг, о том, сколько энергии ей пришлось проявить, чтобы восполнить отсутствие Поля. И еще я думаю о Бенжамене, твердившем, что мне понравилось бы в деревне. Как он угадал? — По-вашему, я такой обжора? — восклицает Мика, когда я достаю из холодильника шоколадный мусс, сразу после того, как мы расправились с огромными порциями лазаньи. — Тебе надо набраться сил, перед тем как косить. — Да, но все-таки… Я же не смогу сдвинуться с места… Однако он не отказывается от чашечки мусса, а потом и вовсе долизывает остатки прямо со дна, вымазав нос шоколадом. — Это ваш кот? Я поворачиваюсь к нему от раковины, в которой замачиваю посуду. Мика, встав со стула, показывает мне на тощего кота, торчащего снаружи на подоконнике. — Нет. Это дикий кот. Он время от времени приходит просить еду. Мика весело причмокивает. — Можете сколько угодно говорить, что кот не ваш, но у меня такое впечатление, что он вашего мнения спрашивать не стал. — То есть? — Ну, он все решил за вас. Он вас выбрал, чего там! Я невольно улыбаюсь над своей раковиной. К тому же голос Бенжамена не остается в стороне: Ну да, Пупсик, думаю, Мика прав. Мотор газонокосилки гудит, до моих ноздрей долетают запахи бензина и свежей травы. Я старательно сажаю луковицы. Вырыть ямку глубиной в три раза больше высоты луковицы. Чтобы наметить ямку, мадам Юг предписывала использовать пластиковую бутылку, а не сажалку для луковиц из магазина. Вытащить бутылку. Поместить луковицу на дно ямки корнями вниз. Слегка присыпать удобрением. Засыпать землей. И все по новой. Время от времени в поле моего зрения появляется Мика, сосредоточенно толкающий перед собой газонокосилку. — Справляешься, Мика? — Что? Я повышаю голос, чтобы перекрыть шум мотора. — Справляешься, Мика? — Полный порядок, мадам Люзен. Полный порядок. Он улыбается, гордо поднимает вверх большой палец. Мы с ним хорошо поработали. У меня черная кайма под ногтями, все руки в земле. У Мики в волосах полно травинок. Я наливаю ему чашку зеленого чая с мятой. — К сожалению, газировка у меня закончилась… — Не страшно. У Иссама мы тоже пьем чай с мятой. — Сахар нужен? — Нет. Смотрите, что я вам привез! Поворачиваюсь к нему и вижу, что он размахивает упаковкой карт с логотипом заправочной станции. — Я же говорил вам, мадам Люзен, что в следующий раз привезу колоду карт. Не знаю, что сказать. Я растрогалась, слишком сильно растрогалась при виде обычной колоды карт. — Вы умеете играть в корсиканскую битву? — А? — Мне трудно собраться с мыслями. — В корсиканскую битву. В нее играют вдвоем. Хотите, научу вас? — Да… Да, хочу. Он кивает, явно довольный, вытаскивает карты из упаковки и начинает их тасовать. — Мика, хочешь немного шоколадного мусса? Мальчик, два часа назад заявивший, что он не обжора, все же соглашается. — Да, я слегка проголодался. Мы играем в корсиканскую битву до тех пор, пока солнце не скрывается за соснами. В пяти партиях Мика наголову меня разбивает, но не теряет надежды на то, что хоть разок мне удастся выиграть. — Надо проворнее хлопать по колоде, мадам Люзен. — Я стараюсь, Мика, но ты всегда на пару секунд меня опережаешь. В машине, перед тем как ехать на вокзал, Мика ошеломленно распахивает глаза, когда я сую ему купюру — за то, что приехал стричь газон. — Вы с ума сошли, мадам Люзен! Это слишком много! — Тебе наверняка пришлось потратить на билет до Клермона карманные деньги за целую неделю. — Да нет же, мадам Люзен, это мои родители… — Но ты оказал мне большую услугу. — И все-таки… Он не заканчивает фразу. Я смотрю, как он застенчиво прячет деньги в карман пальто. На вокзале он, слегка позабыв свою обычную сдержанность, целует меня в обе щеки, снова благодарит за обед, за чай и «за все это»… Он имеет в виду купюру, пригревшуюся в кармане его куртки. — Не забудь забрать яблоки из багажника! Он послушно идет за пакетом яблок, который я для него приготовила. — Как бы нас с этого всего не пронесло, мадам Люзен! С этими нежными и поэтичными словами шестнадцатилетний парень исчезает в толпе на вокзале. Я смотрю ему вслед. Когда я возвращаюсь домой, кот ждет на коврике. Увидев меня, он мяукает и встает, выгнув спину. — Кот, пропусти меня! Он, будто понимает, отходит в сторонку, продолжая мяукать еще громче. Я вытаскиваю ключи из кармана пальто, опасливо наблюдая за его движениями. Мне трудно отпереть дверь замерзшими пальцами. Сейчас, наверное, градуса четыре или пять, не больше. — Сиди здесь, сейчас принесу тебе лазанью. Я рассчитывала, что он меня послушается. Он же сделал это несколько секунд назад, когда я сказала ему, чтобы пропустил меня. Я ошибалась. Едва я приоткрыла дверь, кот молниеносно прошмыгнул в дом. И как мне теперь его оттуда выгнать? Напугать? Закричать? Я даже бабочку прогнать из дома не смогла… — Уходи отсюда! Я тебя не приглашала! Эй! Кот! Ты меня слышишь? Я с опаской иду по коридору. Двери спальни и ванной закрыты, туда он войти не мог. Дело обстоит еще хуже, чем я думала. Он, наверное, уже захватил гостиную. — Кот, выходи оттуда! Я включаю свет. На столе салатник с остатком мусса. На кухонной столешнице лазанья и кувшин с водой. Ни то, ни другое кота не интересует. — Где ты прячешься? А он и не прячется. Вот он, свернулся клубком в старом сером кресле мадам Юг. Боязливо смотрит на меня зелеными глазами и только что не дрожит. И в эту минуту я понимаю, что Мика был прав, кот уже меня выбрал, и из нас двоих сильнее напугана не я. Сегодня вечером я перемещаюсь по кухне очень аккуратно, следя за тем, чтобы он не выходил из своего угла, из гостиной, где я оставила ему лазанью и миску с водой. Сама я держусь в «кухонной» стороне. — Ты у меня дома. Дай мне потихонечку к тебе привыкнуть, хорошо? Похоже, он готов ко мне прислушаться. Он не покидает своего серого кресла и бесконечно вылизывает жесткую, свалявшуюся шерсть. Должна признаться, меня все еще слегка потряхивает, когда вечером я ложусь спать. Коту я оставляю плед на полу у кресла. На случай, если ему будет холодно… Запираюсь в спальне на ключ, чтобы спокойно спать. Прислушиваюсь к звукам за стенкой. Покушение на убийство со стороны серого кота… Но до меня не доносится ни звука. Только ветер в ветвях деревьев за окном. Пупсик, ты в самом деле боишься его — тощего, кожа да кости? Сегодня вечером я впустила в свой дом серого кота…

Не знаю, как мне пришло в голову ей позвонить. Наверное, к этому имел некоторое отношение путч серого кота. Громовое «да какого черта!», обращенное к самой себе. В конце концов, какая разница: чуть больше или чуть меньше жизни… У Кассандры, ответившей после первого же гудка, голос срывается от волнения. — Аманда? Аманда, это правда ты? Мне тоже говорить трудно, слова теснятся у меня в горле. — Как ты? А твоя малышка? Несколько секунд ни одна из нас не знает, что сказать. Каждая бормочет в свою трубку нечто невнятное. — Аманда, ты так давно… Я думала, ты на меня обиделась… У нее снова срывается голос, и я начинаю молча плакать в своей кухоньке под вопросительным взглядом серого кота. — Нет-нет, ты же знаешь, это не так… — Знаю, — мягко перебивает Кассандра. И снова молчание, необходимое нам обеим. Кот спрыгивает со своего кресла, неспешно приближается, не сводя с меня глаз. — Твоя малышка… как она там? — спрашиваю я, утирая мокрые щеки. — Все хорошо. Она… Она меня изматывает. Она… дрыгается днем и ночью. Я смеюсь в трубку сквозь слезы, Кассандра мне вторит. — Аманда, я стала похожа на китиху. Мне кажется, Янн меня разлюбил. — Не говори так… — Он больше не хочет заниматься со мной любовью! — Это совсем другое. Это связано с ребенком, он боится… понимаешь… задеть ее… Кассандра заходится от смеха, это все гормоны и волнение из-за того, что мы снова разговариваем. Я так рада это слышать. — Аманда, честное слово, это я — врач, и это я вешаю такую вот лапшу на уши родителям. — Да, но сейчас-то родитель — это ты. — Честное слово, Аманда, — повторяет она. — Как ты там? Что ты там поделываешь совсем одна? Я вздрагиваю — кот только что потерся о мою ногу. Не нападает пока? Или это коварное животное хочет усыпить мою бдительность, чтобы потом вцепиться в лицо? — Не хочешь сама приехать посмотреть? — Что? — спрашивает Кассандра. — Не хочешь сама приехать сюда, с Янном и Ришаром? И с Анной, если ей лучше? — Да! Да, конечно! — Рождество уже через месяц. Вы могли бы отпраздновать его здесь… Я… Думаю, у меня не хватит духу куда-то выбраться, но если вы приедете… — Да! Господи, как мне этого хочется! Можно, я сама скажу об этом Янну и Ришару? Думаю, и Анна будет с нами. Она начинает оживать. — Правда? — Да, она через несколько дней должна вернуться домой. Хорошо, что она будет здесь, когда родится ребенок. Я не знаю, что ответить, у меня перехватило горло, но Кассандра не обращает на это внимания. Я очень хорошо помню, каким способом Бенжамен сообщил мне, что хотел бы стать отцом. Это было в понедельник вечером, в нашей квартире в пригороде Лиона. Мы собирались ужинать. Я помню, что Бенжамен решил приготовить домашнюю пиццу. Томатный соус, чоризо, козий сыр и двойная порция тертого грюйера. — Пупсик, ты что ищешь? Я рылась в ящике, где мы держали лекарства, пластыри, дезинфицирующие средства, а еще — поди пойми эту логику — конверты и марки. Я все перерыла, но так и не нашла того, что искала. — Мою коробочку с таблетками. Ты ее не видел? Он не ответил. Я стала рыться в ящике еще усерднее. Может, я оставила ее в сумочке? Не может такого быть, эта коробочка никогда не покидала ящика. — Бен? — Да? Он высунул голову из кухни, почему-то широко улыбаясь. Я, само собой, ничего не поняла. — Ты не видел мои противозачаточные таблетки? — Ах да… видел… Кажется, на тумбочке. — На тумбочке? — Да. Точно. — Я никогда не оставляю их на тумбочке. Он пожал плечами. Подозрительная улыбка никуда не делась, но до меня и тогда не дошло. И я отправилась искать таблетки в нашу спальню. Коробочка действительно лежала на тумбочке, как и сказал Бен, и это было совершенно необъяснимо. Как и то, что она оказалась пустой. Ничего не осталось. Ни одной пластинки. Ни даже инструкции. — Бен? — Да? — крикнул он из гостиной. — Там больше ничего нет… Ты не знаешь, куда они подевались? Я подождала несколько секунд и хотела снова его окликнуть, но тут он спросил: — Там ничего нет? — Ничего. — Совсем ничего? Ты уверена? Тогда я снова туда заглянула и увидела то, что в первый раз ускользнуло от моего взгляда: внутри была бумажка размером с коробочку, она лежала у стенки. Я вытащила ее оттуда и окончательно растерялась, мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что у меня перед глазами: отпечатанный на бумажке персонаж мультфильма. Маленькая зверушка с длинной белой шерстью, птичьим клювом и огромными, широко открытыми глазищами, как у кота из «Шрека». — Бен, это что такое? Я все еще не понимала, надо же быть такой дурой. Бен положил мне руку на плечо, и я дернулась, потому что не слышала, как он вошел в спальню. — Это паучихи Мьюна. — Мьюна? — Мьюн — хранитель Луны. Паучихи благодаря своим волшебным нитям помогают Мьюну охранять Луну. — Паучихи? Что за паучихи? — Одну из них ты видишь перед собой. Я внимательнее рассмотрела меховой комочек, умещавшийся на бумажке у меня в руке. — Вот это — паучиха? — Лунная паучиха. — Зачем ты напечатал лунную паучиху на бумажке и засунул эту бумажку в мою коробочку с таблетками? Я растерянно наморщила лоб. И прочитала во взгляде Бена некоторое разочарование. Плечи у него поникли. — Считается, что перед ними, с их очаровательными мордашками и мягкой шерсткой, никто не может устоять. И невозможно отказать им ни в чем… Последняя фраза осталась незаконченной, и я недоверчиво повторила: — Ни в чем? И тут до меня дошло. Коробочка, в которой не осталось ни одной таблетки, бумажка с рисунком. Я оторопела и не могла произнести ни слова. А Бенжамен расхохотался и насмешливо проговорил: — Конечно, если бы моя подружка не была такой никудышной, если бы она не презирала мультики… Я ткнула его в плечо, чтобы он замолчал. Я все еще неспособна была говорить. — А ведь Элия уверяла меня, что паучихи Мьюна куда милее кота из «Шрека». Но, может быть, мне надо было выбрать кота… Я открыла рот, но не издала ни единого звука. — Мне кажется, ты не устоишь перед ними, если услышишь, как они разговаривают. — Бен… — Если хочешь, будем есть пиццу и смотреть мультфильм. А потом я жду от тебя ответа. Он улыбался. А я побледнела. В тот вечер мы посмотрели «Хранителя Луны», но Бен не дал мне времени ответить. Он отнес меня в спальню и раздел. Я больше никогда не искала свою коробочку с таблетками. Через пять месяцев Манон решила поселиться у меня в животе и в наших сердцах. Кассандра сама мне предложила… Я никогда не стала бы ее об этом просить. Я знала, что у нее и без того много дел и что она хочет стать терапевтом, а не акушером-гинекологом. — Аманда, я хотела бы заниматься тобой и твоим ребенком… Так и сказала, непосредственно, попросту, без обиняков. В этом вся Кассандра. — Конечно, если ты хочешь… — прибавила она, умерив свой пыл. Само собой, я хотела. Не было человека, которому я доверяла бы больше, если не считать Бенжамена и его семьи. — А это возможно? — Конечно, возможно! Я имею в виду… Не УЗИ и все такое прочее… Но я могу работать вместе с акушеркой, которая будет тебя вести. Стать твоим вторым лечащим врачом. Разумеется, я согласилась. Мою акушерку выбрала Кассандра. — Это лучшая, можешь мне поверить. Беременность я переносила очень легко, предосторожности Кассандры были излишними, но она настояла на том, чтобы присутствовать при каждом осмотре, эхом повторяла объяснения акушерки и восторгалась окружностью моего живота, которая каждую неделю увеличивалась на несколько сантиметров. Так что именно она объявила нам, какого пола наш ребенок, когда мне делали УЗИ на пятом месяце. — Девочка. И прибавила, улыбаясь до ушей: — Малютка Люзен. Я молчала, на меня накатило волной непостижимое чувство. Из оцепенения меня вывел голос Бенжамена: — Добро пожаловать, Пупсичек. Вот уже который день мы с серым котом разрабатываем стратегию, которая позволит нам друг друга не пугать. Уживаться вместе не так просто, но я начинаю привыкать к нему. И потом, как в такой холод выставить его за дверь? Мои озимые овощи уже все под землей. Капуста, полевой салат, несколько репок, чеснок и салатный цикорий… И грядка ранней земляники. С этим мелким непрекращающимся ноябрьским дождем поливать мне не надо. Но температура снижается, и мне придется защищать растения от холода. Мадам Юг исписала несколько страниц советами на эту тему. Установка теплиц или каркасных укрытий. Это моя следующая задача. Смастерить укрытия из разогнутых проволочных вешалок и черных мусорных мешков. Конечно, проще было бы купить готовые укрытия в специализированном магазине, но мне необходимо постоянно чем-то себя занимать. Еще немного — и мои овощи будут укрыты, дождевая вода станет поступать к ним через систему дырок и пластиковых бутылок, а мне больше не за что будет держаться. Больше никакой цели, незачем вставать по утрам. Я стараюсь об этом не думать, но, несмотря ни на что, эта мысль прокрадывается в мой ум, и каждый раз у меня сжимается горло. Так что — да, я намеренно тяну с этой последней задачей: сделать укрытия для моих овощей. И чем короче и холоднее становятся дни, чем больше хмурится отягощенное снегом небо, тем энергичнее я действую. Для начала построить укрытие для земляники. Разогнуть вешалки. Согнуть их дугами. Проделать дырки в больших пластиковых мешках, чтобы просунуть в них арки. Набрать крупных камней, чтобы придавить края мешков. Соединить пластиковые мешки между собой веревочками или скрепками. Обработать свои порезы. Проверить, делала ли я прививку от столбняка. С гордостью полюбоваться своим первым укрытием. Купить еще мусорных мешков на сто литров. Назавтра отвезти их обратно в магазин и поменять на большие куски брезента. Сдаться и купить готовые дужки. Выбросить свои старые ржавые вешалки. Теперь укрытие для цветов. В сравнении с первой моей поделкой — легче легкого. Серый кот все сильнее чешется. Я начинаю беспокоиться и думаю, что надо бы, может, показать его ветеринару, пусть посмотрит на его розовые проплешины. И вместе с тем я думаю, что ни за что не смогу его довезти. Я неспособна взять его на руки. Немного смущаясь, звоню Жюли Юг. — Скажите… У вас случайно нет ветеринарных познаний? Жюли Юг удивляется — и есть чему. — Вы завели какое-то животное? — Я подобрала кота. Мне кажется, его поедом едят блохи. Она спрашивает, может ли она мне перезвонить, — середина дня, она на работе, — и я остаюсь ни с чем, Жюли отключилась, и телефон гудит в пустоте. А теперь — укрытие для овощей. Всего через несколько дней после того, как я взялась за эту работу, мне уже не терпится от нее отделаться. Пальцы мерзнут даже в варежках. Начинается ледяной дождь, но я держусь. Я не вернусь в дом, пока не закончу это последнее укрытие. Заканчиваю в темноте, с налобным фонариком, задаваясь вопросом, вполне ли нормально подобное упорство. Когда я вхожу в дом, серый кот спит в своем кресле. На мобильнике меня ждет голосовое сообщение от Жюли Юг. «Попробуйте нанести ему прямо на шерсть разведенный водой уксус. А потом вычешите его. Лучшее средство. Перезвоните мне, если есть вопросы». У меня есть уксус и есть расческа, которую я готова отдать серому коту. Единственная проблема вот в чем: как я это сделаю, если я неспособна к нему приблизиться? — Извини, приятель… Ты неудачно выбрал… И почему ты решил поселиться у меня? Я всегда вас боялась… Он стоически держится в своем сером кресле. Пульверизатор с уксусом у меня в руках еще не связан для него с ужасным запахом, который он вскоре возненавидит. Еще несколько минут… — Не сердись на меня. Я просто хочу тебя полечить. Выгляжу я нелепо. Я натянула на себя три пары штанов и два пуловера, на руках варежки, половина лица замотана шарфом. Если он решит на меня наброситься — я более или менее защищена… Подкрадываюсь к нему. Медлю. Замираю в метре от кота. Не могу же я попросить Мику или Жюли взяться за это… Он поднимает тощую морду, пристально смотрит на меня ярко-зелеными глазами. — Ну ладно… Завтра. У меня нет ни малейшего авторитета. Я вам не говорила? Я бы, наверное, стала добренькой мамочкой. А Бенжамену приходилось бы устанавливать правила и границы, заставлять соблюдать порядок. Подвел ты меня, Бен. Я жду, что он мне ответит, и немного злюсь. Извини, Пупсик… Я поставила перед собой другую задачу, которая внезапно кажется мне куда более срочной, чем мазать уксусом шкуру серого кота: спасти все эти яблоки, которые сгниют, если я немедленно не превращу их в пюре. Моя кухня напоминает сауну. Она заполнена благоухающим корицей яблочным паром. Ничего не вижу в метре от себя. На плите в огромной чугунной кастрюле варятся, размягчаются, медленно подрумяниваются яблоки. На столешнице выстроился десяток стеклянных банок, найденных в шкафу в гостиной, я одну за другой их заполняю. Пишу дату на этикетках. Мне понадобятся четыре дня, чтобы управиться с плодами обеих яблонь. Начался декабрь. Серый кот сильно облегчает мне задачу. Сегодня вечером я отнесла свои банки на чердак. Спускаюсь, складываю лестницу, закрываю люк и, усталая, сажусь на один из кухонных стульев, не обращая внимания на кота в тридцати сантиметрах от меня. Я не успеваю увернуться — он прыгает мне на колени. Острыми когтями, которых я опасалась, не вцепляется. Я чувствую только тепло и тяжесть, привалившуюся к моему животу. И я уже не могу пошевелиться. Не то чтобы я испугалась, наоборот… Я уже так давно ничего похожего не ощущала. Ко мне так давно не прикасалось другое живое существо, никто не прижимался ко мне, никто не наваливался мне на живот. Это потрясающе, и мы с котом больше часа сидим неподвижно. — Привет, Аманда. Я не ожидала услышать в трубке голос Анны. Похоже, она выздоровела. — Ты выписалась, да? — спрашиваю я. — Да, я уже дома. Сегодня, кажется, воскресенье, хотя я не уверена. Я представляю себе их вчетвером в гостиной, стол накрыт, дом наполнен запахом говяжьего жаркого. Кассандра и ее огромный живот, наверное, развалились на диване. Ришар с Янном нетерпеливо топчутся у плиты, поглядывая на часы и прислушиваясь к своим урчащим желудкам. — Кассандра сказала мне, что ты хотела пригласить нас на Рождество… В твой новый дом… Она так ласково говорит со мной. — Да… Если у вас есть желание провести сочельник в лесу. Она улыбается в трубку, я почти могу расслышать ее улыбку. — Конечно. У тебя там снег идет? — Пока нет, но скоро выпадет. Я бросаю взгляд в окно. Трава покрыта инеем, над моим садом плывет густой туман. — Мы могли бы заказать что-нибудь в кулинарии. Ришару очень нравится та, что в торговом центре… Я сразу же отказываюсь, наверное, с излишним пылом. — Нет! Ужином я займусь сама. За моими словами следует короткая пауза, и я опасаюсь, что задела Анну. Но ничего подобного. В ее голосе я слышу лишь легкое беспокойство. — Ты уверена, что хочешь готовить на пятерых? — Да. Это я беру на себя. — Так много работы… — Мне некуда девать время. Не знаю, понимает ли Анна, требуется ли и ей все время чем-то занимать себя, чтобы держаться на плаву. Как бы там ни было, она уступает. — Тогда мы берем на себя вина. — Замечательно. Проходит несколько секунд, и я решаю, что обсуждение закончено. — Ну хорошо, напомни, как добраться до твоего дома?

У меня есть две недели, чтобы подготовить настоящий рождественский сочельник для семьи Люзен. Но для начала мне надо выполнить задачу первостепенной важности: оросить уксусом серого кота. Как я и предвидела, едва я брызгаю на него в первый раз, он мгновенно прячется под серое кресло, одним большим прыжком, и мне приходится добрых полчаса сидеть на корточках перед креслом, чтобы он соизволил снова ко мне приблизиться. Вторую попытку я совершаю предательски. Дождавшись, чтобы он запрыгнул ко мне на колени и начал ластиться, я его опрыскиваю, но на этот раз придерживаю свободной рукой. Он шипит. Он рычит. Я и не знала, что кот может рычать. На этот раз пугаюсь я, отпускаю его, почти сбрасываю, резко вскочив. Когда тебе недостает храбрости, приходится набраться терпения. Я решаю применить новый метод: не буду распылять уксус прямо на кожу. Я смачиваю тряпку разведенным уксусом и старательно растираю его этой тряпкой. Я чувствую, что ему это не слишком нравится. Он щурится, запах ему неприятен, но он не сопротивляется. Я не спешу, протираю все четыре лапы, вожу тряпкой по шерсти туда-сюда, я не хочу пропустить ни одной части тела. Завершаю процедуру медленным, тщательным вычесыванием. А вот от этого кот, похоже, получает некоторое удовольствие, потому что начинает мурлыкать. Поверить не могу, что мне это удалось. И чувствую, как в душе потихоньку растет волна гордости. — Знаешь, кот… Видел бы это Бен, глазам бы своим не поверил… Серому коту это безразлично. Он мурлычет еще громче. Наверное, ему нравится мой голос. Сегодня утром пошел снег. Закутавшись в халат, я сажусь лицом к окну с большой чашкой кофе. Серый кот бросает свою овсянку и пристраивается у моих ног. Теперь он каждое утро получает молоко с овсяными хлопьями и медом. А если мне случается забыть про овсянку — сама виновата, он начинает душераздирающе мяукать. Смотрю, как кружатся снежинки. Переживаю за свои овощи и цветы. Думаю о Бенжамене — там внизу, должно быть, его гроб из светлого дерева промерз насквозь. К счастью, я теперь не совсем одна, с тех пор как серый кот решил вселиться в мой дом. С ним уютно. И у меня есть повод разговаривать вслух. — Ну что, кот, доедаем завтрак и принимаемся за работу. Я не хочу сидеть без дела. Мне надо подготовить все для рождественского сочельника и смастерить несколько подарков. Как всегда, когда я толком не знаю, с чего начать, открываю записные книжки мадам Юг. Я систематизировала ее записи, обозначив их разноцветными клейкими бумажками. Зелеными — все, что касается сада и огорода, поливки, посадок… Синими — кулинарные рецепты. Розовыми — маленькие житейские хитрости. Например: Как избавиться от крыс и мышей. Или вот эта, которая мне особенно нравится: Написать письмо с соболезнованиями. И, наконец, желтым цветом обозначено «разное». В эту категорию попали сведения о погоде в тот или другой день, даты именин или дней рождения близких, или даже адрес налогового управления. Ничего особенно интересного. И вот, вооружившись записными книжками мадам Юг, я за кофе просматриваю страницы, помеченные синим. Кулинарные рецепты. Фруктовое пюре, пироги с ягодами и прочие летние десерты я пропускаю. Отмечаю баранью ножку с прованскими травами (мадам Юг сообщает, что блюдо хвалили. Кто? Неизвестно…), цесарку с апельсинами и розмарином (не класть столько апельсинов, говорит нам мадам Юг, блюдо получилось слишком кислое) и жареного каплуна с каштанами, оставленного без комментариев. Из десертов я отмечаю коврижку по старинному маминому рецепту, наверное, он передавался в семье от матери к дочери. Задумываюсь, знает ли Жюли этот рецепт, и обещаю себе в следующий раз ей его передать, если ей это надо. Кофейная панакота на последней странице последней записной книжки кажется мне подходящей для рождественского сочельника. Я решаю приготовить панакоту и жареного каплуна с каштанами, переписываю ингредиенты, количество, составляю список покупок, проверяю, что у меня есть из посуды и всякой кухонной утвари, планирую следующую поездку в супермаркет. Уже полдень, и я жарю себе яичницу, довольная тем, что у меня появилась новая вдохновляющая цель. Во второй половине дня я разбираю покупки, серый кот сидит на столешнице, и тут до меня доносится шум мотора. Я морщусь. Это еще кто?.. В снегопад?.. Без предупреждения?.. Бегу к окну. Синяя «Твинго». Это может быть только она. Я ловлю себя на том, что улыбаюсь. За секунду до того я чуть было не подумала: Кого это там нелегкая принесла?— и вот, увидев синюю машину, я почти счастлива принять у себя дома Жюли Юг. На ней элегантное серое пальто и белая шапочка с помпоном. Распущенные волосы спадают на плечи. Она направляется к багажнику своей машины, открывает его и снова появляется с коробкой в руках. Коробка? Пока я торопливо убираю свои последние пакеты, продолжая думать об этой коробке, Жюли стучит в дверь, и серый кот бежит прятаться под креслом. Жюли лукаво улыбается мне. Она подвела глаза тонкой черной черточкой, лицо под слоем тонального крема кажется слегка загоревшим. — Добрый день! Я и на этот раз провинилась. Я отступаю в сторону, чтобы ее пропустить, не слишком понимая, что она имеет в виду. — Я завела плохую привычку являться без предупреждения. Простите. Но на этой новой работе я так занята, что никогда не знаю, что буду делать часом позже. Я выдавливаю из себя жалкую улыбку, означающую, что это не страшно, что она мне не мешает, и приглашаю ее в гостиную. — Я хотела взглянуть на вашего нового жильца. — Нового жильца? — Кота. Которого вы подобрали. Вы избавили его от блох? — А… Думаю, да. Он перестал чесаться. Глядя, как светятся от счастья глаза Жюли, когда она входит в гостиную, как она смотрит на обои с бамбуковым рисунком, на старую мебель, на потертое кресло, я начинаю подозревать, что она ищет всевозможные оправдания для того, чтобы приезжать в родительский дом. Впрочем, она подтверждает мою правоту, подойдя к окну. — Вижу, вы установили в саду укрытия. — Да. Пока холода не пришли. — Должна признаться, я часто думала о вас… Представляла себе, что вы сейчас делаете в мамином саду. Я придвигаю ей стул, чтобы она сбросила на него пальто, и рассказываю новости сада: цветник к весне. Тюльпаны, гиацинты, крокусы и нарциссы. Мои озимые овощи. Глаза у нее сверкают. Она снимает пальто и шапку, улыбается еще шире. — Скажите… Вы пригласите меня весной… когда все расцветет? — Да. Конечно. — Чудесно. А кот? Покажете мне его? Мой серый кот прячется под серым креслом. — Тощенький этот ваш подопечный. — Он был очень хилый. Думаю, килограмм он уже набрал. Она присвистнула, полулежа на полу и продолжая его разглядывать. — Если бы вы его не подобрали, он не пережил бы зиму. Я предлагаю ей кофе, она радостно соглашается. И тут мне на глаза попадается загадочная коробка, оставленная у двери гостиной. — Что вы мне принесли? — О-о! Ее глаза весело блестят. — Безумная история. Она усаживается за стол, а я иду к кофеварке, наполняю фильтр, добавляю воду, достаю сахарницу. — Может, перейдем на «ты»? Я киваю, мне немного стыдно от того, что я не предложила этого раньше. — Да… Конечно. — В этой коробке пакетики с воском. — С воском? — С пчелиным воском. Пока я мало что поняла, но вежливо киваю. — На меня это нашло прошлой зимой, во время рождественских каникул. Делать ароматизированные свечи. «Ну… почему бы и нет», — скажешь ты. Я улыбаюсь, показывая тем самым, что слушаю. — Кажется, как раз тогда у нас с Тристаном все стало разлаживаться, думаю, потому я с такой страстью и взялась за эти свечи. Поначалу я их делала, просто чтобы занять себя чем-то, пока я дома, чтобы дарить их подругам или свекру и свекрови, а потом… Она бессильно пожимает плечами. — А потом это мало-помалу перешло в помешательство. Десять, пятнадцать, двадцать свечей в банках от варенья, в стаканчиках от горчицы, баночках от йогурта, огнеупорных формочках. Я не могла остановиться. За четыре дня до Рождества у меня их набралось больше сорока. Тристан злился, нам уже некуда было их ставить. Я выстроила свечи вдоль коридора, ведущего в спальню. И все равно продолжала делать новые… Перестала только после Рождества, когда Тристан спустил все мои запасы воска в подвал. Она смотрит на меня жалобно и вместе с тем весело, а я стараюсь изобразить улыбку, но оставаться нейтральной. — И ты… — Да, вот именно, — подтверждает Жюли. — Я хочу в этом году избежать повторения, это был настоящий рождественский припадок. Я себя знаю, если суну нос в эту коробку… Она начинает смеяться, я тоже. — Сама увидишь, это наркотик. Постарайся развлекаться, не доходя до невроза. Толком не знаю, что сказать, тем более что у меня уже проявлялось навязчивое поведение с моими недавними заготовками яблочного пюре, и просто киваю, а поскольку пауза затягивается, в конце концов говорю: — Ну, спасибо, я постараюсь быть осторожной. Кофеварка у меня за спиной заканчивает лить кофе, я наполняю две чашки, ставлю на стол. Роюсь в шкафу в поисках пачки печенья, но удается найти только сетку с мандаринами. Все лучше, чем ничего. — А как ты их делаешь, твои свечи? — спрашиваю я, усаживаясь напротив Жюли. — Никогда не пробовала… — Это очень просто. Показать тебе? И вот, пока мой сад спит, засыпанный снегом, пока мой серый кот прячется под креслом, а остальной мир вокруг нас продолжает вращаться, должно быть, охваченный лихорадкой рождественских покупок, у нас с Жюли начинается мастер-класс по изготовлению свечей, как будто сейчас это самое естественное занятие на свете. Я внимательно прислушиваюсь к каждому совету. Выбрать стеклянную банку. Сделать фитиль из хлопчатобумажной тряпки или носового платка, от которого мы отрезаем кусок и плотно скручиваем. Закрепить получившийся фитиль в металлической подставке, которую мы ставим на дно. — Для подставки можно взять крышку от алюминиевой банки или металлическую деталь какой-нибудь упаковки от еды. Я использовала довольно толстую фольгу, вырезала из нее кружки. Глядя, как она роется в шкафах, вытаскивает фольгу, добывает пару ножниц и кастрюлю для воска, я думаю, что эта маленькая хитрость достойна записных книжек мадам Юг и что, если я вечером не забуду, запишу ее на одной из немногих чистых страниц. Пока воск тает в кастрюле, Жюли вытаскивает из своей коробки два флакончика. — Эфирные масла для запаха, — поясняет она. Самое сложное это налить горячий воск, в который мы капнули чуть-чуть масла сладкого апельсина — запах божественный, в банку от варенья, держа фитиль прямо. Потом мы ставим наш дымящийся шедевр на подоконник снаружи, чтобы воск быстрее схватился. Серый кот, воспользовавшись нашей суетой, выбирается из своего укрытия и из осторожности запрыгивает повыше, на холодильник. Жюли мелкими глотками допивает почти холодный кофе. — Уже уезжаешь? — спрашиваю я, видя, что она встает. — Да. Мне пора бежать. Встреча с клиентом. Я смотрю, как она надевает пальто и шапочку с помпоном, высвобождает из-под нее несколько прядок. Еще несколько секунд — и она исчезнет так же стремительно, как появилась, оставив после себя разгром в кухне и свое помешательство на ароматизированных свечах у меня в голове. — Спасибо за кофе, — говорит Жюли. — Пожалуйста. Она направляется к двери, не забыв помахать на прощание серому коту. — Желаю тебе хорошо провести праздники. — Взаимно. — И помни… Свечи опасны, они вызывают привыкание… Берегись. Произнеся это напутствие, она уходит с лукавой улыбкой на губах. А затем синяя машина исчезает из поля моего зрения. Вечером я при свете своей первой самодельной свечи записываю в одну из книжек мадам Юг указания ее дочери. Мой первый вклад в ее дело. Сверху пишу: Самодельные ароматизированные свечи. Помечаю розовой бумажкой. И очень горжусь собой. — Аманда! Ты прекрасно выглядишь! Крики Кассандры резко выдергивают меня из моего кокона тишины. А ведь у меня было время подготовиться. Неделя была плотно заполнена. Сделать уборку во всем доме. Проветрить. Приготовить еду. Отлить для каждого по свече. Накрыть на стол. Вымыть голову. Прилично одеться. Нанести на лицо немного тонального крема. Каждое из этих действий сопровождала мысль о них, о том, что они скоро приедут, захватят мой дом, нарушат мою тишину, вернут меня к реальности, к отсутствию Бенжамена… Однако ничто не подготовило меня к крикам Кассандры, к ее рукам, обнимающим меня за плечи, к виду Люзенов у меня на крыльце в полном составе, за исключением одного. Я должна была бы радоваться, видя их перед собой, их протянутые ко мне руки, полные доброжелательности взгляды. Но нет, ни радости, ни легкости я не чувствую, меня будто камнем придавило. Я пытаюсь делать вид, что все в порядке. — Добрый вечер. Спасибо. Входите, входите скорее. Впустить их в коридор. Закрыть дверь. Поочередно прижать к себе четыре тела. Кассандру с ее тугим, раздутым животом. Янна с его широкими плечами, сухощавого, стройного. Анну, лишенную всякой упругости, безвольно поддающуюся, ее могло бы унести ветром, если бы он дунул посильнее. И Ришара — высокого, сильного, немного напряженного сегодня вечером. — Господи, как же я рада тебя видеть! Кассандра говорит много и громко. Мне трудно отдышаться, выстоять. Это было ошибкой. Я только что осознала. Я не готова. Пока не готова. Сесть за стол со всеми вместе. Притворяться. Что на меня нашло? Я даже и не верующая… С чего мне вздумалось праздновать Рождество? И все же я вместе со всеми иду в гостиную под восклицания Кассандры, которая восторгается «аутентичностью» моего дома. — Какое здесь все старинное, в самом деле старинное! Доходит до того, что я мысленно прошу прощения у серого кота за то, что навязала ему всю эту суету, весь этот маскарад. Я его не вижу, он, должно быть, прячется под креслом. Янн с Кассандрой расхаживают по большой комнате, отмечают свечи на окнах, прекрасный шкаф из некрашеного дерева. Анна с Ришаром скромно стоят в сторонке, не снимая пальто. Я в растерянности торчу посреди кухни. У меня шумит в ушах, кружится голова, я забываю о самой элементарной вежливости — предложить им снять пальто, сесть к столу. Молчу, сбитая с толку, должно быть, у меня сейчас жалкий вид. Ришар и на этот раз меня спасает. Он забирает у всех пальто, ставит на стол бутылку шампанского (откуда она взялась? Наверное, из бумажного пакета, который был у него в руках) и рассаживает всех вокруг моего красиво накрытого стола. Потом я чувствую его руку у себя на спине. — Иди садись, Аманда. Ты немало потрудилась, готовясь к нашему приезду. — Я… С языка ничего не идет, зато на глаза наворачиваются слезы. Сама того не замечая, я взглядом ищу среди них Бенжамена. — Скажи мне, где у тебя бокалы для шампанского. Я подам всем аперитив. Анна ласково улыбается мне. — Садись, Аманда, у тебя было столько хлопот. Спасибо тебе. Теперь наша очередь. Она ведет меня к столу, я едва успеваю показать Ришару, в каком шкафу стоят бокалы для шампанского. — Ты сама сделала все эти свечи? — А? Я… Да… Пробка вылетает. Кассандра в последнюю секунду удерживается от того, чтобы захлопать в ладоши. Ей, наверное, дали понять, что мне необходим покой, что надо вести себя потише. Ришар возвращается к столу с бокалами шампанского. Я вдруг спохватываюсь: — Духовка… Выскакиваю из-за стола. Я только что, перед самым их приходом включила духовку разогреваться для каплуна, и не помню даже, там ли уже каплун, жарится или все еще в холодильнике. В панике врезаюсь в Анну, которая встала, чтобы сходить за чем-то на кухню. — Извини… Я не хотела… Духовка… Я едва понимаю, что лепечу, запинаясь, дрожащим голосом. — Ничего страшного, Аманда, все в порядке… Она странно смотрит на меня. Я неловко оправдываюсь: — У меня духовка разогревается… Но по ее прищуренным, встревоженным глазам я вижу, что мне не удалось ее обмануть. Я выскальзываю в кухню, опускаюсь на колени перед духовкой, пытаюсь унять колотящееся сердце. Слышу у себя за спиной голос Янна: — Дождемся Аманду, чтобы чокнуться. А мне хочется только одного — скрыться, сбежать, не быть здесь, с ними. Духовка нагрелась. Каплун все еще в холодильнике. Я бесконечно долго размещаю его на решетке для запекания, поливаю заранее приготовленным соусом, закрываю духовку. Каштаны добавлю позже, когда каплун будет наполовину готов. Мысленно повторяю себе все эти указания, чтобы держаться за что-то осязаемое, конкретное. — Вот… я принес тебе фотографию твоих цветов. Едва распрямившись, я дергаюсь, когда раздается голос Ришара. Я не слышала, как он подошел. Он протягивает мне свой мобильник. Я лишь через несколько секунд, опомнившись, его беру. Узнаю на экране могилу Бенжамена. Белый камень. Памятные таблички. И в середине — громадный букет. Нежные белые цветы с лиловыми пятнышками. — Это… Я не заканчиваю фразу. Ришар кивает. — Те, что ты просила меня ему принести. У меня по щеке катится слеза, но Ришар делает вид, будто ее не замечает. А может, и правда не замечает, потому что теперь он грустно улыбается и снова протягивает мне свой мобильник. — И еще вот что сделал, поставил на камин. Он увеличивает изображение пальцами с сухой, потрескавшейся кожей. Стигматы его столярного ремесла. И я вижу прямоугольник из светлого дерева, на фоне которого выделяются несколько еще более светлых черточек. Лишь через несколько секунд я узнаю лицо новорожденного младенца, с закрытыми глазами, будто уснувшего. Над ним черными буквами курсивом имя. Пять букв. МАНОН. — Вы идете? — окликает нас Анна. Мы не отвечаем. Я плачу горючими слезами, стоя перед духовкой с каплуном, а Ришар неловко похлопывает меня по плечу. — Ты помнишь ее лицо? Я скорее выдохнула, чем прошептала эти слова, я даже не уверена, что он расслышал. Но он серьезно кивает, и в эту минуту ничего лучше для меня быть не могло. После этого все как-то налаживается. Я послушно иду к столу, и никто ничего не говорит про мои покрасневшие глаза. Кассандра кладет руку мне на колено, и у меня получается ей улыбнуться. Я следом за другими поднимаю свой бокал шампанского и с облегчением слышу, как Янн произносит: — За Бена! «За Бена!» — повторяем мы все, и в наших голосах слышится волнение. «И за Манон», — более робко прибавляет Ришар. И все повторяют это за ним, кроме меня, потому что у меня перехватило горло. Так лучше — когда мы перестаем притворяться, когда позволяем им присоединиться к нам за столом. Бенжамен и Манон. Даже кот, должно быть, это чувствует, потому что выходит из своего укрытия, и Кассандра восклицает — слишком громко, к ней стремительно возвращается привычный тон: — А это еще кто? Я улыбаюсь и не без гордости объявляю: — Это мой кот. Мой серый кот. Не знаю, как вышло, что я проронила несколько слов о своем саде. Наверное, они расспрашивали, чем я занимаюсь здесь, посреди леса, и я рассказала про свой клочок земли, про озимые овощи и весенние цветы. Анна — непревзойденная огородница. Так я узнаю, что рядом с домом в горах у нее был огород. Бенжамен много ей помогал, а Янн больше сидел за книгами. И тогда, видя, что она заинтересовалась моими овощами, я упоминаю о записных книжках мадам Юг, которые помогли мне начать, и Анна с горящими глазами просит показать их. — Все эти дневники — золотое дно… Она листает страницы, останавливается, разбирает почерк, кивает, когда находит интересные записи. — Может быть, я снова занялась бы огородом, — говорит она. — У нас есть место за домом. Немного, но вполне достаточно для того, чтобы посадить салат, один или два куста помидоров и лук. Да, лук. Она щурится, поглаживает обложку записной книжки, и я понимаю, что эта мысль начинает вызревать у нее в голове. Кассандра это одобряет. — Тогда я буду у тебя учиться. Я никогда ничего не выращивала. Для Блошки это, наверное, будет хорошо. Разумеется, после этого я не могу не спросить ее про Блошку, как она ее называет, она радостно откликается, и я жалею, что не сделала этого раньше. Я узнаю, что Блошку ждут в конце января, что у нее все в порядке, но Кассандра очень устала, что с именем еще не решили, но она рассчитывает навязать свой выбор, застав Янна врасплох в день родов. Янн молчит и только пожимает плечами, он часто так делает, и все мы, сидящие за столом, прекрасно знаем, что он предоставит Кассандре выбрать имя для ребенка, потому что он не только милый и предупредительный, он еще и безумно влюблен. — Ой, мои каштаны! Со всеми этими разговорами я забыла про каплуна и про каштаны, которые надо было сунуть в духовку. К счастью, Анна идет на кухню, чтобы помочь мне исправить мою оплошность. — Я снова стала ходить в церковь. Ее признание приходится очень некстати — я поливаю каштаны мясным соком и оливковым маслом и снова закрываю духовку, а потому отзываюсь вялым «а…». — Мой психолог считает, что это полезно. — М-м… наверное. — Мы с Ришаром лет двадцать туда не ходили. После того, как крестили детей, все реже и реже бывали по воскресеньям, а потом перестали. Просто перестали. Пауза затягивается, и я чувствую, что просто обязана спросить: — Тебе от этого лучше? Она кивает, ее лицо вдруг становится серьезным. — Намного лучше. По кухне разливается приятный запах. Серый кот смотрит на нас с недоверием. — Если хочешь, пойдем вместе. Я качаю головой. В отличие от Бенжамена, я осталась некрещеной. Впервые на мессе была в тринадцать лет, когда хоронили бабушку. Я обходилась без веры. Все церкви казались мне суровыми, холодными и печальными. Для того чтобы оплакивать Бенжамена, мне не нужны ни церковь, ни надгробный камень, и Анна, несомненно, это знает. — Я не думаю, что… Но спасибо… Анна, по-моему, немного огорчилась. — Знаешь, иногда даже самой приятной повседневности становится мало. Может появиться потребность в чем-то еще. В чем-то другого порядка. Я предпочитаю молча кивнуть. Анна явно думает, что я не понимаю, а я не делаю ничего, чтобы ее разубедить. Мы возвращаемся к столу, и я испытываю облегчение от того, что тема окончательно закрыта. Мы доедаем салат из лосося с укропом и каплуна с каштанами, и Кассандра выходит из-за стола, чтобы отдохнуть в сером кресле. Сложив руки на круглом животе, она быстро засыпает с легкой улыбкой на губах. Я смотрю, как ее тугой живот медленно приподнимается в ритме ее дыхания. Через месяц она станет мамой. Она, наверное, совершенно безмятежна. Ничто не сможет смутить ее счастья. Так и у меня было, думаю я, в июне этого года… — Аманда, перейдем к сыру? Как я рада, что Анна меня теребит и отвлекает от созерцания спящей Кассандры. Мы принимаемся за сыр под истории про дядю Альбера, которого я никогда не видела, но Бенжамен и Янн часто пересказывали мне его завиральные теории. Лучше всего была его уверенность в том, что Земля плоская. — А как же Нил Армстронг? — спрашивает проснувшаяся Кассандра. — Заговор NASA, к которому присоединились иллюминаты и франкмасоны, — ухмыльнувшись, отвечает Янн. Теперь мы развлекаемся тем, что возражаем Янну, используя самые веские аргументы: — А как же в таком случае получается, что солнце садится? Он с самым серьезным видом наизусть повторяет нам ответы дяди Альбера: — Это оптическая иллюзия, связанная с отдаленностью солнца по отношению к наблюдателю. Солнце не восходит и не заходит, оно удаляется настолько далеко, что создается впечатление, будто оно исчезает за горизонтом. — А все фотографии Земли, сделанные из космоса? — Фотошоп. — А гравитация? — Ее не существует. — Как это? — Если предметы и дождь падают на землю, это потому, что земной диск, движимый неясной энергией, постоянно ускоряется, двигаясь вверх наподобие лифта. Мы смеемся. Мне хорошо. Нам всем хорошо. Думаю, Бенжамен порадовался бы, видя, как мы смеемся все впятером. Мою панакоту все нахваливают. Кассандра даже спрашивает, осталось ли еще, а поскольку я и в самом деле сделала двойную порцию, все берут добавку. После ужина я раздаю свои свечи. Ришару и Янну — с маслом апельсина, Кассандре и Анне — с розовым. — У нас тоже кое-что для тебя есть, — объявляет Кассандра. Янн идет к машине и через несколько минут возвращается с растением в горшке, завернутым в прозрачную подарочную бумагу и украшенным розовым бантом. — Мы хотели, чтобы у тебя в доме появилось что-то живое. Мы не знали про кота… Надеюсь, они с фикусом подружатся. Я целую их. Мне все еще трудно привыкнуть к круглому животу Кассандры между нами. Он словно укрепление, не подпускающее меня слишком близко. Я тоже производила такое впечатление на других? А у Анны с Ришаром для меня есть особенный подарок. Один из старых свитеров Бенжамена, завернутый в светло-зеленую бумагу, один из его мягких, уютных свитеров с капюшоном, чиненый, потому что он долго его носил, один из тех, которые он часто надевал дома. — Я знаю, что ты не хотела брать сюда с собой его вещи, но если ты вдруг передумала… Кажется, я передумала, я счастлива от того, что сегодня вечером держу в руках его старый свитер и представляю себе, как чуть позже, когда они уедут, надену его и не сниму до утра. Мы все пьем по последнему бокалу шампанского — кроме Кассандры, которая потягивает яблочный сок, — и Анна говорит, что пора ехать. Почти час ночи. Я смотрю, как они надевают пальто, прощаются с моим серым котом, который так и сидит на холодильнике, идут к двери. Мы напоследок еще раз обнимаемся, отчетливо сознавая, что увидимся теперь не скоро. — С Рождеством! — Да, с Рождеством. Они выходят. — Постойте! Мой крик останавливает их почти у машины. — Вещи из желтой комнаты… Фраза остается незаконченной. Мне кажется, что Ришар и Анна затаили дыхание. — Они все еще в подвале? Ришар отзывается первым. — Да. Ты хочешь… хочешь их забрать? Мотаю головой. У меня комок в горле и голос немного охрип, но я все же продолжаю. — Я хочу отдать их Янну и Кассандре. Для Блошки. Над моим заснеженным двором повисает короткая пауза. — Все? — чуть удивленно уточняет Янн. В желтой комнате было все: и детская кроватка, и пеленальный столик, и комбинезончики, и носочки, и платьица, и пижамки — розовая с медвежатами, желтая со смеющимся жирафом, зеленая с белым гиппопотамом — и несколько мягких игрушек… — Да. Все. Мне кажется, что тишина будет вечной. Она тяжелеет, наваливается, она плотнее снега. В конце концов Янн ее нарушает, обняв за плечи Кассандру: — Спасибо, Аманда. Спасибо и от нее тоже. Больше они ничего не прибавляют. Улыбаются мне и продолжают путь к машине Ришара. Я стою на крыльце до тех пор, пока они не растворяются в звездной рождественской ночи. В моем доме меня ждет серый кот, сидя на стуле. Серый кот и старый Бенжаменов свитер с капюшоном. Я смотрю на неубранный стол, на пустые бокалы, на чашечки, из которых дочиста выскребли панакоту, на смятые салфетки, на дрожащие огоньки своих ароматизированных свечек. Сегодня вечером я окончательно впустила в свой дом семью Люзен. Я срываю со стены белый листок, тот самый, на котором я написала слова Позволить войти, и сминаю его. Теперь он мне больше не нужен. Сегодня вечером я позволила прошлому вихрем ворваться в мой дом. Думаю, я своей цели достигла.

Я должна была это предвидеть. Еще до случившегося, в те времена, когда у меня была совершенно нормальная жизнь, послепраздничные дни были синонимом пустоты, легкой грусти. Все еще рано темнеет. Светящиеся гирлянды исчезают. Стоят холода. И до весны еще так далеко… А теперь, когда я живу одна посреди леса и мне на самом деле незачем вставать по утрам, все еще хуже. Люзены отдалились, у них своя жизнь. Мой серый кот целыми днями спит. Мой фикус слишком молчалив для того, чтобы составить мне компанию. Мой сад дремлет под снежной периной. Мика прислал мне по почте маленькую флешку с фильмом про Бенжамена, который смонтировали ребята из ДМК, — тем самым, который они показывали на рождественском вечере. Я целый час проплакала. Я впервые с прошлого июня благодаря экрану увидела его почти что во плоти. Вот он стоит — какой же он был высокий, неужели я уже начинаю его забывать? Они с Элией за стойкой в холле, показывают кулаки мальчишкам, которые вроде бы задирают их, снимая крупным планом. Бенжамен в своей перуанской шапке судит футбольный матч. Бенжамен с Иссамом за ударной установкой, лупят по тарелкам, будто хотят их расколотить. Я всматривалась в каждую его черту, в каждое выражение, мелькавшее на его лице, я все их знала наизусть и почти начала забывать. Фильм меня растревожил. Наревевшись, я решила убрать флешку в ящик с ножами под разделочной доской. Когда-нибудь я смогу снова его посмотреть, с улыбкой на губах, растроганная, немного печальная, гордая, беспредельно гордая, но уже не пронзенная этой жгучей болью. Когда-нибудь… Я снова стала принимать снотворное. Снова стала целыми днями, кутаясь в пледы и в старый свитер Бенжамена, бродить между спальней и гостиной. Я глупо верила, что ароматизированные свечи Жюли меня спасут. У меня оставался десяток свечей, сделанных до Рождества. Теперь у меня на кухне их сорок две. У меня не осталось воска. И стеклянных банок тоже. Я использовала всю стеклянную посуду, какая была: рюмки, стаканы для воды и даже стаканы для виски. Пью теперь из-под крана. Свечи повсюду: на подоконниках, на столешнице, на тумбочке в спальне, на полу в гостиной. Мой дом, наверное, выглядит сейчас так же, как квартира Жюли прошлой зимой, но у меня нет сил даже улыбнуться, думая об этом. Теперь я не могу делать свечи, мне не надо ухаживать за садом и вычесывать блох у кота. Фикус с его розовым бантом у подножия живет своей жизнью, не нуждаясь во мне. У меня ничего не осталось, кроме меня самой, бесполезной тушки, которая с утра до вечера слоняется по дому. Голосовое сообщение от мамы. Вот мой единственный контакт с внешним миром в этом январе. «Привет, дорогая… Это я… Просто хотела пожелать тебе хорошего года… Надеюсь, ты сможешь воспрянуть, сможешь ведь?.. Послушай, дорогая, я постараюсь весной приехать с тобой повидаться… В марте… Билеты в марте по доступным ценам… Целую тебя… Перезвони мне, когда будет время». Время у меня есть, желания нет. Как расти с эгоистичной матерью? Это не так трудно, надо только привыкнуть. Моя мать была такой: она ни от чего не желала отказываться, хотела усидеть на всех стульях сразу и добивалась этого. Хотела ребенка, но без семейной жизни. Вот так несчастного юношу, не спросив заранее, назначили родителем. Понятно, что он свалил. Быть матерью, но оставаться деятельной молодой женщиной с кипучей социальной жизнью. Да, она и в будни куда-то уходила. Да, у меня была постоянная беби-ситтер, которую я в конце концов стала называть мамуня— наполовину мама, наполовину няня. Ну да, она жаловалась на то, как трудно ей все совместить: полный рабочий день, мое воспитание, свою жизнь современной женщины… И ведь я не доставляла ей хлопот — это самое меньшее, что можно сказать. Я всегда была послушной, трудолюбивой, хорошо училась, рано стала ответственной, была скромной и рассудительной. Могло ли быть по-другому? Думаю, это Бенжамен вернул мне немного беспечности. Он был легким и уверенным. Пупсик, хватит волноваться. Не будь такой серьезной. Думаю, он сумел помочь мне избавиться от балласта. Думаю, он сделал меня более воздушной, чем я была. Счастье, которое благодаря ему поселилось во мне, свет, который он зажег в моих глазах, — никто и ничто у меня этого никогда не отнимет. — Бен, я думаю, нам надо пожениться. Я прекрасно помню, каким стало его лицо, когда я обронила эту фразу над супом из порея. Нечто среднее между изумлением и непониманием, рот приоткрыт, ложка зависла в воздухе. — Что? — Да. Признаю, это был не очень конструктивный диалог. Мне не удавалось говорить спокойно. Я была взволнована не меньше, чем он. — Не ради меня… я хочу сказать… Не ради нас, не только ради нас… Мои руки легли на бугорок, который мирно рос под моим розовым мохеровым свитером. Но Бен не понимал. — У вас обоих будет фамилия Люзен. Он приподнял бровь — только одну. Он был единственным известным мне человеком на этой планете, умевшим поднимать только одну бровь. Этим я тоже в нем восхищалась. — Вы будете Люзенами, а я так и останусь Лакур. Бен, так не годится… Тут он улыбнулся, и было видно, что он растроган. — Не годится, Пупсик? — Нет. Совсем не годится. Как мы тогда сможем быть семьей? Он снова принялся за суп, не переставая улыбаться. — Хорошо. Ты права. Так что договорись в мэрии — и мы поженимся. — Когда? — пролепетала я. — Какая разница, когда хочешь. Чем раньше, тем лучше, правда? — Да… Я тоже снова принялась за суп. В кухне теперь слышалось только постукивание ложек. Бенжамен весело поглядывал на меня, и я в конце концов спросила: — Ну, что? Он засмеялся. — А можно мне рассказать ребятам, что ты сделала мне предложение? Вот они удивятся!.. — Бен! Но я и сама засмеялась вместе с ним. — А как насчет свидетелей? — спросила я чуть позже в тишине, едва нарушаемой стуком наших ложек. — Янн и Кассандра, кто же еще? — Да… Да, конечно. Всерьез мы этого никогда не обсуждали. С чего бы мы стали придавать большую торжественность этому предложению? Бенжамен был прав. Что значила подпись в реестре гражданских состояний по сравнению с эмбрионом, плодом двух наших ДНК, который рос в моей утробе? Наша свадьба запомнилась мне простой и веселой. Это было в конце марта, и я вытащила из коробки с летней одеждой ярко-розовое полотняное платье, не по сезону легкое, зато достаточно просторное, чтобы моему животу и той, что в него вселилась, было удобно. Кассандра дала мне черный приталенный, очень элегантный жакет. Чего ради стараться? Мы даже не фотографировались, только селфи сделали, когда вышли из мэрии. На втором плане — Бенжамен и Янн с одинаковыми ухмылками, у нас с Кассандрой широкие улыбки на подкрашенных губах. Мгновенный кадр. Короткий миг нашего безоблачного счастья. — Пойдем выпьем пива? — предложила Кассандра. Гулять так гулять. Свадьба, похожая на студенческие посиделки после лекций? Почему бы и нет. Мы выбрали ирландский паб в Старом городе, все пили пиво, а я довольствовалась лимонадом с гренадином. Именно такой вкус был тогда у моей жизни — вкус лимонада с гренадином. До чего же я была счастлива. Я считаю дни. Листаю календари мадам Юг. Что она делала, овдовев, в январе и в одиночестве? Чем мне заполнять каждый день? Мне вспомнились слова Анны в рождественскую ночь. Знаешь, иногда даже самой приятной повседневности становится мало. Может появиться потребность в чем-то еще. В чем-то другого порядка. Анна с Ришаром верующие, хотя и не всегда ходили в церковь. Янн тоже верующий, вот Кассандра — убежденная атеистка. Наверное, именно в вере они черпают силу продолжать. Находят смысл в горе и жестокой несправедливости. А я — нет. Я должна довольствоваться фактами, грубыми и страшными. Молодой человек, тридцати двух лет, который вот-вот стал бы отцом, может за долю секунды умереть от того, что грузовик доставщика раздавил его печень и селезенку. У еще не родившегося ребенка может остановиться сердце. Вот так. Ничто не смягчит трагической правды. Даже образ рая, в котором они оба оказались, где они встретились, откуда присматривают за мной в ожидании, пока я к ним присоединюсь. Я бы рада в это поверить. Я бы рада тешить себя чудесными сказками, баюкать иллюзиями, но ничего не получается. Может быть, веру мне должны были привить очень рано, в самом нежном возрасте. Моя мать не верила ни во что, кроме своей свободы. Бог— слово, которое она всегда произносила с легкой насмешливой улыбкой. Она не должна была так поступать. Она должна была позволить мне выбрать. А теперь слишком поздно. В возрасте за тридцать веру в себе уже не вырастишь. И все же я думаю, что мне неплохо бы внести немного священного в мою повседневность. Кажется, это пришло мне в голову, когда я смотрела на свечи на окнах. На мои сорок две свечи. А потом я вспомнила кадры из давнего репортажа, я видела его еще до знакомства с Бенжаменом. Индуистский обряд приношения в Индонезии. Венки из живых цветов, розовых, красных, оранжевых, фиолетовых, желтых… Железные подносы с фруктами, печеньем, растениями. Приношения. Дым благовоний, туманящий лица. Музыка, сопровождавшая обряд, — веселая, ритмичная, легкая. Улыбки на лицах. Это было прекрасно, ярко и радостно. Почему эти видения явились мне теперь? Я уснула среди бела дня в старом сером кресле, с котом на коленях, не ответив на этот вопрос. Когда я проснулась, уже стемнело и взошла луна. Полная, круглая, могущественная. Она меня заворожила, и тогда все представилось мне безупречно логичным и связным. Свечи, индуистский обряд, красота луны. Я отыскала ручку среди карандашей в стаканчике в гостиной и вырвала листок из блокнота. И написала это слово: Чествовать. А потом прилепила листок скотчем на стену, на место прежнего, со словами Позволить войти, закуталась в старый свитер Бенжамена и вышла, прихватив свои свечи и коробку спичек. Толком не знаю, о чем я сейчас думаю, ни о чем, кроме того, что надо зажечь мои сорок две свечи, расставить их в снегу, соперничая с сиянием луны. Серый кот, разумеется, идет за мной, он почти всегда так делает, ни на шаг не отходит. Тень плакучей ивы вырисовывается на темно-синем небе. Мои укрытия словно флуоресцируют в лунном свете. Призрачное видение моего маленького затерянного мирка. Дует слабый ветер, мне приходится прикрывать свечи, пока я зажигаю их одну за другой, сидя на корточках. Для того чтобы восстановить что-то священное в жизни, не обязательно нужен Бог. Вот о чем я думаю, снова и снова зажигая гаснущие свечи и оживляя меркнущие огоньки. И тут я понимаю, что можно укрыться за длинными голыми ветвями плакучей ивы. Дерева Поля. Я проскальзываю за эту завесу со свечами в руках. Здесь ветра нет. Нет и снега. Трава все еще зеленеет. Здесь царит покой. Мощный величественный ствол, укрывающие ветки. И мы с моим серым котом. Идеальное место. Я даю себе небольшую передышку. Для того, чтобы говорить с умершими, не обязательно нужны молитвы. Я старательно расставляю свечи вокруг ствола. Не обязательно нужны молитвы. Зажигаю их одну за другой. Потом распрямляюсь, довольная, с блестящими глазами. Слабые, подрагивающие, почти священные ореолы света озаряют мощный ствол и мое тайное укрытие. Я взволнована, а кот загипнотизирован. Для того, чтобы создать торжественное и прекрасное, не обязательно нужен обряд. Это третья мысль, которая приходит мне в голову, когда я смотрю на священный огонь, оживляющий наши тени на стволе ивы. Моя большая изогнутая тень. Маленькая и загадочная тень кота. Сегодня ночью я создала красоту. Даже кот не может этого отрицать. В его магнетических зеленых глазах пляшут отсветы пламени. Я позволяю мыслям нахлынуть на меня в полнейшем беспорядке. Спасибо, Поль, за ваше дерево. Я улыбаюсь. Может, я чувствую себя идиоткой, а может, и нет. Я улыбаюсь, и только. Спасибо, мадам Юг, за ваш дом. Спасибо за ваши календари и записные книжки. Ветки подрагивают в ночной прохладе. Легкий ветерок пробирается сквозь их завесу, но свечи держатся. Наши тени сливаются. Спасибо, Бен, за эти четыре года. Спасибо за то, что открыл меня мне самой и сделал более свободной. Я снова улыбаюсь. Я знаю, что кот внимательно на меня смотрит. Мой серый кот, выбравший меня. Кладу руку ему на голову, он начинает мурлыкать. Спасибо за то, что дал мне возможность стать матерью, пусть даже на мгновение. Думаю, это был твой самый прекрасный подарок. Вдали виден мой дом, я не закрыла дверь и оставила гореть свет. Я об этом даже не думаю. Сегодня вечером мне необходимо было это сделать. Полная луна. Потребность чествовать. Потребность в священном. Анна, конечно, была права. Но мне не нужны ни церковь, ни молитвы, ни четки для того, чтобы чествовать своих умерших. У меня есть плакучая ива, которая носит имя усопшего, кот, который меня выбрал, и свечи, которые я отлила сама. У меня есть полная луна, и ветер тоже, потому что без него свечные огоньки не плясали бы… И наши тени тоже?..

Я целыми днями чего-то ждала, что-то высматривала за окном гостиной. Что? Сама не знаю. Солнечный луч, радугу, что-то такое, что выманило бы меня из моего логова, пробудило бы желание восхищаться. А может, и снова чествовать, как знать? Но ничего не происходит. Серое, непроницаемое, тяжелое небо. В окне ничего не появляется. Время вполне могло бы остановиться, и я бы этого даже не заметила. А потом однажды жизнь врывается телефонным звонком. — Алло? — Аманда? Это Анна… Тон у нее такой, что я опасаюсь плохих вестей. Я сижу в сером кресле, укрытая пледом, на коленях у меня серый кот. Я дремала и пытаюсь встряхнуться. — Кассандра едет в больницу. — Что? — Ничего страшного. Наоборот. Ребенок на подходе. — Ой… Я в своем лесу потеряла счет времени. — Малышка, скорее всего, родится сегодня ночью. Мне нечего ответить. Я всегда буду опасаться таких сообщений. Меня тогда заверили, что я до рассвета увижу свою маленькую Манон. Она умерла еще до появления на свет. Так что в этот пасмурный день, придавленная тяжестью серого кота, забившаяся в кресло, я чувствую только тревогу. — Все будет хорошо, — прибавляет Анна, словно читая мои мысли. — Ты никуда не уходишь? Мы тебе позвоним, скажем, как там и что. Я невнятно бормочу «угу». — Хочешь ей что-нибудь сказать? — Не думаю, что… Я не договариваю. Неважно, Анна все равно меня не слушает. Я слышу, как они там суетятся. Кто-то стремительно сбегает по лестнице. Наверняка Янн с сумкой, которую заботливо сложила Кассандра. Там должны быть пижамки Манон. Бренчат ключи. Открывается дверь. Кто-то что-то говорит, не разобрать. Наверное, Кассандра там шутит, счастливая и беспечная. Слышу, как она смеется. — Аманда, мы тебе перезвоним, хорошо? — Хорошо. Поцелуй за меня Кассандру. — Обязательно. Анна отключилась. Я все так же неподвижно сижу в старом кресле, а сердце до странности сильно бьется. Лучше мне не говорить с Кассандрой, пусть она остается подальше от моего страха. Всего пять часов вечера, но уже темнеет. Я нервничаю, и кот это чувствует — как только подворачивается случай, он выскальзывает наружу. Я смотрю на экран телефона — сколько времени? С тех пор как Кассандра уехала, прошло полчаса. Она уже добралась до больницы? Ее уже разместили в палате вместе с Янном? Мне надо что-то делать, чем-то заняться, действовать. Надо прогнать тревогу. И тогда я вспоминаю про свой сад, свои озимые овощи. Снег уже сошел, немного потеплело, может, полевой салат высунул нос? А моя капуста? Как она перезимовала? Я надеваю старый свитер Бенжамена, который давно пора бы постирать, беру фонарь и выхожу в темноту. Мои садовые укрытия на месте. Я осторожно приподнимаю брезент. Я прекрасно сознаю, что мои ничтожные навыки садовода могли и не принести плодов. И в самом деле, грядка салатного цикория безнадежно пуста. Клочок голой земли. Ни листочка, ничего. Я опускаю брезент, стараясь заглушить разочарование. Весной справлюсь лучше. Повнимательнее перечитаю записные книжки мадам Юг. Грядка с чесноком тоже ничем не радует, но мадам Юг писала, что чеснок убирают в июне и июле. Репы тоже нет. Слишком рано. Я начинаю отчаиваться, но под черной тканью, которой накрыта капустная грядка, меня ждет приятный сюрприз: вот они, большие зеленые листья с прожилками. Пять кочанов капусты пробиваются к свету, хотят выбраться из земли, тянутся листьями к небу. Я потрясена. Это я совершила. Посеяла семена, возродила жизнь на бесплодной и давно заброшенной земле. Я сумела. Пять кочанов капусты родились. Пять кочанов капусты уже растут. Невольно провожу параллель с Блошкой, которая прямо сейчас рождается на свет в десятках километров отсюда. Решительно, для одной ночи это много жизней. И вдруг мои глаза снова распахиваются от радостного изумления — я вижу, что полевой салат чувствует себя прекрасно. Пышный, роскошный. Три отличных розетки салата, которые я уже сегодня вечером могу снять и съесть, приправив горчичным соусом. И мысли у меня тотчас же разбегаются, как всегда. Жюли. Жюли так обрадуется, когда узнает, что в саду ее матери появились первые овощи. Надо ей позвонить. Пригласить на ужин? Приготовить тартифлет к моему первому полевому салату? Мои вкусовые рецепторы пробуждаются. Рождение моих овощей и перспектива этого ужина приводят меня в такой восторг, что я на время забываю о своей тревоге. Рысью бегу домой. Мне надо взять нож. И пластиковый пакет для моего салата. Едва не падаю, споткнувшись о кота, который тем временем вернулся в кухню и растянулся там во всю длину. — Кот, у нас вырос первый салат. Он все так же невозмутим и равнодушен. Думаю, ему до этого дела нет. Взяв из шкафчика над раковиной все необходимое для сбора моего самого первого урожая, снова выхожу в прохладу конца января. Опускаюсь на колени, прямо на землю, уже не заботясь об одежде. — Привет, салатик. Я едва не визжу от восторга. Мой салат, мой самый первый салат. — Знаешь, это я тебя посадила. Подрезаю его у основания и осторожно снимаю. Видел бы меня Бенжамен… Повторяю те же действия с двумя другими розетками и гордо распрямляюсь. Интересно, мадам Юг тоже испытывала такое удовольствие, глядя, как жизнь растет, множится, цветет благодаря ее заботам? Возвращаюсь в дом легким шагом, размахивая пластиковым пакетом. От тревоги и следа не осталось. Теперь я думаю только об одном: как буду мыть и готовить свой первый салат. Нет, еще о Блошке: как сейчас поставлю для нее свечку на подоконник. Ополаскивая с чрезмерной старательностью зеленые листья своего полевого салата, мыслями я с Кассандрой. На окне подрагивает огонек свечи. Я убедила себя, что это на счастье. И, пока на руки мне льется холодная вода, я стараюсь представить себе личико Блошки. Крохотное, красное, немного помятое. Это точно. Волосики темные и очень тонкие, реденькие. И Янн, и Кассандра темноволосые. Какую из пижамок Манон они выбрали? Ставлю на желтую со смеющимся жирафом. Я бы взяла ее, если бы у меня было время собрать вещи, если бы Бенжамен в тот день не погиб. Выключаю воду, достаю сушилку. Все время, пока я ужинаю — на ужин у меня только салат и омлет с грибами, — мой телефон молчит. Нежные, бархатистые листья салата тают на языке. Закрываю глаза, чтобы почувствовать, как нёбо пропитывается этим легким ореховым привкусом… Он родился благодаря мне. Я все сделала сама. Стараюсь не уснуть, допоздна сижу на кухне, переплавляя в новенькие свечки остатки воска от старых. Ароматы розы и апельсина смешиваются с запахом горячего воска. Огонек на подоконнике погас, но я не обращаю на это внимания. В полночь, не дождавшись звонка Анны, заставляю себя лечь в постель. Силюсь заглушить тревогу. Блошка в пути. Ей требуется какое-то время, это вполне нормально. Нет никаких причин для того, чтобы все обернулось плохо. Только не сегодня ночью… У меня есть доказательство… Мой полевой салат полон жизни. Утром меня будит солнечный луч. У моих ног дремлет серый кот. Телефон на тумбочке показывает три пропущенных звонка и сообщение от Янна. Несколько слов. И фотография. Мэй родилась сегодня в пять утра. У мамы и Блошки все отлично. Целуем тебя. У нее помятая мордашка, черный пушок на головке и темные глаза. Насчет волос я угадала. А насчет пижамки — нет… На ней розовая, с тремя медвежатами. Кофе спокойно льется в кофеварке. Я сажусь у окна. Потягиваюсь. Такое сияющее утро. Ярко-синее небо. Первый солнечный день за все эти недели. По случаю 29 января. По случаю рождения Мэй. Чуть позже мне надо будет позвонить Кассандре и Янну, и Анне с Ришаром тоже. Поздравить их, сказать им, как я счастлива, и еще — до чего же она хорошенькая. Попозже. Не сейчас. Мне надо немного повременить. И я остаюсь сидеть у окна. Поближе к живительному свету. Впервые за столько дней по мне скользят солнечные лучи. Я смотрю на синее небо, на вершины сосен. Ветер теребит ветви плакучей ивы. Да, утро сегодня ветреное, я только теперь это заметила. Качаются сосны и ветви плакучей ивы, подрагивает брезент на моих садовых укрытиях. Сегодня утром жизнь проникает повсюду. Кофеварка перестает урчать. Кофе готов. Но я не двигаюсь с места. Еще не время завтракать. И не время звонить Кассандре. Сегодня утром родилась Мэй. Сегодня утром внезапно появилось солнце, и небо никогда еще не было таким нахально синим. Сегодня утром ветер заставляет ветки плясать и кружит выцветший розовый зонт мадам Юг. Глядя на эту живую картину, я думаю, что красок в ней маловато. Индуистский обряд приношения. Живые цветы, яркие ткани, пение. Чествование, прославление жизни. Да, красок недостает. Я знаю, что делать. Врываюсь в спальню, разбудив серого кота. На меня вдруг нашло вдохновение. Сама не очень понимаю, но мне требуется цвет, и только это важно. Открываю тяжелые двери шкафа, выдергиваю что под руку попадется. Голубовато-зеленая простыня, темно-синий пододеяльник, красная наволочка. Забираю все это. Кот удивленно смотрит на меня. В кухне добавляю к этой груде тряпок линялое оранжевое полотенце. Потом достаю из ящика ножницы и принимаюсь энергично кромсать ткань. На узкие ленточки. Режу, рву, бросаю кучей на стол, снова режу. Кот, как всегда, забирается на холодильник и оттуда обеспокоенно за мной наблюдает. Даже Бен подает голос. Пупсик, что это ты мастеришь? Я мастерю жизнь, цвет, чтобы отпраздновать рождение Мэй и появление полевого салата. И останавливаюсь только тогда, когда остается лишь жалкий, ни на что не годный треугольничек ткани. На столе высится гора ленточек: голубовато-зеленых, темно-синих, кирпично-красных, светло-оранжевых, и скоро они все запляшут на ветру. Лестницы у меня нет, приходится влезть на стул. Земля не очень ровная, ямки и кочки моей задачи не облегчают. В теплом пальто, стоя на стуле, я пытаюсь прицепить полоски ткани к голым ветвям плакучей ивы. Не так-то это легко, когда ветер хлещет по лицу и пронизывает до костей, но, к счастью, солнце еще светит и согревает замерзшие пальцы. Я постепенно передвигаю стул, привязываю другие ленточки подальше, вокруг всей ивы. Пупсик, осторожней, здесь яма… Слишком поздно, я ее не заметила. Стул подо мной шатается, когда я на него влезаю, и, как ни стараюсь удержаться, хватаясь за ветки, в конце концов падаю, выставив вперед обе руки. Одна красная ленточка, вырывавшись у меня из рук, улетает, яркая полоска красиво прочерчивает синее небо. Отряхиваю штаны с позеленевшими коленями и вновь принимаюсь за работу. Подумаешь, шлепнулась, меня это не остановит. Мне надо раскрасить дерево Поля. И только потом, укрывшись от ветра в кухне, я позволяю себе полюбоваться делом своих рук. Ветки покачиваются. Ленточки порхают. У меня мелькает мысль, что недостает только звука, нежного перезвона колокольчиков, подвешенных на ветках, но сейчас мне не до того. Уже почти полдень. Надо позвонить Кассандре и Янну. Поздравить их с рождением дочери, произнести много ожидаемых и довольно-таки банальных слов, получить в ответ благодарность. Неважно, за окном ленты порхают в ярко-синем январском небе и без слов празднуют рождение Мэй. — Салат? Правда? В мамином саду? Жюли только что не визжит от радости, услышав эту новость. — Да. Полевой салат. И скоро можно будет срезать капусту. — Надо же! Видела бы мама! Короткая пауза. Представляю себе Жюли посреди ее современной квартиры, в одном из ее элегантных костюмов, еще не сбросившую туфли на каблуках. — Аманда… — Что? — А можно мне приехать на них посмотреть? — Конечно. Я как раз и позвонила тебе, чтобы пригласить на ужин… Попробовать мой первый салат. В трубке слышится легкий смех. — А может, завтра в полдень? Это воскресенье. Про обед я не думала, но почему бы и нет? Если и завтра будет солнце, мы сможем погулять по саду. — Давай. Завтра меня устраивает. — Отлично! Снова пауза, полная улыбок — во всяком случае так я себе представляю. Потом раздается голос Жюли: — А я привезу десерт! — Хорошо. — Этой зимой у меня новый заскок… После ароматизированных свечек… — Вот как? И что же это? — Пироги волхвов. Пеку их десятками. Ты любишь миндальный крем? На этот раз рассмеялась я, сама удивляясь, как легко мне это далось. — Обожаю. Похоже, солнце сразу после рождения Мэй решило снова вступить в свои права. Вот уже который день оно сияет в небе, с каждым днем все больше наливающемся синевой. Разноцветные ленточки вьются на ветру, иногда летают, иногда тихонько покачиваются. Они озаряют мой сад, и даже кот их полюбил. Он может часами сидеть неподвижно и смотреть, как они пляшут. Я не передумала повесить на иву Поля «музыку ветра». Мне хочется музыки — впервые с тех пор, как я поселилась в этом затерянном в глуши доме. Этим я сегодня и займусь. Завтра приедет Жюли, и я хотела бы, чтобы к этому моменту все ожило. Мне нужны разные материалы, чтобы получались разные мелодии, и я вываливаю все из шкафов и ящиков прямо на пол. Задумываюсь. Сомневаюсь. Не примут ли меня за сумасшедшую, если увешаю дерево вилками? Вероятно, да. И я с радостью замечаю, что мне все равно. Хуже того — я улыбаюсь, одна, у себя на кухне. Сгребаю в кучу столовые приборы, старые пуговицы от пальто, бесполезные ключи, побрякушки и украшения, которые никогда не надеваю, три ракушки, завалявшиеся на дне моего чемодана, — сувенир из Бразилии, колечки от консервных банок и несколько самих банок. Разглядываю весь этот хлам. Пожалуй, я довольна. Теперь мне остается лишь покрасить свои ударные инструменты. Добавить к дереву Поля немного желтого цвета. Да, желтого и еще розового… Еду в супермаркет, покупаю масляную краску и все, что мне понадобится завтра для тартифлета. Суббота, вторая половина дня, магазин набит битком, но я, кажется, начинаю снова к этому привыкать… Возвращаюсь домой, нагруженная пакетами, но на душе у меня легко. Ладно, сыр и сливки вполне могут несколько часов подождать, мне надо сделать музыкальную подвеску. Кажется, сегодня я напрочь забыла поесть. Во всяком случае не съела ничего более существенного, чем мандарин, на минуту отложив кисть. Я старательно крашу свои вилки, пуговицы, ракушки и прочие импровизированные бубенцы, сушу их на солнце, разложив на крыльце, потом нарезаю веревочки, чтобы их подвесить. Когда я решаюсь прицепить их к веткам ивы, солнце уже потихоньку склоняется к горизонту. Кот возвращается с охоты и садится у моего стула. Таким образом он участвует в создании «музыки ветра». — Слушай, кот, слушай… Ветер сегодня вечером слабый. Легкий ветерок. И все же при малейшем дуновении слышится хрустальный звон вилки, ударяющейся о ракушки, и более низкий и мягкий, прекрасно его дополняющий звук, с которым пуговица стукается о консервную банку. Позже, когда совсем стемнело, я, убрав со стола после ужина, возвращаюсь к своей иве. Этой ночью на небе нет луны, такое иногда бывает под конец ее цикла. Если я ничего не путаю, это называется черная луна. Встаю перед деревом Поля и закрываю глаза. Ветер усилился. Бубенцы, ключи и ракушки играют для меня тихую протяжную мелодию, она поднимается в ночной темноте над вершинами сосен и над овернскими холмами. Сегодня вечером я чествую ветер. Ветер и мою будущую капусту. Все готово: к тому времени, как во двор въезжает синяя машина, тартифлет подрумянился, стол накрыт, а я причесана. Кот следом за мной выходит встречать Жюли. Похоже, он перестал быть таким пугливым. У Жюли накрашены губы, в руках громадный букет белых роз. — Приветствую вас, дамы и господа! Я едва успеваю ответить — она уже входит в коридор, мимоходом погладив серого кота. Тот не уворачивается. Напротив, закрывает глаза и млеет от удовольствия. Вот предатель… — Возьми у меня цветы, мне надо забрать из машины пирог. Я стою с громадным букетом в руках и смотрю вслед Жюли, за которой тянется слабый аромат жасмина. Она ныряет в багажник, и оттуда до меня долетает ее приглушенный голос: — Слушай, а мы можем обойти сад до обеда? Меня, как и в прошлый раз, забавляет эта картинка: каблуки ее элегантных сапожек глубоко уходят в рыхлую землю, но ее, похоже, это нимало не беспокоит, она восторженно кричит: — Могла ли я подумать, что мамин сад еще послужит! Три года стоял заброшенный! Три года! Только подумай! Я старательно расправляю брезент. Ночи еще холодные. Я не хочу, чтобы мои драгоценные подопечные погибли. — Это что, твоя рождественская елка? Она, смеясь, кивает на плакучую иву, увешанную разноцветными лентами и всевозможными побрякушками. — Что-то вроде того. Лучше мне не делиться своими фантазиями. Кто чествует ветер, салат и капусту? — Ты знала, что это папино любимое дерево? Я притворяюсь удивленной. Я знаю о ее семье больше, чем мне положено. Об этом я тоже предпочитаю умолчать. Пусть останется моим маленьким секретом. — Ему эта ива с длинными опущенными ветвями казалась меланхоличной. И напоминала о словах Виктора Гюго: «Меланхолия — это счастье грустить». Жюли так и сияет, и я улыбаюсь ей. — Теперь его ива перестала быть такой меланхоличной. Ты ее раскрасила… По тону ее голоса я чувствую, что она этим довольна. Мы открываем окна и едим мой тартифлет с салатом под звуки моей «музыки ветра». Жюли рассказывает про свою новую работу: она продает организованные поездки комитетам предприятий региона. Специализируется на Азии. — Ты уже бывала в Азии? — спрашиваю я. — Конечно. Я была в Таиланде, Вьетнаме, Камбодже и Лаосе. Остальное у меня в планах. Проглотив несколько кусков тартифлета, я начинаю расспрашивать ее о том, что меня волнует, а именно — о радостных обрядах, красках, песнях… — Там я многое узнала об индуизме и буддизме. Да и сама обратилась в буддизм. Видя, что меня это в самом деле интересует, Жюли начинает рассказывать о цикле новых рождений — не реинкарнаций, потому что для буддистов души не существует, а новых рождений, позволяющих человеку, проживая разные жизни, возвышаться, чтобы достичь Пробуждения, как сам Будда, а затем нирваны, окончательного прекращения всемирного страдания. Я перестала есть, вилка остановилась на полпути от тарелки к губам. — Души не существует? В самом деле? — Нет, души не существует. Это и означает санскритский термин анатман. Отсутствие «себя», эго, души. — Я не уверена, что вполне тебя понимаю. — Факт существования в качестве личности — иллюзия ума. Если бы наше «я» действительно существовало — я подразумеваю под этим наше тело, наши ощущения, наши чувства, наше сознание, наши умственные построения, то, что Будда определяет как пять составляющих нас «групп привязанности», мы могли бы сказать: «Пусть мое тело не стареет, не болеет, не умирает!» Однако мы ничем не управляем, наше «я» никогда не подчинится нашей воле. Так ведь? Я кое-что об этом знаю… Так что я соглашаюсь, и Жюли гордо продолжает: — Вот почему мы не можем сказать, что это наше тело, наша душа или наша собственная сущность. Понимаешь? — Кажется, да. — Буддизм отрицает всякое существование автономного и постоянного эго, а значит, бессмертной души быть не может. Думаю, на этот раз я и впрямь начинаю улавливать. Жюли дает мне время сделать несколько глотков, потом прибавляет: — Души не существует, но вообще-то есть нечто, продолжающееся в разных жизнях. — И что же это? —Карма. Это понятие можно свести к нескольким словам: мы пожинаем то хорошее или плохое, что посеяли в своих прежних жизнях. Она все больше оживляется. Оставив в покое карму, с жаром объясняет мне, что такое анитья, концепция непостоянства: ничто не бывает незыблемым или вечным, все стремится исчезнуть или измениться. Страдания мы испытываем именно из-за того, что привязываемся к существующему в этом мире, потому что все это рано или поздно исчезнет. Как говорит вьетнамский дзен-буддийский монах Тхить Нят Хань, жизнь становится возможной именно благодаря непостоянству. Если бы пшеничное зерно не было непостоянным, оно не могло бы превратиться в росток пшеницы, а если бы росток пшеницы не был непостоянным, он не мог бы дать колоса, который мы едим. Вот видишь, то, что мы называем жизнью, всего лишь череда преходящих событий, брожение непостоянства. Даже солнце, гора, земля, на которой мы живем, непрестанно меняются. Мы вместе убираем со стола, и я, подумав, спрашиваю: — А как страдание вписывается в это представление о непостоянстве? Я не уверена, что поняла это… — Страдание связано с нашим желанием безопасности и постоянства. Принять, что все непостоянно, — первый шаг к прекращению страдания. Так. Я нахожу все это очень отвлеченным. Я согласна, что смерть — часть жизни и потому мы должны ее принимать. Но как быть с тоской по утраченному? Как ее не испытывать? Считать, что ее не должно быть? К счастью, Жюли внезапно объявляет, тем самым положив конец моим рассуждениям: — Я тебе кое-что привезла! И исчезает, оставив меня наедине с полной посуды раковиной. А через несколько минут возвращается с красивым, на вид очень старым альбомом в черной кожаной обложке. — Что это? Но я и сама догадываюсь, как только она откидывает пыльную крышку, и передо мной появляется черно-белая свадебная фотография: молодой брюнет с густыми бровями и добрым взглядом и молодая женщина, очень похожая на Жюли. — Сваришь кофе? А я пока разрежу пирог. Будем есть и смотреть. Я так рада, что теперь наконец представляю себе, как выглядели прежние владельцы моего дома. — Как ее зовут? — спрашиваю я, ведя пальцем по длинному шлейфу подвенечного платья мадам Юг. — Люси. — Красивое имя. Люси. Люси. Имя крутится у меня в голове. Оно кажется мне подходящим, оно ей идет. Люси Юг. Дама с исписанными календарями. Люси и Поль Юг. — Сколько ей здесь лет? — Двадцать девять. Они довольно поздно встретились и в том же году поженились. Отпив глоток кофе, Жюли продолжает: — Мама была портнихой, работала у тетушки Поля, которая держала магазин тканей в Клермон-Ферране. Они несколько раз встречались в магазине. Мама всегда говорила, что ей понравился папин взгляд — удивительно добрый… И немного меланхоличный. — Как плакучая ива? Жюли улыбается. — Вот именно. Снова глотнув кофе, она переворачивает страницу, и мы видим выходящих из церкви новобрачных, они держатся прямо и немного чопорно. — Папе всегда нравилось, что мама такая спокойная и что она способна часами колдовать над своими тканями. Она так усердно трудилась… — А после свадьбы она бросила работу? — Нет-нет! Она всю жизнь шила шторы, покрывала на кровати и платья. Поставила свою машинку на чердаке и работала дома. Раз в неделю ездила в город, отвозила в лавки свои творения. И возвращалась с чеком. Жюли снова переворачивает страницу. Люси и Поль, держась за руки, стоят рядом с красивым старинным автомобилем, это все еще день свадьбы. — Видишь ее платье? — спрашивает Жюли. — Она сама его сшила. Я поднимаю брови в знак восхищения. — Она перестала шить после папиной смерти. И тогда занялась садоводством. Еще одна страница. Уже не свадьба. Мы видим Люси и Поля перед домом, тем самым, где сегодня сидим. У Люси скромная прическа, у Поля пиджак с подплечниками. — Они поселились здесь после свадьбы, почти на шесть лет. А потом, когда маме наконец удалось забеременеть — а это было трудно, долго не получалось, они решили перебраться поближе к городу и найти что-нибудь попросторнее. — И уехали? — Продали дом и сняли виллу в десяти километрах от Клермона. Мама там так и не прижилась. Всю жизнь ждала возвращения сюда. — Они предполагали сюда вернуться? — Папа пообещал это маме: на старости лет будем жить здесь. Я ловлю каждое слово Жюли. Она рассказывает историю моего дома. Моего дома и тех, кто в нем жил. — И они его выкупили? — Погоди, это было не так просто! — И что же? — Папа вышел на пенсию весной, а летом связался с владельцами дома. Но те не хотели его продавать. Им здесь было хорошо. На следующих фотографиях я вижу младенца в белой пеленке. Лысого, с полузакрытыми глазами. Жюли. А в моем доме взрослая Жюли, из плоти и крови, продолжает свой рассказ. — Папа был в отчаянии. Мама очень расстроилась. Представляешь? Всю жизнь ждали, что вернутся в свой дом, и в конце концов приходится от этого отказаться. Я киваю, захваченная историей ее родителей. — Папе оставалось только одно: предложить цену еще выше, чтобы убедить владельцев расстаться с домом. Скажем честно: это был не самый лучший дом… Вид красивый, но здание обветшало, и места было маловато. Владельцы поняли, что им повезло, и покинули дом, выручив за него куда больше, чем могли рассчитывать. Она переворачивает страницу альбома, но я не смотрю на фотографии, я глаз не свожу с Жюли, а та с улыбкой заканчивает: — Вот так и вышло, что они снова оказались здесь через тридцать лет после того, как пообещали друг другу сюда вернуться. Я мелкими глотками допиваю кофе. Чудесная история. Понятно, почему Жюли захотела сохранить этот дом и почему ее так трогает то, что дом ожил. Мы продолжаем листать альбом. Первые годы совместной жизни Поля и Люси, первые шаги Жюли в этом мире. Похоже, это была дружная пара и счастливая семья. — Второго ребенка они так и не дождались. Сначала не получалось, а потом возраст был уже не тот. Но я думаю, что для них это не имело значения, даже после того, как я уехала. Им было достаточно друг друга. Она закрывает альбом, и лицо у нее делается таким печальным, каким я его еще не видела. — Папа умер всего через год после того, как они сюда вернулись. Проклятая пневмония. Мама, наверное, никогда бы от этого не оправилась, если бы не жила в своем обожаемом доме. Ей удалось выкарабкаться. Благодаря ее саду. В кухне снова становится тихо. Жюли размешивает остаток кофе на дне чашки. Я с нежностью смотрю на альбом. Мне кажется, теперь, когда я знаю историю любви, жившей под кровом моего дома, я полюбила его еще больше. Вспоминаю младенца с фотографии и смотрю на сидящую рядом со мной Жюли в натуральную величину. Молодая, улыбчивая, энергичная, жизнерадостная, и так счастлива от того, что может поговорить о родителях… И я задумываюсь — а мы с Бенжаменом оставили бы такой же прекрасный след на земле, если бы все обернулось по-другому, если бы Бенжамен и Манон продолжали жить? Мне хочется думать, что да. Конечно, да.

На могилу Бенжамена этим стылым февральским утром меня привела цепочка стремительно принятых решений. На кладбище никого. Сегодня воскресенье, но еще идет месса, и прихожане сейчас сидят на холодных и жестких церковных скамьях, молитвенно сложив руки. Я одна среди рядов могил. Одна с несколькими зловещего вида воронами. Холодно, я держу в замерзших руках букет морозника. Нежные цветы с бледно-розовыми лепестками в ярко-фиолетовую крапинку. — Привет, Бен. Ну вот, первые слова сказаны. Самые трудные. — Видишь, я хотела тебя удивить. Не турецкие гвоздики, и вообще не гвоздики. В цветочном магазине мне советовали анютины глазки, они хорошо переносят холод, но мне понравились эти. Морозник, вот как они называются. Но я уверена, что ты и раньше это знал. Знал, да? Никогда не понимала, почему люди обращаются к умершим, стоя перед холодным шершавым камнем слишком резких геометрических очертаний. Почему не разговаривают с ними мысленно, где угодно и когда угодно? До сих пор я именно так и делала. Избегала кладбища, холодного камня, разговаривала с Бенжаменом мысленно у себя в саду или в гостиной, в общем, где придется. И вот я наконец, как все, несмотря на холод, пришла встретиться с ним в реальности, ну или почти. Стою в зимний воскресный день перед его надгробным камнем с увядшими цветами и несколькими табличками. На одной написано: Моему брату. Это от Янна. Летящая голубка со стебельком ландыша в клюве. Черная табличка с белым рисунком. Мне она не очень нравится. И этот ритуал (посещение кладбища) не кажется особенно приятным. Мне холодно, и ноги уже устали от того, что я стою на гравии, выпрямившись, перед этим белым камнем. Так зачем я сюда пришла? Кладу букет на камень, между двух некрасивых, безликих табличек, и пытаюсь восстановить в памяти события, которые сегодня утром меня сюда привели. Началось все с Кассандры, которая твердила, что они только меня и ждут, что я могу приехать поездом, они встретят меня на вокзале. — Аманда, она так быстро меняется. Будешь слишком долго тянуть, у нее все зубы прорежутся и она начнет ходить. Конечно, мне хотелось приехать, и Кассандра это знала. Проблема была в том, чтобы отправиться в такой далекий путь, выбраться из своего кокона, войти в дверь дома Люзенов, в комнату Бенжамена, в гостиную, где мы год назад сообщили всем о моей беременности. Кассандра присылала мне фотографии Мэй. Малышку было не узнать. Теперь глаза у нее были широко открытые и темно-синие. Пушок постепенно сменился настоящими волосами, черными и густыми. А потом и Янн подключился: — Аманда, ты нужна Кассандре. Я нужна Кассандре? В самом деле? Мне не верилось, но Янн продолжал более серьезным тоном: — Ее сестры далеко. Они почти не видятся. Мне кажется, ей требуется женская поддержка. Чтобы кто-то был рядом… Ей надо утвердиться как матери. Чушь какая-то. Я была уверена, что Янн сам ни одному слову из этого не верит, а еще хуже, что он подготовил эту речь вместе с Ришаром. Подстроили ловушку, чтобы заманить меня сюда, к ним. А потом у меня дозрела капуста. Неделю назад. Кочан за кочаном. Жюли была в командировке в Гренобле. Она не могла за ними приехать. С кем же мне тогда поделиться? Кому отдать? Гордость своим первым урожаем не шла ни в какое сравнение с желанием угостить других. Я прекрасно понимаю, что это смешно. Чтобы оказаться у могилы Бенжамена, мне понадобились три кочана капусты. Три кочана капусты и племянница. — Приезжай в воскресенье, — сказала Кассандра. — Янн будет дома, и Анна с Ришаром тоже. Мы встретим тебя на вокзале. И речи не могло быть о том, чтобы ехать поездом. С машиной я могла сохранить свободу передвижения, могла уехать, если мне станет слишком тяжело, могла даже в последний момент передумать и остаться дома или развернуться и двинуться обратно, уже добравшись до Лиона. С чего бы я стала так поступать? Я выехала с запасом в два с половиной часа, точно зная, что дороги свободны, и у меня с собой, в багажнике, была музыкальная подвеска, которую я собственноручно смастерила и покрасила в розовый цвет. Никаких вилок, никаких острых предметов, ничего такого, чем Мэй могла бы пораниться. Только деревянные палочки, самые красивые, какие я только нашла, подкрашенные ярко-розовым. Мэй сможет перебирать их своими крохотными ручками и блаженно улыбаться, слушая, как они постукивают одна о другую. Ришар и Анна собирались пойти к мессе, и Кассандра просила меня приехать не раньше половины первого, но я припарковалась перед их домом в самом начале одиннадцатого. Что делать? Пойти на могилу Бенжамена. Со дня похорон прошло восемь месяцев — давно пора, правда ведь? — Не знаю, может, я сама себе расставила ловушку, — говорю я безмолвному надгробному камню. — От своего подсознания можно ждать чего угодно, правда? Как бы там ни было, у меня оставалось два с лишним часа, вполне можно пешком дойти до кладбища. По дороге я зашла в цветочную лавку. «Вам для чего, сударыня?» — спросил продавец. — Знаешь, я понятия не имела, что в двадцать первом веке к женщинам все еще так обращаются — «сударыня». Я уверена, что он улыбнулся бы. Во всяком случае я, стоя в одиночестве перед его могилой, улыбаюсь. «Это для моего мужа. Какой-нибудь красивый букет. Он любит гвоздики, но на этот раз мне хотелось бы его удивить». — А когда я попросила что-нибудь, что выдержит холод и мороз, он удивился: «Это на могилу?» Пришлось мне признаться, что да. Зачем мне было ему врать? Но знаешь, мне стало веселее от того, что это было как раньше, когда ты еще был здесь, и я покупала тебе цветы. На пустынном кладбище тянутся секунды. Из церкви доносятся звуки органа. — Знаешь, твои родители сейчас там… Да, тебя бы это рассмешило. Они снова стали ходить к мессе. Это отчасти из-за тебя… Они говорят, это помогает им выдержать горе, находить смысл. Но не очень-то смейся, знаешь, им тяжело, и потом, я тоже делаю всякие глупости, чтобы расцветить свою жизнь. Мой дом напоминает хибару безумной старухи, жаждущей внимания. Ой, Бен, а еще у меня теперь есть кот! Это уж точно как у безумной старухи, да? Мне уже не таким странным кажется обращаться к белому камню. Думаю, я сама себя заслушалась, мне это начинает нравиться. Я тихонько смеюсь, прикрывая рот рукой. — Господи, Бен, я еще и садоводством занялась, делаю яблочное пюре и пеку татены, отливаю ароматизированные свечи… Так что, как видишь, ходить в церковь в конечном счете не так уж глупо… Вдалеке старик в черном пальто и серой фетровой шляпе открывает калитку кладбища. Я инстинктивно понижаю голос, хотя старик не может меня оттуда услышать. — На самом деле я не то чтобы собиралась тебя навещать. Я приехала посмотреть на Мэй. Твою племянницу. Ты так и не узнал, что у тебя будет племянница… Делаю паузу, будто хочу дать ему время усвоить информацию. — Ей исполнился месяц. И она так быстро растет… Я уже видела ее на фотографиях, и знаешь, она показалась мне такой большой, с ума сойти. Она такая большая и крепкая по сравнению с Манон. Ты-то не видел Манон. Знаешь, это сильно действовало, она была такая крохотная… Весила всего-то кило двести, и глаза были будто заклеенные. Мэй совсем другая. Настоящий младенец. Ее точно можно взять на руки, не боясь поломать. Я поправляю ремешок сумки на плече, смотрю на старика, который остановился перед украшенной цветами могилой. — Мне не терпится посмотреть на Янна с ребенком. Ты же знаешь, он иногда бывает таким неуклюжим… Я уверена, что перед тем, как взять ее на руки, он надевает резиновые перчатки, чтобы ее не поцарапать. Во всяком случае ты именно так сказал бы, чтобы рассмешить меня и позлить его. Ты — другое дело, все считали, что ты отлично управишься с Манон. Достаточно было поглядеть на тебя с твоими ребятами. Они, конечно, постарше, но у тебя этого было не отнять, с детьми ты был в своей стихии. Все говорили, что ты станешь прекрасным отцом. Именно так и сказала твоя мама, когда узнала о моей беременности. У нее глаза были на мокром месте, а ты над ней подшучивал, похлопывая по спине и называя бабулей. И ей даже в голову не приходило тебя одернуть, не до того было, а ты ее дразнил, чтобы не краснеть от ее похвал и чтобы не слишком растрогаться. Да, я это видела. Ришар тоже видел. Мы тебя раскусили, Бен… Знаешь, скоро уже год. Не знаю, быстро или медленно прошло время. Иногда мне кажется, будто прошло много лет, но это потому, что твоя авария выбросила меня в другой мир. Я сменила пространство и время, и даже галактику. А иногда мне кажется, будто это было совсем недавно, так недавно, что я все еще могу почувствовать, как Манон толкается ножкой у меня в животе. Я глубоко вздыхаю, глядя в пустоту. Хорошо, оказывается, вот так говорить с ним. Не понимаю, почему я раньше этого не делала. — Знаешь, Бен, к счастью, есть они, все четверо… Твои родители, твой брат, Кассандра… Ты не представляешь, как они меня поддерживают… Я не жалею о том, что мы с тобой поженились, ни за что на свете не отказалась бы от этого. Конечно, для Манон было важно, чтобы у нас троих была одна фамилия, но это важно и теперь, когда тебя уже нет… Благодаря этому я тоже Люзен. Улыбаюсь сквозь слезы. — И теперь этого никто у меня не отнимет. Вскоре я ухожу от белого камня, оставив на нем букет морозника. Месса вот-вот закончится, а мне не хочется встречаться с прихожанами, и еще того меньше — с Анной или Ришаром. Мне хочется пройтись одной, оставить зазор между кладбищем и домом Люзенов. Не знаю, скоро ли я приду сюда снова, но что точно — сегодня с утра мне полегчало, я намного лучше себя чувствую. Меня с порога встречают запах жаркого с тимьяном из духовки и Кассандра со сдувшимся животом. Ее чудесные синие глаза светятся радостью. — Аманда, я боялась, что ты передумаешь! Свежая, отдохнувшая. Как такое возможно с новорожденным? Выглядит повзрослевшей, словно с Рождества лет десять прошло, плечи расправились, и так гордо держит голову. Это все материнство? — Входи скорее. Янн взял на себя готовку. Малышка все утро требовала грудь! Она говорит это, застегивая верхнюю пуговицу своей фисташковой блузки. Красивая, стала еще красивее с этой огромной грудью, ослепительно счастливая. — Аманда, клади пальто сюда. Кладу пальто на диван, а подарочный пакет с музыкальной подвеской — на стол. Протягиваю Кассандре букет розовых лилий. Я зашла за ним в цветочную лавку, возвращаясь с кладбища. Продавец, похоже, удивился, увидев меня во второй раз за утро, уже без морозника. — Значит, ему понравилось? — робко улыбнувшись, спросил он. Я слишком громко рассмеялась, радуясь его шутке. — Да, понравилось. А теперь мне нужны веселые и нежные цветы. По случаю рождения ребенка. — И прибавила, хотя он ни о чем не спрашивал: — Моей племянницы. Он с удовольствием составил для меня букет из лилий — нежно-розовых, ярко-розовых и цвета фуксии. — Анна с Ришаром еще не вернулись. Наверное, после мессы пошли на кладбище. Скоро появятся. Идем, идем, я тебе ее покажу. Она ведет меня наверх, в бывшую комнату Янна, теперь это их комната. — Вы окончательно перебрались сюда? — спрашиваю я, поднимаясь по лестнице. — Не окончательно. Во время моей беременности так было проще, сама знаешь, Анны не было, Ришар оставался здесь совсем один. Когда родилась Мэй, мы хотели вернуться к себе, но Анна уговорила побыть еще немножко. Ей намного лучше от того, что внучка живет с ней… Киваю, показывая, что это мне понятно. — Побудем здесь, пока ей не исполнится два месяца, — говорит она. — Анна успеет подготовиться, а мы — отдохнуть. Здесь легче, всегда есть кто-то на подхвате. Наверху нас встречает Янн, все еще в халате и пижаме. — Привет, Аманда. — Ты так и не переоделся? — возмущается Кассандра. — А который час? — Час, когда мы принимаем гостью. — Привет, Янн. Он целует меня, обрадованный тем, что можно переключиться. — Ты все-таки поехала на машине? — Да. И воспользовалась этим, чтобы сходить на кладбище. Никто на эту тему не высказывается. Через несколько секунд Янн кивает на закрытую дверь и шепчет: — Она спит. Можешь зайти на нее посмотреть, только не буди, Кассандра тебе этого не простит… Кассандра берет меня за руку и тащит в комнату. Там темно, жалюзи опущены, но несколько солнечных лучей, пробравшись сквозь щели, позволяют нам разглядеть детскую кроватку Манон, ставшую кроваткой Мэй, и спящую в ней малышку. Она лежит на спине, животик мерно приподнимается в такт ее дыханию. Сжатые кулачки она держит у личика. Так безмятежно спит… Легко, медленно дышит, веки подрагивают от младенческих снов. Что снится младенцам? Кассандра смотрит на меня полными любви глазами, ждет, что я скажу. Я улыбаюсь ей. К Мэй притронуться не решаюсь, боюсь ее разбудить. Только смотрю на нее, склонившись над кроваткой. — Ангельское личико, правда? Да, Кассандра, конечно, у нее ангельское личико. Кто посмеет возразить? — Потом подержишь ее на руках, — шепчет она и показывает мне на дверь — пусть ангелочек Мэй поспит спокойно. Мы спускаемся в гостиную, и тут как раз возвращаются Анна и Ришар. Разрумянившиеся от холода, еще в пальто, они встречают меня с распростертыми объятиями, явно рады видеть у себя дома. — Это твой букет морозника? — спрашивает Ришар, сдвинув брови. — Да, мой. — Говорила я тебе! — восклицает Анна. — Он мог быть только от нее! Цветы совсем свежие. Утренние. — Очень красивые, — говорит Ришар. — Правда очень красивые. Ты была там во время мессы? — Да. Они снимают пальто, переобуваются в тапочки и рассказывают нам про нового священника, он приехал из Парижа и теперь будет служить воскресную мессу. — Он служил в Нотр-Дам! Можешь себе представить? Нет, не могу, но киваю. Снова появляется Янн, на этот раз в джинсах, рубашке поло и мокасинах. Безупречный прикид идеального зятя, съязвил бы Бенжамен. — Садитесь! — распоряжается Анна, хлопнув в ладоши. — Ришар сейчас подаст аперитивы. Аманда, садись в кресло главы семейства… Она указывает мне на кресло Ришара, тяжеловесное и удобное. Похоже, я сегодня — почетная гостья. Сидим в гостиной с бокалами мартини, портвейна и сладкого белого вина. Кассандра пристроилась на краешке дивана, будто приготовилась вскочить, как только ребенок заплачет. Ришар выглядит немного утомленным, поблекшим. — Все хорошо? — осмеливаюсь тихонько спросить я, пока Янн и Анна обсуждают ремонтные работы на улице: он считает, что все закончится к следующей пятнице, она — что к субботе. — Все в порядке. Я чувствую, что Ришару не хочется отвечать на вопросы. — Кажется, я какой-то вирус подхватил. Ничего серьезного. — Ты был у врача? — Нет. Незачем. Правда незачем. Анне лучше. Я даже замечаю, что она снова стала краситься. — Аманда, как там твой кот? — спрашивает Кассандра. — Отлично. Набрал уже три кило. — Три? В самом деле? — В самом деле. — Это все, наверное, утренняя овсянка. — Очень может быть. Тут к нашему разговору присоединяются Янн и Анна. — А как там твой сад? — Сейчас кое-что покажу… Иду за сумкой в прихожую, они провожают меня взглядом. Достаю из сумки капусту, которую я им привезла. Лучший кочан из трех. Он выпал из пластикового пакета, в который я его завернула, и в сумку просыпалось немного земли. — Вот это да! — восклицает Кассандра. — Что это у… — начинает Анна и не договаривает. — Капуста? — робко предполагает Янн. Я киваю и протягиваю им свою капусту. Они с бесконечными предосторожностями передают друг другу кочан. Кассандра смотрит на него, будто никогда в жизни такого не видела и глазам своим не верит, Анна — с растроганной улыбкой, наверное, он напоминает ей овощи, которые она выращивала у своего дома в горах. Мужчины держатся более стойко. — И много у тебя таких? — интересуется Янн. — Нет, это только самое начало. Еще я сняла урожай салата. С остальным придется потерпеть. Салатный цикорий не выжил, не выдержал морозов. Репа вырастет не раньше начала весны, а чеснок проклюнется в июне. — О-о-о…  — тянет Кассандра, должно быть, она все еще задается вопросом, как мне удалось совершить такой подвиг, вырастить эту кучу листьев. — Замечательно, — говорит Анна. Они возвращают мне капусту, но я качаю головой. — Это вам. И мою капусту кладут на стол рядом с букетом розовых лилий и красным пакетом, в котором лежит музыкальная подвеска. Мы не спеша потягиваем аперитив, грызем орешки. Я расспрашиваю, как у кого дела. Я не ошиблась, Анне и впрямь лучше. После зимних каникул она вернулась на работу в школу, на полную ставку. Дети относятся к ней очень чутко и ведут себя спокойно, наверное, узнали обо всем от директрисы. По совету психолога она перестала принимать антидепрессанты. Лучше стала спать. Сейчас она старается полностью сосредоточиться на подготовке к поездке с классом на море в июне. — Всему свое время. Шажочек за шажочком, так говорит мой психолог. Значит, Анна движется вперед ради поездки к морю. А остальные? Янн — ради Мэй и Кассандры. Счастье не приходит в одиночку, его назначили на новый проект, но голова у него занята не тем… — Видела бы ты всех этих макак у меня на работе в их стеклянных клетках, и их дурацкие улыбочки, когда я ухожу домой в пять. Эй, Люзен, сваливаешь пораньше? Эти придурки так развлекаются. — Но он все равно уходит, — с гордостью прибавляет Кассандра. Да, Янн каждый день уходит с работы в пять, на два часа раньше обычного, чтобы сменить Кассандру. Купает Мэй, читает горы книг на тему отцовства, готовит ужин. Он изменился. Не одну меня ошеломляет перемена, я вижу, с какой гордостью на него смотрит Анна. Кассандра могла бы ничего не говорить, я и без того догадалась бы… Она счастлива, ее так и распирает от счастья. Она нисколько не скучает без своей работы, ей весело целые дни проводить с крохотным существом, которому только и требуется, что ее грудь и постоянный физический контакт. Вот уж чего Кассандра никак не ожидала. А что дальше? Она об этом уже подумывает. Хочет перебраться в деревню, завести частную практику. Иметь возможность самой строить расписание, оставлять себе достаточно времени, чтобы растить Мэй. — В деревню? А куда? — Не знаю… Куда-нибудь недалеко от Лиона. Может, куда-нибудь в Эне. Янн идет выключать духовку, сделав нам знак садиться за стол. Я с некоторым трудом выбираюсь из своего кресла. Голова кругом от всего, что я услышала. Ну вот, думаю я, ну вот… Сейчас февраль, после несчастного случая прошло восемь месяцев, и жизнь в конце концов вернулась в свою колею. Анна выкарабкалась, вернулась на работу, снова начала краситься, нянчит внучку. Кассандра расцветает в роли матери, Янн поневоле занял место старшего и стал самым большим источником гордости для матери. Жизнь идет дальше, несмотря на горе, несмотря на ощущение, что ничто и никогда уже не будет таким, как прежде, что мир остановился. Но не у меня… Я осталась вдали от всего, от шума, от суеты, от обычного человеческого существования. Я осталась в своем доме, таращусь на нелепые цели у меня на стене и на мою ярко разукрашенную иву. Это не назовешь нормальной жизнью, это другая жизнь, которую я стараюсь смастерить, подгоняя под себя, под свои неуверенные шаги и оставляя в ней место для двоих, которых больше нет со мной. А Ришар? Для него жизнь продолжается или нет? Он промолчал, и я не уверена, что он нас слушал… За столом, само собой, заговорили о Мэй — могло ли быть иначе? О ее сжатых во сне кулачках. О самой первой младенческой улыбке. Мне трудно. Я чувствую себя отделенной от всех. А как же Бенжамен? Прошли времена, когда мы только о нем и говорили. Это эгоизм. Мне трудно сглотнуть, в горле комок. А потом сверху доносится крик. Кассандра перехватывает мой взгляд, берет меня за руку. — Пойдем. Ни о чем не спрашивая, она навязывает мне своего теплого младенца, сует к груди, в мои неумелые руки. Сажусь на кровать Кассандры и Янна, стараясь не уронить Мэй. — Вот так. Поддерживай головку. Отлично. Ты все отлично делаешь. Кассандра мне улыбается. А я молчу, я не способна произнести ни слова, сокрушенная всей этой неистовой, как цунами, любовью. — Она ищет твою грудь. — Я знаю. Надо… Ты должна ее забрать. Мне надо прийти в себя. Манон. Тяжесть крохотного безжизненного тела. Мэй, прелестный ангелочек, барахтается у меня на руках. Сердце всмятку. Мне надо глотнуть воздуха. — Потом я снова тебе ее дам, — говорит Кассандра. Она забирает у меня Мэй. Я растревожена, меня шатает. Кассандра снова улыбается, расстегивает блузку, выпрастывает из лифчика круглую, налитую грудь и привычно предлагает ее Мэй. Малышка принимается сосать, а она, продолжая улыбаться, ласково кладет руку на ее головку. — Это больно? Я заставила себя хоть что-то сказать, чтобы нарушить молчание, чтобы меня перестало трясти. Смотрю на тонкий луч света, пробравшийся сквозь жалюзи. На супружескую кровать, на краю которой мы примостились. На светящийся зеленым радиобудильник на тумбочке Янна. Слушаю отголоски разговоров внизу. Слушаю, как Мэй причмокивает и тихонько урчит от счастья. Понимаю, что делю с ними обеими момент близости, и не знаю, что сказать. — О чем ты думаешь? Вопрос Кассандры застает меня врасплох. Я глуповато пожимаю плечами. — Ни о чем. — Ты думаешь про Манон? У меня уходит несколько секунд на то, чтобы справиться с собой и ответить. — Нет… Не сейчас. Кассандра осторожно поворачивает головку Мэй, чтобы той удобнее было сосать, и мягко продолжает: — Знаешь, я часто о ней думаю. И снова мне требуется некоторое время на то, чтобы сглотнуть, продышаться, откликнуться. — Правда? — Да. У них была бы разница в пять месяцев. Росли бы вместе. Мы так планировали. Мне не хочется отвечать. Лучше бы Кассандре не заговаривать об этом. А теперь я слегка разозлилась. На жизнь, на них, на план, по которому ничего не пошло, как было предусмотрено, на всех. — Я уверена, что Манон была бы более разумной. Мы бы вас с Беном терпеть не могли, потому что у вас был бы идеальный ребенок. Хорошенькая беленькая девочка, послушная и хорошо воспитанная, и все бы ею любовались. Губы у меня сами собой кривятся в ухмылке. — Ну и дурища же ты… Кассандра улыбается, глаза у нее блестят. — Спорю, в детстве ты была паинькой… — Угадала. — Мне кажется, Манон была бы такой же. — А вдруг она пошла бы в Бена? Кассандра призадумалась. — Неустрашимая сорвиголова? — Ага. — Ну… Тогда нам всем четверым досталось бы. Но мне кажется, она была бы похожа на тебя. Я думаю, что ребенок ощущает все эмоции матери во время беременности… Что ему передается что-то от ее личности. — И? — И ты всегда была образцом спокойствия. Я никогда не видела такой безмятежной и умиротворенной беременной женщины, как ты. — Я ничего не боялась… Я была полна доверия. — А я была настоящей фурией. Я впадала в чудовищную ярость из-за трех крошек на ковре и изводила Янна по телефону, если он на минуту задерживался. — Это все гормоны… — Гормоны и моя склонность говорить, не подумав. Вот увидишь, Мэй будет с приветом! — У тебя и беременность была неспокойная… Бенжамен… Анны не было дома… Тебе пришлось нелегко. — Нет, — решительно перебивает Кассандра. — Нелегко было тебе. Не нам. Мы не имеем никакого права жаловаться. Я не знаю, что сказать, и потому молчу, а Кассандра прибавляет: — Для нас эта беременность была самым лучшим, что могло случиться, даже в этой ситуации. Мэй спасла Янна. И отчасти Анну. Я смотрю, как она отнимает малышку Мэй от груди, возвращает лифчик на место и одной рукой застегивает блузку. — Это никогда не вернет нам Бена, но это напомнило нам, что жизнь не только забирает, она и дает. С этими словами Кассандра кладет Мэй мне на руки, и я замираю, думая о словах Кассандры, и о словах Жюли, и об овощах в моем саду, и о компосте, который гниет, чтобы накормить мою землю. Если бы пшеничное зерно не было непостоянным, оно не могло бы превратиться в росток пшеницы, а если бы росток пшеницы не был непостоянным, он не мог бы дать колоса, который мы едим. Крохотное тельце тяжелеет, набухает сном. Пальчики Мэй смыкаются на тонкой серебряной цепочке, которую Бен подарил мне в первую годовщину встречи. Тонкий луч солнца пропадает. Наверное, слабеет свет за окном. Через несколько часов станет темно. Голоса на первом этаже кажутся очень далекими. Может быть, там говорят совсем тихо. Мэй засыпает, ее ангельское личико совершенно безмятежно. На обратном пути я думаю про серого кота, наверное, он ждет меня в своем кресле. Совсем стемнело. Меня слепят фары машин. Я думаю про могилу Бенжамена — я возвращалась на кладбище, перед тем как уехать, чтобы рассказать ему о моей встрече с Мэй, о «музыке ветра», которую Кассандра повесила над кроваткой, о пироге с инжиром, который испекла Анна, о том, что Ришар выглядит усталым, но не захотел ничего мне рассказать. — Постараюсь скоро приехать снова, — пообещала я на прощание. Ветер поднимается, когда я съезжаю с окружной дороги, и усиливается по мере того, как я удаляюсь от шоссе, от фонарей, от машин и приближаюсь к деревне. Включаю радио, чтобы послушать новости. В регионе Овернь — Рона — Альпы штормовое предупреждение, возможны снегопады. Я думаю о своих садовых укрытиях и о лентах на иве. Эта мысль возвращает меня к моему старому дому, к серому креслу, к кухне, где пахнет кофе, к моей спальне с видом на сосны. И тогда я чувствую, что я уже далеко от дома Люзенов, от этого солнечного воскресенья, от телячьего жаркого, от Мэй… Чувствую, что далеко, но не забываю, что пообещала Бенжамену приезжать на его могилу, чтобы поговорить с ним. — Привет, старичок! Серый кот идет мне навстречу по темному коридору. Похоже, он очень рад меня видеть! Он мурлычет, трется о мои ноги, жалобно мяукает, выпрашивая ласку. — Ты хорошо себя вел? Не снимая пальто, вхожу в кухню. Оглядываю свою скромную обстановку: старый деревянный стол, четыре стула, раковину с забытой утром немытой чашкой, два больших кочана капусты на решетке, листок бумаги со словом Чествовать на стене. За окном грозно завывает ветер. Я так рада, что вернулась домой. Меня не было всего один день, впервые с тех пор, как я переехала сюда, и я скучала по своему дому. Вечером я засыпаю в чудесном настроении. Мой первый разговор с Бенжаменом, моя встреча с Мэй, мой дом и мой кот, к которым я вернулась. Кое-как подлатанное счастье, но все же счастье.

После этого я стала ждать весну. Безумно. Отчаянно. Метель пронеслась по нашим краям и засыпала все снегом. Слой сантиметров десять лежит на моем саду, моих укрытиях, моих овощах, которые изо всех сил стараются выжить. Снег в этом трудном конце февраля лишает меня единственного занятия, которое мне действительно по душе: навещать Бенжамена на кладбище. Я ему это пообещала. Мне это необходимо. Несколько событий едва не загасили огонек, с недавних пор горевший у меня в груди, прежде всего — мамин звонок. — Привет, дорогая, это я. Я приеду на второй неделе марта, чтобы побыть с тобой. Меня поразило, что это не было вопросом, и, поскольку я в ужасе молчала, она прибавила, виртуозно меня добивая: — Я уже взяла билет на самолет. С удовольствием посмотрю на твой дом. Потом — снег, который не таял. Мне не терпелось снова излить душу на его могиле. Рассказать про серого кота, который принес мне под дверь мышку-полевку, и про книги, про наши книги, которые Ришар забрал из нашей квартиры, а Анна, когда я была у них в прошлое воскресенье, отдала мне. Рассказать про вкус запеканки из моей капусты, и про то, что погода здесь воспринимается совсем по-другому, и про мой сон прошлой ночью, такой реальный… Он был здесь, совсем рядом, в моем старом доме, лежал рядом со мной в постели, положив руку мне на живот, туда, где шрам. Меня внезапно разбудил оргазм. Неистовый, грубый, мучительный. Я плакала в постели, потрясенная тем, что ему довольно было появиться в моем сне, чтобы я это испытала. Плакала, оскорбленная тем, что еще способна кончить. Я думала — когда его не стало, все угасло… Все должно было угаснуть. Как могло мое тело сохранить хотя бы малейшее стремление к жизни? Я злилась на себя за это. Злилась на свою все еще пульсирующую щелку и на бестактное сердце, которое не унималось, не зная, что с ним случилось. Все это казалось мне каким-то бредом. А потом я захотела рассказать Бенжамену, но снег еще не сошел… И, наконец, с меня слетел бразильский браслет. Они у нас были одинаковые, он носил свой на запястье, я свой — на щиколотке. Два года он держался. И слетел сегодня, когда я снимала пижамные штаны. Я посмотрела на красно-коричневый браслет на полу спальни и подумала: решительно все сыплется. Всю вторую половину дня я приходила в себя. Мне показалось, только что распалось то последнее, что еще связывало меня с Бенжаменом. Дойдя до этого места в своих размышлениях, я посмотрела в окно. И улыбнулась. Она была там, верная себе, такая же прекрасная, как в прошлый раз, круглая, полная, озаряющая пейзаж серебристым светом. — А вот и ты… Она являлась мне всякий раз, когда я чувствовала себя совершенно потерянной. Я попыталась вспомнить… Что я делала в прошлый раз, когда она на меня светила? Чествовала плакучую иву. Зажгла свечи, воздавала почести, благодарила, создавала красивое и священное. Я нарисовала связь между моим миром и миром моих умерших. И тогда я поняла. Если бы в моем налобном фонарике не сели батарейки, я, наверное, сразу вышла бы из дома. Но без фонаря в лесу было слишком темно. Лучше было подождать до завтра. И я уснула, зажав в кулаке бразильский браслет. Сегодня утром я стою на пороге своего дома, тепло одетая, в руках у меня пластиковый пакет, полный всякого хлама. Несмотря на снег, я выполню подсказанную луной миссию… Я храбро обхожу дом. Кот идти со мной не пожелал. Этот бездельник еще спит. Под толстым слоем снега тропинку, ведущую от задней стены дома в лес, найти оказалось труднее, чем я думала. Боясь заблудиться, начинаю равномерно бросать пробки, кольца для салфеток и прочие бесполезные штучки из моего пакета. Внимательно оглядываю сосны вокруг. Мне надо выбрать одну. Ту, что станет для меня священной. В моем представлении в стволе у сосны-избранницы должно быть дупло, куда я смогу засунуть браслет и обручальное кольцо. Сомневаюсь, что эта сосна существует, но упорно ищу. Ухожу все дальше от дома, блуждаю… В пакете ничего не осталось, но я счастлива: да, сосны с сейфом для сокровищ существуют, доказательство у меня перед глазами. Поначалу я стою неподвижно и смиренно, чуть ссутулившись. Сосна выглядит внушительно, особенно когда она — избранница. Эта сосна высокая, и сильная, и величественная, само собой. Но больше всего меня завораживает поверхность ее шероховатого ствола, чешуйки, безупречно соединяющиеся между собой, словно дышат сами по себе, складываясь в чудесную монохромную живопись. Каждая из них мне кажется чудом творения, они так тонко прорисованы… Пупсик, ты увлеклась. Я сдвигаю брови. Бен, не преувеличивай… Ты сам говорил, что я полюблю природу… И слышу его насмешливый голос: Не забывай о том, что ты сама сочиняешь мои реплики. Я — всего-навсего внутренний голос свихнувшейся блондиночки. — Ну хорошо. Мне приходится заговорить вслух, чтобы положить конец моим бредням и перейти к делу. Слегка подпрыгнув, дотягиваюсь до края. Оп! Бразильский браслет провалился. Надежно спрятан внутри ствола. Несколько секунд медлю, не решаясь снять обручальное кольцо. Сердце сжимается, но и кольцу место внутри священной сосны. Я изгибаюсь, шумно дышу, подпрыгиваю — и вот кольцо в свой черед проваливается. Достаю из пакета баночку с розовой краской, оставшейся от музыкальной подвески, которую я смастерила для Мэй. Я не хочу докучать моей сосне, но мне же надо ее пометить, чтобы узнать, когда снова к ней приду… Одну-единственную маленькую чешуйку. Сидя на корточках в заснеженном лесу, старательно крашу кору розовым. Не вылезать за края. Распрямляюсь и не могу не залюбоваться результатом: для неискушенного глаза сосна выглядит вполне обычной, но тот, кто знает, что надо взглянуть на основание ствола, заметит розовое пятнышко. Сейчас мое святилище выглядит довольно скромно, но это только начало. Потом я украшу его цветами, расставлю свечи, а может, и подарки буду приносить… Возвращаюсь домой по оставленным на земле меткам. Я их не подбираю. Пока нет. Со временем я научусь находить это место с закрытыми глазами, но пока метки мне необходимы. Я уже сгрызла ногти на больших пальцах и взялась за кожу вокруг. Ожидание мамы на вокзале на меня всегда так действует. Я застыла в зале рядом с табло прибытия поездов. Мне не хватило смелости и изобретательности, я не смогла избежать ее приезда. Надо было найти какую-нибудь особенную отговорку… И потом, билеты были уже куплены. Я смирилась. Как бы там ни было, весна идет, и работы в саду хватает, а мама не станет путаться у меня под ногами. Она терпеть не может землю, земляных червей и всяких слизняков. Да, сад пробудился, как только сошел снег… Репу я убрала в конце февраля. Десяток репок. Жюли еще не вернулась из командировки, так что я для себя одной пекла пироги, готовила запеканки и полные сковородки карамелизованной репы, а потом забивала всем этим холодильник. Теперь я отлично усвоила один из уроков мадам Юг. Совет был записан в самом низу страницы, и я его проглядела: Не надо сажать все сразу, тогда овощи будут круглый год, а не так— то густо, то пусто. Я научилась на своих ошибках и в следующий раз буду умнее. В зале раздается голос: поезд из Лиона прибывает на второй путь. Я встаю и поправляю на плече ремешок сумки. Пора идти. Она загорела — это первое, что я отмечаю, увидев, как она идет ко мне и катит за собой чемодан. Кожа, с каждым разом все более морщинистая, слегка посмуглела. Мама явно наслаждается приятным бездельем. На ней элегантный черный костюм и черные лодочки. Светлые волосы подрезаны на уровне подбородка. У нее всегда были модные стрижки, и сейчас она укоротила свое каре. Пытаюсь изобразить улыбку. Боюсь, не очень убедительно. Стучат каблуки. Нос щекочет аромат ее «Шанели номер пять» — и вот она уже бросается ко мне, ее руки смыкаются вокруг моего негнущегося торса. — Привет, дорогая! Рада тебя видеть! Хорошо выглядишь! Я постаралась, готовясь ее встретить, я же знаю, какая она… Уложила отросшие ниже лопаток светлые волосы, тронула румянами щеки — оттого и выгляжу хорошо. Надела черные брюки — из тех, что носила на работу, строгие и приличные, розовый пуловер с круглым вырезом и туфли на каблуках. Туфли на каблуках… Мне трудно поверить, что я в них ходила еще несколько месяцев назад. Сегодня они мне жмут и кажутся нелепыми. Похоже, я окончательно перешла на резиновые сапоги… Чувствую себя как на маскараде, но такой ценой я сумею убедить ее, что я счастлива, — чтобы моя недобросовестная мать как можно быстрее уехала с сознанием добросовестно исполненного долга. — Хорошо долетела? — Я так устала! Ты себе не представляешь, такой долгий перелет! Но ты-то не потащилась бы в такую даль. Я проглатываю горький ответ. Я-то не сбежала за несколько тысяч километров… Показываю, где выход, и вежливо спрашиваю: — Помочь тебе с чемоданом? Моя мать встретила мужчину. Это ошеломляющее признание она сделала по пути к моему дому. Меня, всю жизнь знавшую ее холостячкой, которая превозносит свою независимость и войну полов, такая новость поразила. Я сказала бы — насмешила, если бы могла засмеяться, но я не могла. — Он на пенсии. — Вот как? Зная мою мать, я бы ставила на человека моложе нее. Может быть, моего ровесника. Меня бы это не шокировало. — Да. Он передал управление своей гостиницей с рестораном сыну. Очаровательный юноша. — Не сомневаюсь. — До чего же ты цинична. — А что я такого сказала? Она несколько секунд дулась, отвернувшись к окну, потом заговорила снова. — Поначалу я предлагала ему, что буду работать на ресепшн в его отеле, но видела бы ты его, он такой джентльмен… Кристина, об этом и речи быть не может! Она смеется. «Надо же, столько лет проповедовала независимость, а теперь живет на содержании», — думаю я. — Как его зовут? Не так уж мне интересно знать его имя, но, если это помешает ей расспрашивать меня… — Даниель, но все называют его Дан. — И давно это у вас? — Скоро год. Я хотела рассказать тебе раньше, но ты всегда так торопилась повесить трубку. Несу в дом ее чемодан. К приезду мамы я купила новехонькую раскладную кушетку, обивка — стопроцентный полиэстер, сине-зеленого цвета. На складе только такие и оставались. Не очень гармонирует с розовато-оранжевыми обоями, темной деревянной кухонной мебелью и серым креслом, но она позволит мне удобно устроиться подальше от мамы. — Я уступаю тебе свою спальню. Тебе будет спокойно, кот останется в гостиной. —Кот?— скорее истерический вопль, чем удивленное восклицание. — Какой еще кот? — Я завела кота. — Не может быть. — Может. Я тебя с ним познакомлю. Я ликую, внешне сохраняя олимпийское спокойствие. — Но от кошек столько грязи! Они блохастые! У них микробы! — Вот потому я тебе и уступаю спальню. Там чистая постель. Мы будем держать дверь закрытой, и он не войдет. Ей от этого не легче, она озирается кругом, словно готовится улепетывать, как только он покажется. — Он трусишка, к тебе не полезет. Она ставит чемодан у кровати, обходит комнату, останавливается у окна, явно потрясенная. Отсюда открывается вид на окрестные холмы, бесконечно тянущиеся сосны. — Поверить не могу, что ты поселилась здесь. — Аутентичное место, правда? Должна признаться, ее растерянность меня забавляет. — Затерянное в глуши. — Здесь тихо. И потом, ты еще ничего не видела, у меня теперь есть сад. Я иду разуваться, чтобы не слышать, как она поперхнется. — Ты идешь? Показать тебе остальное? Что могу сказать точно — ей здесь неуютно. Она идет вдоль стен как канатоходец, стараясь ни к чему не притрагиваться. — Мне это напоминает дом твоих бабушки и дедушки, — говорит она, когда мы входим в кухню. — Тебе там не нравилось? — Время было другое… Я предлагаю ей сесть, ставлю перед ней чашку. — Тебе чай? Кофе? — Кофе. — Хорошо. А какой дом у Дана? Я задала правильный вопрос. Она улыбается. — Он заказывал проект архитектору, это очень современный дом с громадной террасой, оттуда выходишь прямо к бассейну. Знаешь, там бассейн просто необходим. Вот она и завелась. Я уже не слушаю, но знаю, что она трещит в упоении. Мы пьем кофе. Кот где-то скрывается. Я уверена, что он терпеть не может «Шанель номер пять». Я узнаю, что Даниелю шестьдесят восемь, но больше шестидесяти ему не дашь, что жена обобрала его при разводе, но он отлично справляется благодаря своему отелю, что его сын — мой ровесник. Тут, я чувствую, что-то наклевывается, но делаю вид, будто не понимаю намеков. — Как проходит твой траур? Вопрос следует непосредственно за упоминанием о сыне Даниеля. Логично. Думаю, мама намеревается переориентировать меня на Реюньон. — Как проходит мой траур? — циничным тоном переспрашиваю я. — Да, я… Как ты справляешься? — Ты хочешь знать, как я себя чувствую? — Да. Хорошо ли ты себя чувствуешь, есть ли у тебя новые планы… Она почти не смущается. Хочет знать, возвращаюсь ли я на работу, собираюсь ли знакомиться с другими мужчинами. — Да, планов у меня полно… — Правда? — Конечно. Взять хотя бы мой сад… С ума сойти, сколько времени он требует! Мне скоро надо будет сажать латук, цикорий, свеклу, лук, порей. Да и яблони — не надо слишком затягивать с обрезкой. И еще я попытаюсь выполоть сорняки, чтобы расчистить участок и заготовить компост. Наверное, придется стричь лужайку. И еще я хочу сделать садовую мебель из палет. Жюли может для меня их добыть. Это дочка прежней владелицы. Мы с ней довольно часто перезваниваемся. Ей очень нравится сюда приезжать. Мама ошарашена. Приятно смотреть, как она меняется в лице. Ей хватает такта молча кивнуть. Я, улыбаясь, допиваю кофе. Предлагаю показать ей сад, и, когда мы идем мимо укрытий для овощей, она решается задать вопрос, от которого слишком долго удерживалась: — А что с работой? Когда ты думаешь туда вернуться? Пожимаю плечами. Понятия не имею. Я не в силах снова стать частью этого алчного, равнодушного и безликого общества. Человеческим, теплым, полным смысла его делали Бенжамен, наша общая надежда создать счастливую семью, наша четверка — с Кассандрой и Янном, ребята из ДМК, застолья у Люзенов… Мне здесь хорошо. Так я маме и говорю. Я не говорю ей, что это не просто дом, что я создала для себя отдельный мир, в этом мире есть яркие ленты на деревьях, свечи в полнолуние, священная сосна и радостные погребальные обряды. Я не говорю ей, что здесь все мои действия насыщены смыслом: ритуалы для моих умерших и жизнь, которой я помогаю зародиться в моем саду, как тысячелетиями делали люди до меня. — Все же тебе когда-нибудь понадобится заработок. — Я знаю. Она нагоняет на меня тоску. Я не хочу об этом думать. Не сейчас. — Ты же знаешь, я в отпуске за свой счет и могу вернуться в мэрию в любой момент. — Лучше с этим не тянуть. Про тебя могут забыть… Я переключаюсь на серого кота, тенью скользящего среди сосен.

На следующий день совместная жизнь с мамой худо-бедно налаживается. Я знаю, что она любит поспать подольше, и утром пользуюсь этим, чтобы спокойно позавтракать с котом на коленях, глядя в окно. Не спеша пью кофе, потом иду работать в саду. Копать, выпалывать сорняки, опрыскивать землю водой с солью и уксусом. Готовить ее к новым посадкам. Вернувшись в дом посмотреть на часы, застаю маму на пороге спальни — волосы спутаны, глаза заспанные. — Встаешь? — Да. Уже поздно? — Почти одиннадцать. Похоже, она удивилась. — Давно я так хорошо не спала. — Я же тебе говорила, что здесь тихо и спокойно! Показываю ей кофеварку, замороженный хлеб, тостер, джем. — Будь как дома. Мне надо закончить пару-тройку мелких дел, это самое большее на полчаса. И убегаю, как школьница, прогуливающая уроки. Несусь в своих резиновых сапогах и старом свитере Бена по тропинке позади дома, той, что ведет в лес. Пробки и другие вешки исчезли, теперь я знаю дорогу наизусть. Разве что розовая чешуйка мне еще нужна, чтобы высмотреть мою сосну среди ей подобных. Мое святилище выглядит уже не так скромно. Там есть перевитая плющом гирлянда из сосновых шишек, которую я сделала своими руками, и маленькая табуретка, которая стояла под раковиной, я не понимала, куда ее приспособить. А потом положила на нее тонкую синюю подушку и теперь могу сидеть лицом к сосне. Еще между двумя толстыми корнями лежит почти разложившаяся, изъеденная червями мышка, но как я могла отказаться от подношения серого кота Бенжамену? — Привет, Бен. Устраиваюсь на своей табуреточке, складываю руки на коленях. Я все так же счастлива, когда прихожу сюда. — Так вот… Приехала мама, как я тебе и говорила… Ну и ладно. Пока все неплохо. Я сдерживаюсь. Она, думаю, тоже. Уживаемся без особо неприятных замечаний. Улыбаюсь стволу и особенно розовой чешуйке. — Теперь мне надо будет что-то придумывать, чтобы приходить с тобой повидаться. Найти отговорку, суметь улизнуть. И речи не может быть о том, чтобы я рассказала ей, чем здесь занимаюсь! Она в конце концов сдаст меня в психушку! Мы вместе смеемся, во всяком случае так я себе представляю. — Знаешь, год назад я сама бы подумала, что это шутка… Но что говорить, все мы сильно изменились. А знаешь, что она еще учудила? Моя мама обзавелась женихом! Его зовут Даниель. Или нет, она настаивает, чтобы его называли Дан. Рассказать тебе? Священная сосна нужна еще и для этого, чтобы можно было беззлобно посмеяться над мамой. — Что тебе приготовить? — Не знаю… — У меня есть мускатная тыква. Можно сделать запеканку. — Давай. Я прекрасно вижу, что маме здесь уже наскучило, хотя она приехала только вчера. Ни телевизора, ни радио, есть всего несколько книг, она уже начала их листать. — Если тебе скучно, можешь помочь мне в саду. Она не отвечает, но я умею читать по ее лицу. К счастью, приготовление запеканки из мускатной тыквы занимает нас часа на полтора. Обедаем поздно. Мама вежливо расспрашивает про мой сад, а я делаю вид, будто не замечаю, что единственная ее цель при этом — заполнить паузы в разговоре. — У тебя есть соседи? — Наверное, но довольно далеко. Внизу. — Ты с ними ни разу не встречалась? — Нет. — Тебе не слишком тяжело совсем одной? — Да нет. Мы убираем со стола, и я говорю ей, что мне надо во второй половине дня заглянуть к зеленщику. Она отвечает, что останется здесь, посидит на солнышке, чтобы ее загар не поблек. Мы сохраняем дистанцию — вот и хорошо. К вечеру жить вместе становится труднее. Молча ужинаем, тщетно отыскивая тему для разговора, которая не подняла бы волн, затем устраиваемся с чаем в сером кресле и на сине-зеленой кушетке. Теперь непременно надо придумать, что сказать или сделать. Обычно я, устав копаться в земле, засыпаю рано. Но сегодня вечером она сидит здесь, нервно качает ногой, и тут я вспоминаю про оставленную Микой колоду карт. — Хочешь сыграть в корсиканскую битву? — Что это за игра? — Очень простая, сейчас объясню. Убедившись, что реакции у меня быстрее, чем у мамы, и что я наголову разбиваю ее всякий раз, как надо ударить по кучке карт, я хмелею от восторга. Не такой уж неприятный получается вечер… Я думала, она здесь не задержится, найдет предлог сбежать на свой остров из дома в глуши, где только и есть что несколько книг, которые можно полистать, и блохастый кот, но вот уже четыре дня прошло, а она все еще здесь. Она спит по позднего утра. Я блаженствую с чашкой кофе и серым котом, тихонько благодарю небо за то, что оно такое голубое, машу рукой иве Поля, которая при каждом дуновении ветерка устраивает нам радугу, и планирую свое утро в саду. Разрыхлить землю на грядке, оставшейся от мертворожденного салатного цикория, она пригодится для порея. Посеять цикорий. Полить цветы и землянику. Срезать несколько одуванчиков — мне хочется сплести ярко-желтый венок для моей священной сосны, она на мой вкус еще недостаточно яркая. Все утро провожу вне дома, на свежем воздухе, даже если ветер холодный, даже если идет дождь. По-прежнему перед тем, как вернуться домой, хожу в лес поговорить с Бенжаменом. Это мой отдых. Для обеда мы всегда выбираем блюда, которые долго и сложно готовить, это позволяет нам чем-то заняться вместе — у нас ведь так мало общего. Так что мы стряпаем что-нибудь под соусом, оставляя это часами томиться на огне. Обсуждаем еду, выпиваем по стаканчику-другому вина, время от времени приподнимая крышку и притворяясь, будто нам не терпится попробовать. Какой приятный способ скучать вдвоем. Кажется, мне начинает это нравиться. Для того чтобы обедать снаружи, еще слишком прохладно, и мы едим в доме, а потом неспешно пьем кофе на крыльце, в это время залитом солнцем. Засиживаемся далеко за полдень. Как-то раз я выбираюсь в хозяйственный за секатором, лесенкой и полным руководством безупречного садовника (я рассчитываю продвинуться в этом деле намного дальше), и мама едет со мной, в другой раз мы вместе отправляемся в супермаркет, и мама затаскивает меня в парикмахерскую. — Тебе надо подрезать кончики и оживить все остальное. И мы оживляем мои волосы. Каждый вечер наскоро ужинаем, потом совершенствуемся в корсиканской битве. Ни конфликтов, ни ссор. — Ты еще видишься с его семьей? Этот вопрос во время ужина задан очень некстати. — С семьей Бенжамена? — Да. Люзены и моя мама так и не подружились. Ладят — не более того. — Да, недавно с ними виделась. Жена его брата, Янна, родила в конце января. — Вот как? — Девочку. Я чувствую, что мама растеряна. Она перестает жевать. Не печаль ли я вижу в ее глазах? Похоже на то. — Знаешь, — говорит она через несколько секунд, — если уж так случилось, значит, так и должно было случиться. Мне доводилось слышать и более утешительные слова, но буду довольствоваться этим. Она старается. Как может. Сегодня днем она поговорила по телефону с Даниелем. Закрылась в ванной, и я слышала, как она там хихикала. Вышла разрумянившаяся, с блестящими глазами, как девчонка. И я подумала, что мы с ней отчасти поменялись ролями. Я — старушка, живущая со своим котом и ради своего сада, она — беззаботная влюбленная женщина. На этот раз она перехватывает меня, когда я только-только вернулась от своей сосны. — Где ты была? — Нигде. Кота искала. Мне показалось, он ушел в лес. — Он в гостиной. — Правда? Я убедительно вру, а может, она думает о другом. — Ты меня искала? — спрашиваю я, замечая ее возбуждение. — Да… Тут какая-то дама. Она говорит, вы знакомы. Мы обходим дом. Перед ним блестит на солнце синяя машина. Рядом с ней — Жюли Юг в красном. — Сюрприз! Я вернулась из командировки! Я знакомлю их, чувствуя, что мама слегка растеряна. — Жюли, это моя мама, Кристина. Кристина, это Жюли. Они обмениваются несмелым рукопожатием, потом, в конце концов, целуются. — Я приехала взглянуть на огород и повидаться с начинающей садовницей! — говорит Жюли. — Ты как раз вовремя. — А что? — Мне надо обрезать яблони, но я никогда этим не занималась… — У тебя есть секатор? — Да. Только что купила. — Тогда сейчас покажу, как это делается! — обещает она и прибавляет, кивнув на машину: — Я привезла говядину с морковкой на обед. Там должно хватить на троих. Видя, что мы уходим за дом, к яблоням, мама предлагает: — Может быть, я разогрею обед, пока вы работаете в саду? — Отличная мысль, — одобряет Жюли. — Он на пассажирском сиденье. Я, стоя на своей новой стремянке, занимаюсь верхними ветками, Жюли, на своих каблуках, — нижними. Она показывает мне, какие ветки обрезать, перемежая указания болтовней. — Я не знала, что твоя мама приехала. — Она вроде тебя, заранее не предупреждает… — Не в бровь, а в глаз! Нет, не эту, повыше. — Как правило, она оказывает мне эту честь раз в год — живет далеко. — Где? — На Реюньоне. — Тебе не трудно жить так далеко от нее? — Нет. Так лучше. Благодаря этому мы не ссоримся. А эту? — Эту немного укороти. Из-за чего вы ссоритесь? — Взаимное непонимание. — Ага… — Мы — диаметрально противоположные женщины, не понимающие, как одна могла выйти из утробы другой. Жюли улыбается и нечаянно отпускает ветку — прямо мне в лицо. — Прости, прости! Еда разогрета. Стол красиво накрыт. Мама коротает время, листая роман. Завидев нас, она тут же вскакивает. — Все готово! Обед оказывается не таким скучным, как предполагалось. Жюли и моя мама лицом к лицу — на это стоит посмотреть. Две красивые женщины, одна другой элегантнее, одной в этой чужой обстановке не по себе, другая чувствует себя как рыба в воде, говорит о Люси, о Поле, о кормушке для птиц, о воскресных обедах под плакучей ивой. Мама кажется притихшей и оробевшей. Сказать, что мне грустно от того, что она завтра уезжает, было бы преувеличением. Я буду рада снова остаться в одиночестве, как хорошо, что мне больше не придется о ней заботиться, стараться вовлечь ее в свои занятия, чтобы не скучала. И еще я вернусь в свою спальню. И снова стану распоряжаться своим временем — а это очень ценно. И все же я и в самом деле, возможно, почувствую некоторую пустоту. И некоторую растерянность. — Бен, я не могу остаться надолго. У нас сегодня особенный ужин, она последний день здесь. И непременно хочет приготовить колбасное рагу по-реюньонски. Кажется, Дан выдающийся специалист по этому блюду! Что ты насмехаешься, это низко… Ну ладно… Это я насмехаюсь, но я уверена, что ты не отстаешь! Некоторое время смотрю, как копошатся черви в останках несчастной мышки. — Кстати о родителях, Бен, мне надо позвонить твоим. Давно не виделись… И мне не понравилось, как в прошлый раз выглядел твой папа. Надо бы позвонить сегодня вечером. Я это сделаю перед тем, как вернусь домой. А то потом на меня как нападут ароматы колбасного рагу — и кто знает, может, это мощный афродизиак… Тогда понятно, почему мама так млеет от Дана шестидесяти восьми лет… Звоню чуть позже, на обратном пути. К телефону подходит Анна. Где-то рядом во все горло орет Блошка. — Я не вовремя? — Нет, что ты, — отвечает Анна. — Мэй не в настроении, только и всего. — Я просто хотела узнать, что у вас слышно… Я узнаю, что Янн сегодня вечером повел Кассандру в кино, а с ребенком сидит Анна и что она наконец нашла место для своей «зеленой школы» в июне: досуговый центр в рыбацкой деревушке неподалеку от Марселя. — Четыре спальни, в каждой по пятнадцать кроватей. Игровая площадка. Столовая. Им там будет хорошо. Она находит маленькие радости в своей профессии учительницы. Это трогательно. — Ой, я же тебе не сказала! Мы с Кассандрой разобьем за домом мини-огородик. Для начала — помидорный куст на лето. Янн поможет нам копать. Это чудесно. Но я чувствую, что она уклоняется от расспросов о Ришаре, и потому иду напролом: — Как себя чувствует Ришар? В прошлый раз мне показалось, что он выглядел усталым… Пауза, которая следует за этим, подтверждает то, что я предчувствовала: Анна старается замять этот разговор. — У него небольшая депрессия. — Небольшая депрессия? Снова пауза. Анна мнется. — Одним словом, депрессия. Он на таблетках. Ему дали больничный на две недели. — Вот как? Это серьезнее, чем я думала. У меня сжимается сердце. — Он отвлекся на работе, — понизив голос, продолжает Анна. — И чуть не отрезал себе руку. Так спокойнее. — Что произошло? Это последствия? — Да. Врач именно так и сказал. Последствия. В эту минуту я проклинаю себя за то, что не подумала об этом раньше. Ришар — кремень, который поддерживает жену, бьющуюся в судорогах у искалеченного тела старшего сына, а сразу после этого сжимает мою руку в родовой палате и говорит, что я должна быть сильной, хотя уже понял, что Манон не выживет. Ришар занимается домом, пока Анна лечится, поддерживает Кассандру во время ее беременности, ободряет надломленного трауром Янна, которому вскоре предстоит стать отцом, и при этом никогда не забывает мне позвонить и убедиться, что я держусь. Все постепенно пришли в себя. Ришар смог выдохнуть, и тут на него навалилось горе. Как мы этого не предусмотрели? Несколько секунд сокрушенно слушаю, как Анна заверяет меня, что он от этого оправится, что он сильный. Глупо, но я чувствую себя виноватой. — Он мог бы приехать сюда, немного отдохнуть… Я говорю это робко, сдавленным голосом. — Аманда, это было бы просто прекрасно, но он взял с меня обещание, что я ничего тебе не скажу про его депрессию. Ты же знаешь, он не хочет, чтобы о нем беспокоились… Меня это не удивляет. Прощаюсь с Анной расстроенная, не могу отделаться от чувства вины. Мама совсем в другом настроении, скорее легкомысленном. И платье у нее легкое не по сезону. Помешивает свое колбасное рагу, попивая красное вино. Рада, наверное, что скоро увидит своего Даниеля. — Пожелала спокойной ночи своим овощам? Она надо мной посмеивается, но беззлобно. Это с Даниелем она до такой степени изменилась. Все эти десять дней она присмиревшая, невозможно это отрицать. — Да. И одеяла подоткнула. — Перекурим? От этого предложения я на несколько секунд теряю дар речи. — Мне казалось, ты бросила курить… — Покуриваю по праздникам. Сегодня, значит, у нас праздник… Ну что ж… — Пойдем? Рагу будет готово через несколько минут. — Хорошо. Не слишком охотно выхожу следом за ней на крыльцо. Она садится, вытягивает длинные загорелые ноги навстречу мартовской прохладе. Я в своих потертых джинсах следую ее примеру. — Во сколько тебе завтра надо быть на вокзале? — В восемь. Поезд уходит в четверть девятого. — Понятно. Смотрю, как она прикуривает, глубоко затягивается, потом предлагает сигарету мне. Не знаю, почему я ее беру, мне никогда не нравился вкус табака. Но сегодня вечером мне не хочется спорить. Так что я беру сигарету, прикуриваю и затягиваюсь. — На этот раз все прошло хорошо. Сдерживаю горькую улыбку. Да, на этот раз не придется просить Анну отвезти ее на вокзал. Какое-то время мы сидим молча. Солнце опускается за сосны. Я думаю о том, как мне посчастливилось оказаться здесь, насколько приятнее делает это место мою повседневную жизнь. — Знаешь, если тебе так уж здесь нравится, ты могла бы просто работать отсюда. — Работать отсюда? — Удаленно. Так теперь делают. Опять она про работу. — Мне по работе надо было приезжать в Лион. Я организовывала мероприятия. — Ты можешь поменять работу. — Да? И чем же мне заняться? Я слегка повышаю голос. Она пожимает плечами, выдыхает клуб дыма. — Не знаю. Какая разница. Главное — зарабатывать. Его наследства надолго не хватит. Он не был богачом. — Я знаю. Мне просто требуется время. От такого по щелчку не оправишься. — Дорогая моя, прошло уже девять месяцев. Чего тебе теперь-то еще надо? Я задыхаюсь от дыма и от возмущения. Зачем я курю? Зачем говорю с ней об этом? — Не знаю. Доброжелательности? Эмпатии? — И сразу громкие слова… — Собственно, в чем проблема? Я не прошу у тебя денег. И ни у кого не прошу! И тут я ляпаю, не подумав: — Не я живу за счет богатого пенсионера! Кто ты такая, чтобы судить? Я вскакиваю. Никотин не для меня. Я от него становлюсь слишком раздражительной. — Дорогая моя, не надо все портить! Мы так хорошо провели вместе эту неделю. — Все идет как нельзя лучше, когда каждая из нас занимается своей жизнью. — Я о тебе беспокоюсь, только и всего. — Ну так не надо обо мне беспокоиться. Мне давно не было так хорошо. Она похлопывает по каменной ступеньке крыльца, чтобы я снова села рядом с ней. Я подчиняюсь. Не ради нее, а чтобы не разругаться под конец. Нам остается провести вместе всего несколько часов. — Иногда мне бывает трудно понять ход твоих мыслей. Но если тебе лучше в одиночестве и бездействии… — Я не всегда одна и уж точно не бездельничаю. — Ты не понимаешь… — Понимаю. Ты думаешь, что среди незнакомых людей не так одиноко и что дело должно приносить доход. Она тушит сигарету о камень, ерошит свои светлые волосы. — Все, чего я хочу, это чтобы тебе было хорошо. — Считай, что так и есть. — Я все еще думаю, что ты заслуживаешь большего… Предпочитаю не отвечать. Не знаю, чего большего я заслуживаю. Настоящего дома? Настоящей профессии? Нового мужа? Мне надо быстренько завести нового ребенка, чтобы не горевать о потерянном? Завлечь короля колбасного рагу? Лучше мне уйти, пока не начала говорить гадости. — Пойду посмотрю, может, уже готово… Она не успевает меня удержать. Я скрываюсь в доме с окурком в руке и бешено колотящимся сердцем. К счастью, у меня есть серый кот, который тут же пристраивается у меня на коленях. Серый кот и красное вино. Конечно, у колбасного рагу горьковатый привкус, но Кристина изо всех сил старается загладить нашу размолвку на крыльце. — Я тебе кое-что привезла… Сегодня днем она ездила в ближайший торговый центр, я дала ей машину на то время, пока занималась своими яблонями. Она уходит в спальню и возвращается с большой коробкой, завернутой в ярко-синюю бумагу. — Мне здесь ничего не нужно… Я еще не забыла, как она упрекала меня в том, что трачу тощее наследство Бенжамена. — Это тебе нужно. — Да? Не спеша разворачиваю подарок и вижу ярко-розовый портативный приемник с плеером для дисков и портом USB. — Радио? — Всем надо немного музыки, разве нет? — Да… наверное. Она гордо улыбается и прибавляет: — Это портативное радио. Ты сможешь брать его с собой в сад. Ну ладно. Пожалуй, ей неплохо удается исправлять свои промахи…

Сегодня утром, в самый разгар подготовки к пиршеству при луне, мой телефон вдруг начинает вибрировать. — Ответь, — говорит Ришар, — я справлюсь. Я иду за телефоном, оставленным в углу, и улыбаюсь. Похоже, кто-то захотел сюда вернуться? Надо помочь с лужайкой, мадам Люзен? — Ришар? — Да? — Ты ничего не имеешь против гостя на нашем сегодняшнем вечернем пиршестве? — Нет-нет, конечно, нет. Ты… ты кого-то ждешь? — Возможно… Кого-то, хорошо знавшего Бенжамена. Он сдвигает брови, но я больше ничего не говорю и переключаю внимание на экран своего телефона. Я уверена, что Ришар будет рад познакомиться с Микой. Привет, Мика. Лужайка уже подстрижена. Что скажешь насчет скучного ужина во взрослой компании? Я бы хотела познакомить тебя кое с кем. Тариф тот же, что в прошлый раз, а потом я отвезу тебя на вокзал, чтобы ты успел на поезд в двадцать два тридцать. Неуклюже добавляю смайлик и возвращаюсь к Ришару, который сражается с ножницами. — Надо будет съездить прикупить вина? — спрашивает он. — М-м… нет, не думаю… Телефон снова жужжит, прерывая наш разговор. Ок, а можно привезти подружку на ваш скучный ужин? Я поднимаю глаза на Ришара, сосредоточенного на своей скатерти, и спокойно говорю: — В конечном счете нас будет четверо. Ришар ни о чем не спрашивает, он для этого слишком хорошо воспитан. Он кивает, а я улыбаюсь. Мне кажется, я поступаю правильно. Это пиршество при свете луны представлялось мне ужином в одиночестве. Моментом единения. Чем-то священным и довольно серьезным. Но жизнь решила иначе… Ближе к вечеру я одна еду в Клермон-Ферран встречать на вокзале Мику и его подружку — Ришар непременно хотел заняться качелями. Он выбрал сосну с ветками достаточно толстыми, чтобы выдерживать вес Мэй по крайней мере до шести лет. Отыскал у меня на чердаке доску, оставшуюся от старого ставня. Теперь он ее пилит и шлифует. Солнце уже клонится к западу, но у нас есть еще не меньше двух часов дневного света. Фрукты уже разложены в красивые серебристые чаши, которые я нашла в кладовке мадам Юг, но — визит Мики и его подружки обязывает — мне пришлось добавить к моим фруктам чипсы, замороженные пиццы и бутылку кока-колы. Едва припарковавшись у стеклянных вокзальных дверей, замечаю их. Лохматого рыжего Мику, выросшего, кажется, еще сантиметров на десять, и девушку рядом с ним. Красивая брюнетка с очень светлой кожей, в черном платье с оборками. Готический стиль, довольно сдержанный. Мика обнимает ее за талию, но, увидев меня, отпускает. — Добрый вечер, мадам Люзен. — Привет, Мика. Поворачиваюсь к девушке, она робко протягивает мне руку. — Это Лола, — сообщает Мика. — Певица из нашей группы. Он с беспокойством всматривается в меня, и я улыбаюсь девушке. — Рада с тобой познакомиться, Лола. Я прекрасно помню, что Мика в прошлый раз сказал про Лолу. Она бы рада поехать, но говорит, что так не принято… Потому что она с вами не знакома. — Вам надо было мне об этом сказать. Конечно же, она могла приехать. — И еще она была немного влюблена в Бенжамена, так что… С удовольствием отмечаю, что теперь она уже не боится встречи со мной и что Мика стал ее новой любовью. — Ну, садитесь. Рюкзак можете положить в багажник. Мика спокойнее, чем в прошлый раз, более основательный, более взрослый. Это потому что сейчас он влюблен… Они оба садятся сзади, я впереди одна, как таксист. В зеркале заднего вида мне видна его рука, лежащая на колене девушки, я замечаю, как они смотрят друг на друга и заговорщически улыбаются. У меня слегка сжимается сердце. Не то чтобы я не радовалась, глядя на влюбленных. Нет, тут другое… Может быть, мое одиночество напоминает о себе. — У вас сейчас каникулы? — спрашиваю я, чтобы завязать разговор. — Нет, мадам Люзен! Зимние каникулы недавно закончились. — Вот как? — Да. Февральские. Мы уже две недели учимся. Я окончательно отстала от жизни… — Вы катались на лыжах? — Нет. Лыжи — это для буржуев. — А… Так вы оставались в Лионе? — Да. Работали над спектаклем к Празднику музыки. Знаете, что мы готовим? — Нет… — Перепеваем хиты Cranberries. Знаете их? — Да, немножко знаю. Это группа из наших времен… — Вот как? Мика, похоже, разочарован этим. Я едва удерживаюсь от смеха. Лола продолжает молчать. Наверное, все еще немножко меня стесняется. — Так, значит, ты поешь по-английски? Она слегка вздрагивает, щеки розовеют. — Я? — Да. — Ну… да… То есть пытаюсь. — Она скромничает, — решительно вмешивается Мика. — Мадам Смит говорит, что Лола сверходаренная в английском. — Мадам Смит? — Училка по английскому. Лола что-то шепчет, я более или менее разбираю: — Она не сказала одаренная, она сказала способная. Они начинают спорить. — Способная — это ни о чем. — Нет, это значит, что я бегло говорю. Но не значит, что у меня отличный английский. — Это одно и то же. — Не совсем. — А еще ты зануда. Вечно себя принижаешь. — Я себя не принижаю. — Принижаешь. А я говорю, что ты талантище. И точка. Мика переводит взгляд на дорогу, а Лола с порозовевшими щеками качает головой, притворяясь рассерженной. Я, пряча улыбку, немного прибавляю громкость радио. — А кто у вас гостит? — через несколько километров спрашивает Мика. — Хорошо, что спросил… Я бы так и забыла вам сказать. Включаю поворотник и съезжаю на проселочную дорогу. — Отец Бенжамена. — Да ну? Мика удивленно распахивает глаза. — Что он у вас делает? — Отдыхает. Он немного устал. — М-м. — И еще помогает мне кое с какими мелкими работами. И снова тишина. Мика молча качает головой. Лола не произносит ни слова. — Я подумала, что он рад будет с вами познакомиться, послушать ваши рассказы про ДМК. — Ну, этого вы наслушаетесь! Смотрю на Лолу в зеркале заднего вида, она робко кивает. — А что? — Новый воспитатель с каждым днем все отстойнее! Мы написали петицию, чтобы его уволили! Уже собрали сорок две подписи. — Да что ты! И что же он сделал? — Вы даже себе представить не можете, что он предложил хору! Лола кивает, на лице написано негодование. — Он хотел распустить хор? — Нет! Хуже! — Хуже? Не представляю… — Он хотел заставить их петь церковное! Я повторяю, все с большим трудом сдерживая веселье: — Церковное? И тут впервые в разговор вмешивается Лола. По голосу слышно, как она потрясена: — Он хочет, чтобы они спели «Аллилуйя». Мика приставляет палец к виску, изображая пистолет. Я не могу удержаться от смеха, а Лола повторяет, будто не в силах поверить: — «Аллилуйя, слава Тебе». Теперь в моих ушах звучит и смех Бенжамена. Его смех, который я так люблю, идущий откуда-то из самой глубины. Ты это слышишь, Пупсик? Разве не кощунство? И я смеюсь вместе с ним, а эти двое на заднем сиденье напускают на себя угрюмый вид. Мы, все трое, вылезаем из машины. Ришар идет нам навстречу. Он явно не ожидал увидеть меня в компании двух подростков. Здоровается, протягивает им руку. — Это Мика и его девушка Лола. Она знали Бенжамена по ДМК. Они смонтировали видео про него к Рождеству и добились, чтобы на двери музыкальной комнаты была табличка с его именем. Мика серьезно пожимает руку Ришару. Того, как мне кажется, захлестнули эмоции, он немного растерян. Мне надо было его предупредить. Рассказать заранее про табличку и про видео. Почему мне это не пришло в голову? Лола тоже здоровается и пожимает ему руку, более робко и слабо. Ришар молчит. Не знаю, то ли он на меня сердится, то ли просто взволнован. Лучше дать ему время опомниться, и я киваю остальным на дверь со словами: — Хотите отнести вещи в дом? И я вам чего-нибудь налью. Они идут за мной, но взгляд Мики задерживается на Ришаре и на веревке, оставившей на траве белесый след. — Что он делает? — Качели для Мэй. — Мэй? Это еще кто? — Моя племянница. Внучка Ришара. — Ой… Извините, а я подумал… Я отмахиваюсь от его извинений. Мы входим в большую комнату. Я оставила окна открытыми, чтобы во всем доме пахло весной. — Что будете пить? Кока-колу? Лола соглашается, но Мика подошел к открытому окну и смотрит, как Ришар протягивает веревку через отверстие в сиденье и завязывает ее надежным узлом. — А как он подвесит качели? — Влезет на лестницу и подвесит их к ветке. — Думаете, он справится один? Может, ему помочь? — Думаю, ты можешь спросить у него. Мика, довольный, соглашается и вылезает в окно — ему не терпится приняться за работу, он не может идти через весь дом. Лола ласково его бранит, но он уже снаружи. — Налить тебе кока-колы? — Да. Спасибо. Подаю ей стакан, предлагаю сесть. Когда мы снова выглядываем в окно, видим, что Мика стоит на лестнице и ловит конец веревки, которую бросает ему Ришар. — Не может усидеть на месте, — несмело замечает Лола. Показываю ей на окно. — Хочешь присоединиться к ним? Она пожимает плечами, ей явно неловко бросать меня в кухне. — А я пока накрою на стол, — прибавляю я, чтобы ее успокоить. И в подтверждение своих слов начинаю составлять тарелки в стопку на кухонном столе. Немного погодя Лола в своем черном платье уже сидит под сосной, скрестив ноги по-турецки. Срывает маргаритки и каким-то удивительным способом их сплетает до тех пор, пока у нее не получается браслет, который она надевает на запястье, — и тут же начинает плести второй. Время от времени до меня долетают ее робкие смешки, и тогда я вижу, что Мика, страшно гордый, стоя на лестнице, кого-то гротескно изображает. Но самое прекрасное в этой картине — Ришар, растерянный прораб, толком не понимающий, что он здесь делает, но все же блаженно улыбающийся. Стол накрыт, свечи расставлены, Лола закутана в мое пальто, на ней мои штаны и толстые серые носки, которые я ей дала. Мика уверяет, что ему не холодно в джинсовке, я предлагала ему теплую кофту, но он отказался. Он вытаскивает из рюкзака упаковку пива и пакетик с табаком — и я, глядя на него, снова улыбаюсь сюрпризам, которые приберегает для нас жизнь. — А может, разведем огонь? — предлагает он. — Пицца на мангале — обалденно вкусно. Лола его поддерживает. Бенжамен хихикает мне в ухо: Убери свои серебристые чаши, ты отстала от жизни. Ришар неуверенно и вопросительно смотрит на меня, и я говорю, что если кто-то за несколько минут смастерит мне мангал — я не против. — Мой папа сделал мангал из старого водонагревателя, — с самым серьезным видом заявляет Мика. Ришар спасает нас, предложив развести костер, над которым мы установим на камнях одну из моих решеток для духовки. Этого вполне достаточно, чтобы раздуть угли энтузиазма Мики. С банкой пива в руке («Хотите пива, мадам Люзен?») и сигаретой в углу рта он хлопочет, ходит взад и вперед, таскает из леса камни и ветки, а Ришар складывает их в определенном порядке. Лола, чья робость постепенно испаряется, открывает пиво и протягивает по бутылке Ришару и мне. — Нам нужна газетная бумага, чтобы подсунуть под веточки, — говорит Ришар. Я приношу из дома старые газеты. Лола раздирает страницы, я сминаю их комками. На все про все у нас уходит добрых полчаса. Завершают наше творение несколько толстых поленьев, которые Мика отыскал в лесу. Когда огонь наконец разгорается, мы с удовольствием пристраиваемся рядом и говорим, что не отказались бы выпить еще по пиву. Вот как выглядит мое пиршество: странный костер, вокруг него двое подростков, счастливый с виду мужчина шестидесяти лет и тридцатилетняя женщина, раскрасневшаяся от спиртного. Не знаю, может, я слегка захмелела, но мне трудно следить за разговором. Да и совершенно не хочется вообще-то. Мне больше нравится смотреть на луну, на огонь, на звезды, на три лица рядом. Время от времени я улавливаю какое-нибудь слово, слышу взрыв смеха и улыбаюсь. Кажется, Мика пытается объяснить Ришару, чем отличаются друг от друга типы гитар. Лола впитывает каждое слово, убирает прядь волос за ухо, облизывает губы. Мне она кажется трогательной, и я задумываюсь, замечал ли Бенжамен, что она в него влюблена. Мы раскладываем пиццы на решетке, и я про них забываю, но Ришар спасает их от верной гибели в огне. Потом мы снова пьем пиво. Мика спрашивает, нельзя ли включить музыку, и я пристраиваю свой приемник под ивой. Мике удается подключить его через порт USB к своему телефону. — Вот что мы будем петь двадцать первого. Из моего маленького приемника вырываются первые аккорды гитары, затем слышится неповторимый тембр Долорес О'Риордан, о которой кто-то сказал, что у нее был ураган в голосе. Я слушаю, закрыв глаза. Мне кажется, что Мика стучит по воображаемой ударной установке, в такт качая головой, и я вроде бы различаю, как Лола шепотом подпевает. Когда я через несколько мгновений открываю глаза, Ришар улыбается, ни на кого не глядя, Мика курит самокрутку, а Лола сидит, положив голову ему на плечо. Потом они рассказывают про нового воспитателя — его зовут Реми де ла Годийер, а они его прозвали Реми де ла Гадильер — и что нового в группе: отец Иссама разбил его гитару после того, как был вызван к директору из-за прогулов сына, Натан зазнался и больше не приходит, Тео пытается строить из себя главного… Ришар всем интересуется, задает вопросы. Я вижу, что сегодня вечером он совсем другой, так и светится. А потом неминуемо вспоминают благословенные времена. Золотой век ДМК. Когда группа еще была сплоченной, когда Бенжамен был еще с ними, когда Элия хохотала и приходила их послушать, когда репетиции в маленькой музыкальной комнате затягивались допоздна, когда Ильеса, если его «заносило», запирали в шкафу с нотами, когда Бенжи устраивал им головомойки, но всегда угощал конфетами. «Клубнички Tagada! Самые вкусные!» Ришар странно молчалив, и я знаю почему: он все запоминает, каждое слово, чтобы потом перебирать в памяти. Я иду открыть бутылку красного вина, а когда возвращаюсь, Ришар перечисляет группы его времени: Rolling Stones, Pink Floyd, Queen… Мика что-то ищет в своем телефоне, и мое маленькое радио играет нам «Another Brick in the Wall», «Bohemian Rhapsody», «Start Me Up»1… — Да… И правда неплохо. Костер гаснет. Мика смотрит на часы и резко вскакивает. — Мадам Люзен, мы не успеем на поезд! Уже десять минут одиннадцатого! Наверное, если бы не Ришар, мы бы ни за что не добрались до вокзала вовремя. У Мики и Лолы не больше трех минут на то, чтобы купить билеты, но, похоже, это нимало их не тревожит. — Все путем, мадам Люзен, не волнуйтесь. Я протягиваю Мике обещанную купюру, но он решительно мотает головой. — В следующий раз позовите меня стричь газон. У вас плохо получается. — Вот как? — Я такого не ожидала. — Да. Я, представьте, заметил… Трава очень неровная. Лучше зовите меня. Приберегите бумажку для следующего раза. Я хотела было ответить, но что — толком не знаю, да и Мика не оставляет мне на это времени. Стрелка больших вокзальных часов только что сдвинулась еще на минуту, они в конце концов опоздают на поезд. — Спасибо за ужин и за то, что отвезли нас. До скорого, мадам Люзен. До скорого, месье Люзен. Они кивают Ришару за рулем. Я едва успеваю почувствовать прикосновение их щек к моим — и вот они уже убегают, держась за руки, скрываются за стеклянными дверями. Дом, когда мы через полчаса в него возвращаемся, кажется мне таким пустым. Угли потухли. Ива, садовая мебель, мой портативный приемник, пивные бутылки, грязные тарелки — все это освещено лишь серебристым светом луны. Ришар почти неслышно проскальзывает в дом. Я начинаю убирать со стола, рассеянно улыбаясь. Я не собиралась этого делать, но в конце концов разделила пиршество полнолуния с другими — не только с Ришаром, но и с Микой и Лолой, хотя они об этом и не знали. Составляю тарелки и думаю, что это чествование отличалось от прежних. Я была не одинока, а оно не было таким уж торжественным. Но мне после него намного лучше. Думаю, что, возможно, настало время переключиться на новую цель… Прикрепить на стену новый белый лист. И что на нем написать? Я не знаю. Позволяю мыслям блуждать. Делиться с другими? Открыться? Чему? Миру? Новому? Другим? Вздрагиваю, услышав шаги Ришара — он возвращается из дома. — Надеюсь, ты не забыла? Теперь, когда мы остались вдвоем, его голос снова звучит серьезно. У него в руках что-то есть, и он протягивает это мне. Поначалу в слабом лунном свете я различаю только какую-то темную лиану. Потом мне удается разглядеть очертания скульптуры. Ее удлиненную форму. Ее изгибы. Две змеи, которые на самом деле не змеи, обвиваются одна вокруг другой, растворяются одна в другой, а их человеческие головы сливаются в поцелуе. Это пара. Любовь. Союз. Ришар вкладывает скульптуру мне в руки, и я не нахожу слов. Могу только несколько раз кивнуть, чтобы выразить свою благодарность. — Уже поздно. Отнесешь ему завтра. Я снова киваю. Ришар легко касается рукой моего плеча и начинает убирать со стола, а я обращаюсь к луне, втайне благодарю ее. За Ришара. За этот вечер. За Мику и Лолу, которые любят друг друга. За деревянную скульптуру. За костер. За все прекрасное и неожиданное, что со мной случается.

Погода постепенно улучшается, весна близка. Я думаю о Ришаре. У меня все больше планов: сделать из палет садовую мебель, повесить качели для Мэй. Я собираюсь летом пригласить ее к себе. Анна заверила меня, что Янну с Кассандрой это пойдет на пользу, им не помешает немного отдохнуть, да и мне тоже. Сад теперь не дает мне ни минуты передышки: сажаю то одно, то другое, выпалываю сорняки, поливаю, убираю укрытия, ворошу компост, втыкаю вокруг растений раздавленную яичную скорлупу, чтобы прогнать слизняков, серых червей и улиток — еще один секрет мадам Юг. Снова вспоминаю про Ришара… В моей новой книге по садоводству множество подсказок для такой начинающей садовницы, как я. Например, я узнаю, что в природе земля голой не остается, это противоестественно. Книга советует исправить это, покрыв землю соломой, и я покрываю ее — вместо соломы — древесными стружками, опавшими листьями, сосновой корой, травой из газонокосилки. Я решила косить сама. Думаю, Мика больше не появится, и я его понимаю. У него есть другие занятия, куда более интересные для шестнадцатилетнего парня. С утра до вечера работаю в саду. Навещаю Бенжамена, когда есть время. Теперь я прихожу к нему не каждый день, но это не мешает мне думать о нем. И о Ришаре тоже. Как заманить его сюда? Я уверена, что несколько дней в моем старом доме вернули бы ему немного радости. Иногда я приношу к священной сосне свой приемник и включаю для Бенжамена наши любимые мелодии. В такт покачиваю ногой и головой. Птицы смотрят на меня странно. Вечером я полностью поглощена созерцанием луны. Сейчас она в первой четверти. Я подсчитала дни. До полнолуния остается восемь дней. И я, сидя в сером кресле, прикрыв глаза, представляю себе пиршество под ивой при лунном свете. Я собираюсь вытащить наружу кухонный стол, застелить его красивой белоснежной скатертью, поставить подсвечник. Конечно, будет вино. И фрукты. Я думаю, что и платье могла бы надеть белое, чтобы воздать почести ее фосфоресцирующему свету. И музыка будет. Пока не решила, что выбрать: скрипичную классику? Я очень люблю скрипку. Или, может, пианино? А почему бы не Эллу Фицджеральд? Я всегда была к ней неравнодушна… Сегодня утром, возвращаясь от священной сосны, я спотыкаюсь о толстый корень и в последний момент выставляю вперед руки. Мои колени не успевают коснуться земли. И только когда уровень адреналина падает, сердце снова начинает биться в нормальном ритме и я медленно встаю, правое запястье пронзает боль. Я пробую им подвигать. У меня это получается, боль не такая уж сильная. Вот и хорошо. А то как бы я продолжала все свои работы с вывихнутым или сломанным запястьем? И тут я расплываюсь в улыбке и хватаюсь за телефон. — Анна, привет, это Аманда. Можешь позвать Ришара? Вопросительное и опасливое молчание. — Ришара? Явно боится, что я ее выдам. — Да, хочу попросить его об услуге. Боюсь, он мне на какое-то время понадобится здесь, у меня дома. — Ой… правда? А что… что случилось? — Ничего страшного. Упала неудачно. Потянула запястье. — Досадно. Снова пауза. Она что-то заподозрила или поверила в мою историю? Хотя какая разница. — Врачу показала? — Да. Сказал, лучше его не нагружать. Но я же не могу оставить сад в таком состоянии. И потом, мне надо превратить палеты в садовую мебель. Само собой, это не срочно, но, поскольку Ришар сейчас на больничном… На этот раз она меня разоблачила. Почти слышу, как она улыбается в трубку. — Ты права. Лучше сад в таком виде не оставлять. И потом, Ришар отлично управляется с палетами и с деревом вообще. — Именно так я себе и сказала. Кажется, нас с ней это одинаково забавляет. Слышу, как Ришар издали спрашивает: — В чем дело? Ей нужна помощь? И Анна отвечает: — Сейчас я дам тебе трубку, и она сама тебе объяснит. На прощание она лукаво говорит мне: — До скорого, Аманда. И береги себя. В трубке что-то шуршит, а потом раздается на удивление звонкий и веселый голос Ришара. — Как дела, Аманда? — Хорошо. А у тебя? — Отлично. Врунишка… Кто бы его сейчас услышал — не поверил бы, что он на больничном из-за депрессии. — Что случилось? — обеспокоенно спрашивает он. Попался на крючок. У Ришара есть потребность всем помогать — это его слабое место, но в то же время главное достоинство. — Я неудачно упала и сильно потянула запястье. Врач сказал, что требуется полный покой. Проблема в том, что я много чего начала делать в саду и не только… Я знаю, что ты очень занят на работе, но подумала, что, может быть, у тебя получится приехать в какие-нибудь выходные… — Знаешь… Я сейчас в отпуске. — Правда? — Да. Так что могу приехать, не дожидаясь выходных. — Как тебе удобнее… Пауза на несколько секунд. Ришар, похоже, задумался. — Завтра днем мне надо к врачу, а вечером могу ехать. — Не торопись. Никакой срочности нет. — Тогда давай послезавтра. Я могу выехать рано утром и тогда к полудню доберусь до тебя. Тебя это устроит? — Конечно. Вполне. — Надо заехать за какими-нибудь лекарствами? Может, нужна мазь от воспаления? — У меня есть все, что надо. — Хорошо. Значит, договорились. И я поспешно прибавляю: — Возьми с собой какую-нибудь одежду, которую не жалко запачкать. У нас будет работа в саду. — Хорошо. — И электропилу, если она у тебя есть. Мне надо, чтобы ты разрезал палеты. — Я привезу свою пилу и шлифовальную машинку. — Отлично. — Что-нибудь еще? — Пижаму и зубную щетку. Возможно, за день мы не управимся. Он смеется. Мне удалось рассмешить Ришара. Я соврала и теперь должна вести себя так, чтобы он ничего не заподозрил. Прежде всего мне надо наложить убедительную повязку на правое запястье и приучить себя поменьше двигать этой рукой, как будто мне больно. Затем — палеты, я же сказала, что они у меня уже есть, значит, надо их найти. И на это у меня всего один день. К счастью, Жюли рассказала мне про завод в двадцати километрах от дома, где я смогу взять эти самые палеты. Назавтра же с утра еду туда. — Сколько вам их надо? Я слегка теряюсь. — Штук двадцать… как минимум. — Повезете на своей машине? Он усмехается, не вынимая изо рта сигареты. Он прав. — Я могу пару раз съездить туда-сюда. — Вам понадобится ездить туда-сюда не пару раз, намного больше. Я смущена, и он это чувствует. — Далеко вы живете? — Около двадцати километров отсюда. — В какую сторону? — В сторону Сейса́. Он выплевывает окурок и чешет грудь. — Тогда сделаем вот как: вы заберете с собой столько палет, сколько можно загрузить в вашу машину, а остальные я доставлю вам сегодня вечером, когда поеду домой. У меня фургон. Я живу в Сент-Урсе. Мне по пути. Даже не знаю, что сказать. Он продолжает: — Так устраивает вас это или нет? — Дело в том, что… Спасибо… Я не хотела бы вас затруднять… — Я же вам говорю, что мне по пути! — Хорошо… Спасибо. Кивнув на мою машину, он прибавляет: — Опустите сиденья, я сейчас принесу палеты. Опустив все сиденья, мы запихиваем назад четыре палеты. Несчастные четыре палеты. — Я же вам говорил. Вы со своими двадцатью палетами не управились бы. — И правда… — Пишите адрес. Он вытаскивает из кармана клочок бумаги, и я записываю. — Не раньше восьми, — предупреждает он. — Ничего страшного. Ришар изо всех сил старается показать мне, что он в отличной форме, но я вижу, что он осунулся, лицо у него усталое. Он вылезает из машины, я встречаю его, помогаю вытащить из багажника дорожную сумку. — Хорошо доехал? — Не бери, я сам отнесу, у тебя же рука. Я и забыла, что потянула запястье. А ведь у меня на руке повязка, наложенная почти профессионально. Четыре раза переделывала, чтобы добиться такого результата. — Как тебя угораздило? — Споткнулась о корень. — Легко отделалась. Могла лоб расшибить. — Руки меня спасли. Придерживаю дверь, чтобы он мог войти. Серый кот тут как тут, подстерегает гостя. — Ну вот, можешь отнести сумку в мою спальню. Ночевать будешь там. — А ты? Где ты будешь спать? — В гостиной. У меня теперь есть раскладная кушетка. Но Ришар не соглашается. — Нет, об этом не может быть и речи. Оставь кушетку мне. — Поздно. Я уже постелила тебе в спальне. Ришар не сдается. Аргументы у него двух видов: он никогда не допустит, чтобы женщина спала на диване. И никогда не допустит, чтобы женщина, у которой что-то болит, ворочалась на неудобной кушетке. Собственно, моего мнения он и не спрашивает, он уже идет в большую комнату. — Ты готовила? С больной рукой? Он принюхивается к запаху ризотто, которое подогревается на маленьком огне. Я делаю виноватое лицо — вранье обязывает. — Не можешь же ты работать голодный. Он оглядывает комнату: новую кушетку, не подходящую ко всему остальному, белый листок с надписью Чествовать на стене, сад за окном. — Красиво — все эти яркие цвета… — Да. Ты заметил… Он смотрит на дерево Поля, дерево с тысячей лент, и я вижу на его лице улыбку. Грустную, никому не предназначенную улыбку. — Будешь аперитив? У меня есть портвейн и сладкое белое вино… — Белого вина выпью с удовольствием. Только ты сядь, я сам нам налью. Я предоставляю ему действовать. Во всяком случае пока. Видно, как он рад, что может обо мне позаботиться. Ришар хлопочет у меня на кухне. Ему мало подать аперитив, он хочет накрыть на стол, помешать ризотто, полить мой фикус. — Садись. Все будет хорошо. Я не полностью парализована. Фикус я уже полила сегодня утром. Он, застеснявшись, останавливается, и я ему улыбаюсь. — Иди сюда, давай выпьем. Мне кажется, я не ошиблась. Ему надо чувствовать себя полезным, забыться за делом. Мы пьем сладкое белое вино и разговариваем, в основном про Мэй. Еще недавно она безмятежно спала и почти никогда не плакала, а теперь показывает характер. Подает голос. Кассандра говорит, что в ее возрасте была такой же, и я вспоминаю наш с ней разговор в доме Люзенов. Мы приступаем к ризотто, и Ришар принимается расспрашивать о моих планах на ближайшие дни: садовая мебель, посадки, поливка и все мелкие задачи, которые мое запястье, как он считает, помешает мне выполнить. — Я видел, что у тебя весь западный фасад зарос плющом, — прибавляет он. — Я тебя от него избавлю. — Мне нравится плющ… — Он в конце концов весь дом закроет. — Он хорошо изолирует. — Как хочешь. Я вижу, что он придумывает себе работу, и тут же отвечаю: — Я хотела бы повесить для Мэй качели на ветке какой-нибудь из сосен. Ты сможешь мне с этим помочь? — Ну конечно. — И еще я подумала… Может, перекрасим ставни? Они скучного коричневого цвета и все облупились. Что скажешь насчет зеленого? Светло-зеленого? Ришар кивает, зачерпывает еще ризотто. — Еще я хотела бы заново покрасить зонт от солнца в розовый. И сделать пугало, чтобы отгонять птиц от сада. У него загораются глаза. Думаю, он не скоро отсюда уедет. — Доедаем — и за работу! — говорит он. Я беру с собой портативный приемник. Серый кот растягивается в тени плакучей ивы. Солнце сияет. Уже по-весеннему тепло. Я качу красную тачку, куда свалены все садовые инструменты, под причитания Ришара: — Не надо, руку повредишь! Взяв пакетики с семенами, я присаживаюсь на корточки у грядки. Сегодня мы сажаем редиску. Ришар внимательно слушает мои наставления: хорошо вскопать землю, наметить длинные борозды на расстоянии тридцати сантиметров одна от другой — перед тем, как Ришар рядком разложит в них красноватые семена, я добавлю в каждую самодельное удобрение. Так что Ришар копает и старательно проводит борозды, а я тем временем готовлю натуральное удобрение из свежего компоста, кофейной гущи и яичной скорлупы. Я сыплю свою смесь, Ришар — семена. — Вот так? — Отлично. Теперь присыпь землей на сантиметр и слегка утрамбуй. Потом польем. Я так хорошо усвоила все, что написано в книге по садоводству, что мне кажется, будто я всю жизнь этим занималась. Ришар берется наполнять лейки, ходит взад и вперед между домом и огородом. — Тебе надо бы купить шланг. Разумеется, надо, только я, кажется, предпочитаю поливать по старинке, вручную, хоть это и утомительно. Я готовлю для нас чай со льдом. Ришар под тремоло Азнавура поливает остальную часть сада. — А дальше что? Чай остужается в холодильнике, а мы пока укрываем землю. Палетами и проектом садовой мебели займемся потом. — Ты знаешь, чего хочешь? Показываю ему фотографию, которую прислала Жюли. Угловой диван, собранный из отшлифованных и покрашенных в белый палет, на сиденье подушка красивого голубого цвета. Что касается стола, там работа попроще: составить одну на другую и соединить между собой три палеты, сверху положить стекло. Вижу, что на Ришара это производит впечатление, и проект, кажется, его увлекает. — Как по-твоему, могу я прямо сейчас за это взяться? — Тебе решать. — Хорошо… Схожу за пилой… Сегодня вечером мы не слишком разговорчивы. Усталость одолела нас, как только мы, приняв душ и переодевшись в чистое, сели за стол. Радио вываливает на нас новости, мы рассеянно слушаем. Ришар ест, глядя в пустоту. Когда я подаю яблочное пюре, он внезапно прерывает молчание: — А не надо ли приделать колесики к твоему садовому столу? Тебе проще будет его двигать. Я не сразу откликаюсь. Далеко убрела от своей садовой мебели. — Да… да, хорошо бы. Мы добавляем эту работу в список наших планов на завтра. После кофе я, заметив, что он совсем вымотан, уступаю ему гостиную, а сама вместе с серым котом иду к себе. Пытаюсь почитать какой-нибудь из старых романов, но не могу сосредоточиться. Наверное, сегодня вечером подцепила уныние от Ришара. Выключаю лампу у изголовья и натягиваю одеяло до подбородка. Лежа в постели, думаю про Ришара, который выглядит еще более подавленным, чем раньше. Я тоже через это прошла несколько месяцев назад, когда бродила, накачавшись снотворным, из комнаты в комнату и не открывала ставни. Но я доверяю своему дому, его покою, его чарам, ярким лентам и тихому перезвону «музыки ветра» на иве, запаху одуванчиков, которых все больше в траве. В конце концов Ришару станет легче. Как мне. Что можно сказать о его первых днях в моем доме? По-моему, итог так себе. Каждый день повторяется один и тот же ритуал: завтрак в залитой солнцем кухне, запах кофе и поджаренного хлеба. Серый кот слизывает остатки джема с наших ложечек. Наши взгляды прикованы к саду, к пляшущим на ветру лентам. Нотка спокойного счастья. Каждый день в этот момент я думаю: Ришар выздоровеет. И всегда в эти же минуты мы вспоминаем Бенжамена. Я тебе рассказывал, как заставил его остричь волосы? Он улыбается. Он говорил, что ему плевать, что он потом отрастит себе дреды и меня уже слушать не станет. После завтрака мы принимаемся за работу. Едем по хозяйственным магазинам. Покупаем болты, электродрель, обмеряем стекла, выбираем подушку для садового дивана. Грузим громадное стекло на заднее сиденье машины, приподняв крышу, привязываем веревками. Затем, на следующий день, начинаем мастерить садовую мебель. Ришар запрещает мне поднимать что бы то ни было, и я переключаюсь на покраску ставней, это занимает целый день. Я стряпаю, завариваю травяные чаи. Когда Ришар переходит к шлифовке палет, он наконец снисходит до того, чтобы согласиться на мое участие. Я держу деревяшки, он работает шлифмашинкой. Мы вместе красим палеты. После обеда непременно обходим сад. Выдрать сорняк. Пощупать землю. Если надо — полить. Там поправить листик, здесь выпрямить стебель. Похвалить все эти чудесные растения. Ришар втягивается в игру наравне со мной. С заходом солнца мы возвращаемся в дом. Как правило, с приближением вечера мы делаемся все более молчаливыми. Ришар замыкается в себе. Я думаю о священной сосне, о словах, которые мне хотелось бы прошептать Бенжамену до того, как пойду домой ужинать. Все совсем не так, как с мамой. Когда она гостила здесь, у каждой из нас было личное пространство. Ришара я боюсь оставить одного в саду даже на десять минут. Мне кажется, он забеспокоится. Он считает, что присматривает за мной, я — что присматриваю за ним. По вечерам мы не играем в карты, как с мамой. К тому времени, как мы, около половины девятого, допиваем кофе, он окончательно выдыхается, и я уверена, что он сразу после ужина ложится в постель. Наверное, он не может уснуть? Наверное, ему приходится принимать снотворное? Он часами ворочается в постели? Как бы там ни было, в гостиной тихо, и я делаю из этого вывод, что он выключает свет, как только я выхожу из комнаты. А я читаю. Перечитываю романы, которые уже прочла в прежней своей жизни, и нахожу в них другой смысл, как будто мое восприятие изменилось, как будто я уже не совсем та. Перед тем как уснуть, я смотрю на ночь за окном, на почти уже полную луну. Как я расскажу Ришару про ночное пиршество? А отказаться от этого я не могу. Я пообещала… Сегодня я заметила, что он впал в уныние раньше обычного. Уже во время обеда, который мы едим наскоро. К вечеру мы закончим садовую мебель. Нам останется только закрепить стеклянную столешницу. Мы заглатываем макароны с томатным соусом, торопясь снова приняться за работу, но я вижу, как у Ришара вытягивается лицо. — Все в порядке? Вместо ответа он улыбается, но ему не удается меня обмануть. — Отдохни сегодня после обеда. У нас много времени. Я могу закончить и одна. Вот уже два дня как я забываю перевязать запястье, но я не уверена, что Ришар это замечает. — Нет, я сам этим займусь. Больше он ничего не прибавляет. Продолжает есть. А у меня пропал аппетит. Я не знаю, что сказать. Убирая со стола, я делаю еще одну попытку: — Знаешь, рука у меня уже не болит… Если тебе хочется вернуться к Анне и остальным, я пойму. Он качает головой и так морщит лицо, что я опасаюсь, как бы он не расплакался. — Когда я тебя позвала, я не хотела тебя измучить. — Я знаю. Голос у него странно осипший, но он сдерживается. — Я думала, что тебе хорошо будет в тишине этого дома. Прости… — Мне трудно от того, что я так далеко от кладбища. — Прости. Пауза. Я пытаюсь сглотнуть. — Не надо было мне тебя сюда вытаскивать. — Нет, дело во мне. Очень глупо, но я привык ходить туда каждый день. Мне так легче. Но я там ничего такого не делаю, просто стою какое-то время. Полный идиотизм. — Нет, это вовсе не… — Меня это успокаивает. Хотя это всего лишь белый камень… Я оставляю грязную посуду в раковине. Ругаю себя. Думаю, что надо было раньше сообразить. — Пойдем, Ришар, я хочу тебе что-то показать. Он сдвигает брови, но я тяну его в сторону двери. — Я тоже делаю всякие глупости, идем-идем. На крыльце я обуваюсь в резиновые сапоги, Ришар — в старые, заляпанные грязью кроссовки. Он, с его смертельно бледным лицом, кажется очень старым. Глубокий старик. — Смотри под ноги. Там я и навернулась. Веду его за дом. Я иду быстро, наверное, слишком быстро для него. Мы углубляемся в лес. Тишина становится более плотной. Слышны только наши шаги и прерывистое дыхание. — Куда мы идем? — К священной сосне. — К священной сосне? Я ускоряю шаг. Нет никаких слов для описания этого места таким, каким я его задумала. Он сам поймет, так будет лучше. Вскоре мы подходим к сосне. — Что это? — восклицает Ришар, глядя на венки и гирлянды из засушенных цветов, маленький табурет с подушкой и сидящую у подножия сосны тряпичную куклу, мой последний личный штрих. — Вот здесь я с ним разговариваю. Он таращит глаза на сосну, потом, ничего не понимая, переводит взгляд на меня. — К этому привыкаешь. Это место более живое, чем камень. Здесь полно жизни, соков, муравьи копошатся… Он стоит перед моей сосной, слегка растерянный. Моргает. Старается все разглядеть. — Видишь дупло в стволе чуть повыше? — Да. — Я засунула туда свое обручальное кольцо и свой бразильский браслет. И получилось, как будто он там, понимаешь? Не знаю, понимает ли Ришар. Сейчас он больше похож на маленького мальчика, чем на старика. И тут я начинаю говорить не умолкая, толком не понимая зачем, разве что теперь, когда я открыла ему секрет священной сосны, мне совершенно незачем скрывать от него остальное. — Я прихожу сюда с ним поговорить. Иногда приношу радио и включаю для него музыку. Но это еще не все. Я стала чествовать ветер в деревьях, развешивая на ветках кухонные приборы, консервные банки и ракушки. Я отпраздновала рождение Мэй и моей капусты, разодрав простыни на полоски и развесив их на плакучей иве. Я по любому поводу зажигаю свечи на окне. И разговариваю с овощами, с древесной корой и даже с луной. И, кстати, знаешь что? Я теперь чествую полную луну. Я собираюсь устроить пиршество по случаю следующего полнолуния, оно будет через три дня. Пиршество при лунном свете под ивой. Я боялась заговорить с тобой об этом. Глупо, да? У нас у всех есть свои верования и свои ритуалы. Я на мгновение прерываюсь, чтобы заглянуть ему в глаза. Ришар стоит, разинув рот. — У вас с Анной есть церковь и надежда на рай. Правда? А у меня — вот это: земля, деревья, растения, которые рождаются и умирают, но потом возрождаются, у меня есть ветер, который поет и заставляет плясать яркие краски на деревьях. Я чествую жизнь во всех ее проявлениях и я верю, что Бен затаился в стволе сосны. Это совершенно бессмысленно, и в то же время в этом очень много смысла. Все, что я знаю, — насколько же мне, черт возьми, от этого легче! Ришар смеется. Я спохватываюсь: — Не надо было чертыхаться при тебе! Он продолжает смеяться. На ветку прямо над нами садится птичья пара. Две малиновки. Крохотные, кругленькие, гордые. С интересом смотрят на нас. — Если бы здесь не было тебя, я поговорила бы с ними. Ришар улыбается. Я прекрасно вижу, что он утратил дар речи, не может найти слов, и потому говорю ему: — Давай я оставлю тебя здесь? Можешь сесть на табурет, он для того и поставлен. Если боишься не найти дорогу домой, я могу на обратном пути бросать сосновые шишки. Но Ришар качает головой. — Спасибо, дорогу я, наверное, найду. Тогда я на цыпочках ухожу. Гора с плеч свалилась. Думаю, он вернется домой не скоро. Он давно не был на кладбище, ему надо наверстать упущенное. Я иду посмотреть на свои цветы: тюльпаны, гиацинты, крокусы, нарциссы. Всего через несколько недель они распустятся. А может быть, даже и через несколько дней. Пока что они закрытые и слабенькие, но краски уже угадываются. Особенно нежно-лиловый оттенок крокусов. Что мне делать со всеми этими цветами? Со всеми этими красками? Плести венки. Маленькие корзинки, я смогу опускать их в ручей, чтобы плыли по течению в честь весны. Сердце у меня пускается вскачь. Да, точно. Праздник весны. Цветочные плотики поплывут, чаруя другие глаза. Я возвращаюсь домой взволнованная. Варю суп, заглядывая в одну из записных книжек мадам Юг. Суп-пюре из брюквы. По радио поет Жак Брель. Есть два вида времени: одно ждет, другое надеется… А потом на голос Бреля накладывается голос Ришара: — Они украли твое обручальное кольцо и браслет. Я оборачиваюсь, от неожиданности едва не порезавшись, и вижу перед собой лицо Ришара — совсем не такое, какое было у него всего-то час назад. Слезы промыли ему глаза и многое унесли с собой. — Твои кольцо и браслет исчезли, — повторяет он. — Правда? — Это чета малиновок. — Откуда ты знаешь? — Как только ты ушла, они забрались в дупло. Я туда заглянул. Там больше ничего нет. Только гнездо. Наверное, я должна была разозлиться или расплакаться, огорчиться, утратив то, что теснее всего связывало меня с Бенжаменом, но я улыбаюсь. Улыбаюсь и говорю: — Я же тебе так и сказала… Это место куда более живое, чем камень. Тем же вечером мы накрываем стол в саду. Ришар сам предложил. — Зачем ждать полнолуния? — спросил он. Диван из палет готов принять наши седалища, и стеклянная столешница уже прикреплена на место. Ришар подвел туда электричество, чтобы мы видели свои тарелки, но я предупредила его: и речи не может быть об электрическом свете во время пиршества, при искусственном освещении ничего не осталось бы от священного мгновения. Мы кутаемся в пледы и старые пальто. Здесь даже за несколько дней до весны воздух все еще прохладный. — Я кое-что придумал для церемонии полнолуния, — говорит Ришар, на минутку перестав хлебать суп. — Вот как? — Я мог бы вырезать что-нибудь для священной сосны. Тотем. Какой-то предмет. Пока не знаю что. — У тебя с собой инструменты? — Я всегда вожу их с собой в багажнике. — Это было бы неплохо… — Отнесем это туда, к сосне, в ночь полнолуния. Я горячо одобряю, мне нравится эта мысль. Я так счастлива, что разделила с Ришаром тайну своих странных действий. И вдвойне счастлива от того, что он ко мне присоединится.

Мы с Ришаром могли бы вечно вот так жить вместе в старом доме. Мы из тех, кому легко ужиться друг с другом, потому что мы умеем молчать и сохранять расстояние, потому что мы зеркально отражаем друг друга. Время текло бы гладко и безболезненно. Но Ришар в конце концов уехал. Потому что Анна позвонила ему и напомнила: больничный заканчивается и в следующий понедельник его ждут на работе. Потому что ему стало лучше. Потому что Анне, Кассандре, Янну и маленькой Мэй он тоже нужен. Он взял с собой флешку, которую я несколько месяцев прятала в ящике с ножами. — Посмотрю, как только доберусь до дома, — пообещал он мне. Я поняла, что он будет плакать, увидев это, но и гордость тоже почувствует. Поэтому я ее ему и отдала. Ришар уехал, а у меня распустились цветы. Первыми были крокусы. Маленькие, но стойкие цветочки с лепестками насыщенного фиолетового цвета вокруг золотистой сердцевины и оранжевых тычинок. А вскоре к ним присоединились и нарциссы. Не успела я опомниться от восторга, как белые лепестки раскрылись, и показались ярко-желтые трубочки. Нарциссы, вестники весны… Я уже потянулась за телефоном, чтобы позвонить Жюли, но спохватилась — слишком рано. Лучше дождаться цветения хотя бы тюльпанов. Я сняла со стены листок с надписью Чествовать и прикрепила на его место новый. Делиться Я считала дни, совсем забросила овощи, уже начала представлять себе, как будут выглядеть мои венки или цветочные плотики. Назавтра, хотя тюльпаны еще не показались, я решила позвонить Жюли. — Я тут придумала одну странную штуку и хотела бы, чтобы ты мне помогла… Она отвечает, как будто речь о чем-то само собой разумеющемся: — Ну конечно. И что же ты такое придумала? Я с трудом подбираю верные слова. — Отпраздновать весну. — Отпраздновать весну? — Да. Чествовать распустившиеся цветы. — В саду уже все цветет, да? — Не совсем. Пока только крокусы и нарциссы. — Надо бы мне приехать. — Когда ты возвращаешься? — В эти выходные. Пригласишь меня пообедать? — Нет. — Нет? — У меня другой план. Он еще не совсем сложился у меня в голове, но Жюли мне необходима. Она лучше меня знает эти края, и потом, у меня на стене написано: Делиться. Мне больше не надо быть одной, чтобы чествовать. — Я хотела бы устроить пикник на берегу ручья. Поблизости от дома. Это реально? — Да… Да, это реально. Но сад… я хочу посмотреть на цветы. — Заезжай за мной и увидишь сад. — Хорошо. Договорились. — И отпразднуем весну у ручья. Пауза. А затем я слышу чуть насмешливый голос Жюли. — Аманда, ты и раньше была немного странная, но мне начинает казаться, что со временем это усугубляется… — Нет. — Нет? Ты уверена? — Совершенно уверена. Когда ты в первый раз позвонила, ты была в двух шагах от того, чтобы найти меня бездыханной в моей постели. Из-за снотворного, которое я глотала весь день. Ей требуется несколько секунд, чтобы воспринять и усвоить эту информацию. Затем она ровным тоном спрашивает: — А теперь перестала? — Да, теперь я всего лишь хочу бросать венки в воду. Она смеется, и я ей вторю. — Хорошо. Я согласна. И согласна, что легкое улучшение есть, но пока незначительное… — Значит, договорились? В субботу в полдень? — Я привезу скатерть для пикника. Чудовищную. Красную с золотом. Это мамина. Она выглядит невероятно винтажной. Я верю ей на слово, и мы прощаемся, окончательно договорившись встретиться в следующую субботу. В ожидании Жюли я не сижу без дела. Я развешиваю по стенам гостиной все десять календарей мадам Юг. Они образуют фриз. Все они открыты на странице апреля, потому что сегодня шестое число именно этого месяца. Время бежит. Понятно, что на всех апрельских страницах фотографии цветов. Я узнаю нарциссы и крокусы, но что за красивые цветы на деревьях, я не знаю. Может быть, Жюли мне про них расскажет. Я собираю в лесу палочки, из которых смогу построить плотики для своих цветов. Располагаюсь в тени ивы на своей новенькой садовой мебели. Вместо того чтобы соединять палочки, большую часть времени я провожу в мечтаниях, пытаясь представить себе повседневную жизнь Поля и Люси. И все же дело двигается. Мои плотики обретают плоть. Я выкладываю палочки в ряд, а потом соединяю их белой веревочкой, той, которой подвязываю растения в саду. Той же веревочкой, когда настанет день Д, я привяжу к плотикам цветы. Я складываю плотики в спальне, на полу у кровати. Их дюжина. Вполне достаточно — так я решила с самого начала. А потом подумала, что двенадцать — идеальное число: двенадцать, по числу месяцев в году. Как-то днем я решаю покрасить сиденье сделанных Ришаром качелей в светло-зеленый цвет и прицепляю к веревкам, на которых они подвешены к сосне, десятки цветков одуванчика. В тот же день я замечаю первый росток гиацинта. Гроздь крохотных душистых сиреневых колокольчиков на одном стебле. Я вижу в этом знак: гиацинты вовремя явятся на мой весенний праздник. Еще нет десяти, а я этим субботним утром уже закончила украшать цветами свои плотики. Приготовила бутерброды и фруктовый салат, завернула все в пленку. И даже достала стаканчики и сладкое белое вино, все это красуется на кухонном столе. Да, я вполне готова. На два часа раньше. Сижу под ивой на садовой скамье, любуюсь дюжиной своих плотиков, на которых сплетаются между собой нарциссы, крокусы, гиацинты и дикие фиалки. Свежие. Прекрасные. Пахнут божественно. Кот обнюхивает кучку оставшихся цветов — я срезала слишком много, они не уместились на плотиках — и, щурясь, уходит. Для него они слишком душистые. А я любуюсь красками этой кучки, фактурой и формами венчиков, лепестков, колокольчиков, вдыхаю ароматы. «Напрасно пропадают, — думаю я. — Что с ними сделать? Все смешать и засушить? Нет, так они тоже пропадут напрасно. Отнести Бенжамену? Корни сосны и без того уже усыпаны голубыми, лиловыми, белыми и желтыми лепестками». Вытягиваю ноги, устраиваюсь поудобнее на своей скамье из палет. Мысли блуждают. Я думаю про качели Мэй, вспоминаю, как их подвешивали: Ришар держит веревку, Мика стоит на лестнице, Лола сидит в траве. Лола в черном платье с оборками срывает маргаритки и плетет из них браслеты небрежными, но все же грациозными движениями. Пальцы проворно двигаются, а глаза на них не смотрят, они устремлены на Мику, ловят его взгляд. Да, она сплетала маргаритки, не думая о том, что делает, и на ее хрупком запястье появился сначала один, потом два, три, четыре браслета. Я подбираю под себя ноги, встаю. Я знаю, что делать с лишними срезанными цветами. Шорох шин синей «Твинго» отвлекает меня от длинного ожерелья из нарциссов. Машина останавливается перед домом, из нее вылезает пара голых ног, хлопает дверца, и Жюли появляется вся целиком. На ней весеннее платье, белое в красных маках. Темные волосы развеваются вокруг лица. Она уверенным шагом идет ко мне — или к иве — и восторженно кричит: — Ты снова преобразила дом! Жюли обнимает меня за плечи, чмокает, обдавая ароматом духов, и продолжает, блестя глазами: — Ты перекрасила ставни, поставила садовую мебель — а что еще? Я показываю ей на недавно покрашенные качели, прячущиеся в тени сосен. — Это ты их сделала? — Мой свекор. — А это? Она показывает пальцем на мои неуклюжие цветочные украшения. — Да… Пробую… — Это красиво и необычно! Она поворачивается к плотикам. — Боже, до чего же ты творческий человек, Аманда! — Это просто поделки, чтобы скоротать время. — Знаешь, ты могла бы предлагать это для свадеб! Я подумала, что она говорит о моих плотиках, но она берет в руки браслеты. — Они недоделанные… — Конечно, у тебя же нет никаких материалов! Но если ты добавишь резинку, застежки, несколько крючков, получится готовая работа. Она берет длинное ожерелье, прикладывает к груди поверх цветастого платья. — Видишь, как выигрышно смотрится! Я не шучу. Представляешь себе концепцию? Эфемерные украшения из настоящих цветов. Я уверена, что в разгар сезона свадеб это выстрелит! А запах? Неподражаемый! Аромат свежих лепестков! Она закрывает глаза, осторожно приподнимает ожерелье, вдыхает запах. — Мне кажется, будто я вернулась в счастливые времена, когда здесь жила мама. Мой серый кот подходит к ней поздороваться, и она — что ей еще остается — открывает глаза. Мой дикий зверь любовно мурлычет. Будь на месте Жюли кто-то другой, я бы, чего доброго, приревновала. — Ну хорошо… Это еще не все. Нам надо доехать до места, — говорит она, распрямляясь. — Ты нашла для нас ручей? — Еще лучше. Мы садимся в машину Жюли, я пристраиваю на колени сумку с едой. Чудесный день, довольно прохладный, но солнечный. И пока мы выезжаем на проселочную дорогу, я невольно думаю, что мы с Жюли впервые вместе выбираемся за пределы моего дома, и это меня радует. Еще четверть часа, и мы паркуемся на стоянке, где, кроме нашей, всего одна машина. Жюли не хотела раскрывать мне секрет, но на указателе-то написано — КАСКАД СЭЙ. Сделав вид, будто не заметила его, иду следом за Жюли по каменистой тропе. Мы нагружены, и когда тропа превращается в склон, утыканный большими обомшелыми камнями, подниматься становится нелегко. Нам приходится изменить стратегию: Жюли взбирается первая, оставив сумки внизу, я протягиваю их ей и в свой черед взбираюсь наверх. Когда трудности преодолены, дорога становится приятной, не могу этого не признать: мягкий зеленый мох, журчание ручья, вдоль которого мы идем, солнечный свет, пробивающийся сквозь ветки, звуки наших шагов и катящихся камешков. Нам встречается гуляющая пара, вежливо с нами здоровается, затем Жюли, идущая впереди, опускает сумку на землю. — Мы пришли. Шум воды здесь громче, оно и понятно: мы стоим перед водопадом, конечной целью прогулки. Вода с силой бьет из скалы и обрушивается на камни. — Поедим здесь? — предлагает Жюли. — А твои плотики спустим на воду ниже… Тогда они не разобьются. Я радостно соглашаюсь, и мы идем искать плоский, нагретый солнцем камень, чтобы расстелить на нем плед. Сладкое белое вино. Вкусные бутерброды. Мне все еще трудно поверить, что я здесь, посреди Оверни, вне дома, вместе с дочерью прежней его владелицы. Моя жизнь не имеет ничего общего с той, какой она была десять месяцев назад. Я не имею ничего общего с той, кем была десять месяцев назад. Я в некотором смятении и предпочитаю слушать Жюли — она рассказывает про свою работу, про свою квартиру в Клермон-Ферране, про биполярную соседку и про невыносимого управляющего товарищества жильцов. Мы затыкаем пробкой бутылку с вином и упаковываем остатки еды, собираясь пройти по берегу и спустить мои цветочные плотики на воду ниже по течению. Я помогаю Жюли сложить скатерть мадам Юг, и мы трогаемся в путь. Навстречу нам двигается большая семья с мячом и корзиной для пикника. Мы осторожно, стараясь не поскользнуться, перебираемся с одного обросшего мхом камня на другой. Жюли подобрала большую ветку и опирается на нее как на туристическую палку. Пара малиновок, до странности похожих на обитателей моей священной сосны, некоторое время порхает вокруг нас. А потом Жюли спрашивает: — Аманда, могу я задать тебе нескромный вопрос? Я стараюсь не медлить с ответом, но это трудно, она застала меня врасплох. — Да. — Вот что… Я подумала… Ты встречаешься с другими людьми, кроме меня? Мне не по себе, тем более что я толком не понимаю, куда она клонит. — Да… Не так часто, но время от времени я встречаюсь с другими людьми… — С мужчинами? Так. Теперь я, кажется, поняла, куда она клонит, но лживо подтверждаю. — Да. — С мужчинами твоего возраста? — Не совсем… — Если ты про твоего свекра, строителя качелей, — это не в счет. Я не знаю, что ответить, и потому молчу. Мы идем дальше. — Давно его не стало? В ее голосе не слышно и тени осуждения, и потому я соглашаюсь ответить: — Через два месяца будет год. Жюли молча кивает. — Его звали Бенжамен, — прибавляю я. Жюли улыбается и тихонько повторяет: «Бенжамен», как будто оценивает звучание имени. — Говорят, траур в среднем длится год. Ты веришь в эти глупости? Я пожимаю плечами. Траур? Я не вполне понимаю, что означает это слово. И как тогда можно сказать, что он начался или закончился? — После папы мне стало лучше через полгода. Конечно, все было по-другому. Мама была еще жива, я только начала работать, у меня столько всего происходило в жизни. С мамой было намного дольше. Мне кажется, два года. Может, даже дольше… Так что в эту чушь насчет длительности траура я ни на секунду не поверю. Она с ангельской улыбкой поворачивается ко мне. — Все, что я знаю и что могу сказать, — ты молода и весна идет. Похоже, в ее словах есть какой-то намек, связанный с тем ее нескромным вопросом, но мы уже дошли до места, где ручей становится спокойнее и где нам будет удобно встать на колени, чтобы опустить цветы на воду, и я вместо ответа говорю: — Здесь лучше всего. Я бережно извлекаю плотики из своей полотняной сумки. Жюли сидит по-турецки на обомшелом камне. — Можно мне сказать несколько слов? Я поднимаю голову — вот неожиданность. — Несколько слов? — Да. По случаю официального спуска плотов на воду. — Ты смеешься надо мной? — Нет. Я подумала, что надо сказать несколько слов. Все еще не понимаю, шутит она или нет, но соглашаюсь. — Скажи, если хочешь. Жюли встает на своем обомшелом камне и, когда я направляюсь к воде с первым плотиком, торжественно откашливается. — Так… Значит, ты, Аманда, сегодня позвала меня сюда для того, чтобы отпраздновать приход весны. Но приход весны — это еще и выход из зимы. Завершение особого периода, который животные проводят в спячке, а мы, люди, привыкли в это время затаиваться, замыкаться в себе. Ничего удивительного… Еще древние китайские тексты описывали зиму как время отрешенности, погружения в свои мысли и чувства. Время, отведенное для возрождения. Знаешь, какие слова они использовали? Она ждет моего ответа, и я мотаю головой. — Они описывали зиму как время закрывать двери и хранить сокровище. Красиво, правда? — Да. Красиво. — Ну вот. Ты закрыла дверь, чтобы сохранить сокровище, а сегодня настало время ее открыть. Она церемонно наклоняет голову, подавая знак, что я могу опустить на воду свой плотик, и я это делаю. Он никак не выровняется, качается на волнах, его сносит течением, но я его отпускаю. Мои цветы, их венчики, их колокольчики, их ароматы и краски исчезают за поворотом ручья. И тогда Жюли, гордясь собой, спрыгивает с камня. — Можно мне кое-что добавить? — Да, конечно. — Это цитата, слова писательницы и куртизанки Нинон де Ланкло. Знаешь такую? — Нет. Губы Жюли подрагивают. На ее лице появляется веселая улыбка, и она громко, с силой произносит: «Пожалеем горлиц — они любятся только весной!» И тут я уже не знаю, злиться ли мне, удивляться, закатить глаза, выругаться или просто улыбнуться. Все, что я знаю: Жюли ждет, что я развеселюсь, и в моей новой жизни я именно ее, и ее одну, выбрала себе в подруги. Так что я хоть и закатываю глаза, но не забываю улыбнуться, и довольная Жюли заявляет: — Я спущу на воду следующий! Да, мои чествования и празднования решительно изменились, и даже очень, но Жюли права: закрывать двери и хранить сокровище надо зимой. Пришла весна. Доказательство этому черным по белому написано на стене моей кухни: Делиться.

Несмотря на то, что мы с Жюли отпраздновали приход весны. Несмотря на то, что цветы раскрасили мой сад. Несмотря на робкое апрельское солнце. Я не могу избежать ее… Этой роковой даты. 13 апреля. День рождения Бенжамена. Ему должно было исполниться тридцать три года. Бенжамен был Овном. Не знаю, что говорит про его характер астрология. Я в нее никогда не верила. Я знала, что его знак — Овен, как знала, что он родился ровно в полдень. Если подумать, я знаю про Бенжамена много незначительных подробностей. Он всегда сначала съедал мясо, потом овощи. Утром мобильник будил его мелодией «The Power The Glory»2, и за завтраком она играла у меня в голове. Вообще-то его любимой песней Джимми Клиффа была «Rebel In Me»3, но ее он для будильника не выбрал, потому что она слишком медленная и сентиментальная, и ему захотелось бы остаться в постели и ласкать меня. Он отказывался срезать остатки дредов, потому что они напоминали ему о молодости, это был символ. Он всегда внезапно убегал в туалет, когда заканчивался слишком трогательный фильм. Он в самом деле думал, что я не разгадала его хитрость. Он носил только черные или темно-синие трусы-боксеры, и никаких объяснений для этого не было, во всяком случае разумных объяснений. Он больше любил кофе, чем чай, и все же с десертами часто пил «эрл грей», чтобы «поддерживать свой английский шик». Он смеялся по сто раз на дню. Ему больше нравилось целовать меня в волосы, чем в губы, он находил это куда более эротичным. Он брился только по средам и по субботам. А еще он обожал, когда я надевала огромные шерстяные носки и свитера, которые были мне велики, он мне сам их давал. Я так и не поняла почему. Думаю, по сути именно этим измеряется любовь, которую ты к кому-то испытываешь… множеством незначительных подробностей о ком-то, которые ты старательно собираешь. Я любила Бенжамена больше, чем саму себя. Кажется, сейчас я люблю его еще сильнее. Время поработало над болью, она теперь не такая острая, но любовь только растет. Так что чем ближе его день рождения, тем труднее мне сохранять легкость и безмятежность, которые я обрела за последнее время. У меня довольно серьезный рецидив. Я забросила свой сад, я не звоню ни Ришару и Анне, ни Янну и Кассандре. Они, наверное, тоже несут этот груз. Нет, 11 апреля, за два дня до его дня рождения, я делаю нечто непостижимое для себя самой — я беру телефон и звоню Элии, на ее номер в Доме молодежи и культуры. У нее обеденный перерыв, и она отвечает на звонок с некоторым удивлением в голосе. — Аманда? Мы с ней не виделись после похорон Бенжамена. Поначалу она присылала мне сообщения, на которые, в общем, незачем было отвечать. Мои мысли с тобой. В другой раз: Я рядом. И последняя эсэмэска: Надеюсь, у тебя все в порядке. Мои ответы были короткими и безличными. Спасибо, целую. Неизменно одно и то же. В конце концов она перестала писать. Не то чтобы я этого хотела, но у меня не было сил поддерживать отношения, как с ней, так и со многими другими. — Все в порядке? — спрашивает она, поскольку я не отзываюсь. — Да, все в порядке. Я… Не очень понимаю, зачем я сегодня ей звоню. Неловко подыскиваю слова. — Хотела узнать, как дела. Непостижимо, я сама для себя непостижима. На меня так подействовало то, что Мика сказал в прошлый раз? Что Элия так и не стала прежней и больше не заливается смехом? Или воспоминание о том, как годом раньше мы праздновали день рождения Бенжамена? Мы встретились в дальнем зале бара. Ирландского паба. Там были Янн и Кассандра, Элия со своим тогдашним дружком (забыла, как его звали), был Фред, директор ДМК, с женой Селиной, Юсеф, спортивный тренер, который приходил в ДМК каждую неделю на несколько часов, и стажер Элии, не то Энтони, не то Антонен, точно не помню, симпатичный и далеко не робкий молодой человек. У нас была отличная компания. Пиво лилось рекой. Меня усадили на банкетку, и я то и дело задевала стол объемистым животом. Они подарили Бенжамену футболку с надписью «Суперпапа» и кучу всего связанного с рождением Манон: беруши, снотворные, розовую бутылочку с соской, большую кофейную кружку, витамины и рюкзак-переноску для младенца с надписью I love my dad4. Я, конечно, пива не пила, но и без него была в легкой эйфории, или попросту счастлива. Мы поиграли в дартс, потом на бильярде, а когда стало очень заметно, что все перебрали, Кассандра помогла мне вытащить всю компанию наружу, а там круглосуточная и работающая без выходных закусочная только и ждала случая наполнить наши животы кебабами, способными впитать литры пива. Там мы и закончили вечер. Да, наверное, воспоминание об этом и подтолкнуло меня сегодня в полдень позвонить Элии. — Да так, все неплохо… — отвечает она. — Я хочу сказать… Здесь продолжается обычная жизнь. Детишки — совсем пропащие, маленькие гении, зануды. Как видишь, рутина. По тону ее голоса я чувствую, что Элия взволнована моим звонком. Еще бы… — А у тебя как дела? — спрашивает она. — Нормально. Мне больше нечего сказать. Я уже жалею, что позвонила. Пауза. Я слышу, как она откашливается и ерзает в своем кресле. — Слушай, очень удачно, что ты позвонила, мы… Мы тут хотели собраться и выпить, в среду. — В среду? — Тринадцатого числа. Снова пауза. Я открываю рот, но у меня в горле пересохло, и я молчу. — Мы давно тебя не видели. Знаешь, мы были бы рады. Мы часто тебя вспоминаем, но не решаемся позвонить… Я знаю, что теперь от меня требуется внятный ответ. Сглатываю комок в горле и говорю самым непринужденным тоном, каким только могу. — Я… Почему бы и нет, но… Знаешь, я сейчас далеко… — Ты могла бы переночевать у Янна и Кассандры. И снова пауза, и снова я слышу, как Элия ерзает в кресле. — Послушай, Аманда, мы встречаемся в восемь в «Джеймс-пабе» в Старом городе. Потом пойдем есть кебабы или пиццу. Если Янн и Кассандра не могут тебя принять или если ты боишься их побеспокоить, из-за ребенка, можешь переночевать у меня, поспишь на раскладном диване. — Спасибо, я… я что-нибудь придумаю. Я просто стараюсь выиграть время. Я сейчас неспособна ничего решать. — Перезвони мне во вторник, чтобы договориться, ладно? — Ладно. — Мы будем рады с тобой повидаться… Мой ответ тонет в криках где-то там, за спиной у Элии. — Аманда, мне надо идти, кажется, там двое дерутся. Позвони мне во вторник. — Хорошо. Она отключается. В оставшиеся дни я раз двадцать меняю решение. Из-за этого я плохо сплю. Я так и не могу собраться с мыслями, чтобы перезвонить Элии во вторник. Поздно вечером она оставляет мне голосовое сообщение, говорит, что на всякий случай разложила для меня диван. Не знаю, тронута я этим или напугана. Весь день 13 апреля для меня настоящая пытка. Меня бросает в холодный пот при мысли о том, что придется так далеко ехать на машине, а потом сидеть в дальнем зале бара под сочувственными взглядами Юсефа, Фреда, Селины и остальных. Я ни на чем не могу сосредоточиться, ничем заняться, я не в силах произнести ни слова у священной сосны. Только скребу кончиком ногтя розовую чешуйку коры и заламываю руки. Я знаю, что Бенжамен одобрил бы эту поездку, но ему-то легко, не он окажется в компании с тенью своего призрака над пивными кружками. Жюли звонит во второй половине дня, я, само собой, не отвечаю. Она оставляет голосовое сообщение, я его не слушаю. Когда я приняла решение? Сама не знаю. Во всяком случае ничего не делалось сознательно. И все же к шести вечера я каким-то образом стою накрашенная, надушенная и наряженная в черное платье перед зеркалом в ванной. Глаза у меня слишком черные, губы слишком розовые и свежие, волосы слишком чистые, и это платье, которое я приберегала для особых случаев, совершенно не подходит… Я знаю, что, если хочу вовремя добраться до паба, ехать надо прямо сейчас. И все же стою, застыв перед своим отражением, упираясь руками в края раковины. Составляю в уме список причин отменить эту встречу: будут другие случаи, я не обязана принимать приглашение. Серый кот еще не вернулся с охоты, я не могу уехать, оставив его на улице. День рождения Бенжамена — не самый подходящий повод для вечеринки с его друзьями. Я никогда не любила водить машину в темноте. Не знаю, какой довод оказывается главным, но в конце концов я беру ватный диск и средство для снятия макияжа и стираю все краски со своего лица. Так разумнее. Поеду в другой раз… Вечером я слушаю голосовое сообщение, оставленное Жюли. Голос у нее, как мне кажется, еще более радостный, чем обычно. «Аманда, перезвони, мне надо срочно что-то тебе рассказать». Вот и все ее сообщение. Довольно короткое. Я сижу в своем сером кресле. Телефон лежит на подлокотнике, показывая мне несколько слов, ответ Элии, который я получила несколько минут назад. Жаль, до следующего раза. Может быть, надо было сказать ей правду: я не готова, пока не готова — вместо того, чтобы чудовищно врать про жестокую мигрень. Чтобы больше об этом не думать, звоню Жюли. Голос у нее все такой же веселый. — Привет, Аманда! Вот хорошо, ты получила мое сообщение? — Да, только что. — Имей в виду, у меня отличная новость! — Вот как? — Я рассказала про твои цветочные украшения одной девушке на работе. Она тур-менеджер, как и я, только по зоне Прованс — Альпы — Лазурный Берег, но дело не в этом… Главное — она в следующем месяце выходит замуж, и ее очень заинтересовала концепция эфемерных природных украшений… Жюли умолкает, нетерпеливо ждет моей реакции, но она застала меня врасплох, и я слегка ее разочаровываю. — Аманда, ты здесь? — Да-да. — Ты слышала? — Да… — Она просит показать ей два-три образца того, что ты могла бы сделать. Ей хотелось бы браслет и венок на голову. Я сглатываю. Какого черта Жюли пытается меня в это втянуть? — Тебе необязательно куда-то ехать. Если ты согласна, я могу забрать их у тебя в эти выходные и в понедельник принести ей на работу. Как ты думаешь, это реально? — В понедельник… — У тебя будет три дня. Она делает паузу, чтобы я могла подумать. — Я… Ты же знаешь, я никогда всерьез этим не занималась… То, что ты видела, — всего лишь поделки, ничего серьезного… Я мастерила их, чтобы скоротать время. — Ты талантливо сочетаешь цвета и формы. А это главное, Аманда: глаз, а не техническая сторона. Для нее ты найдешь все, что тебе понадобится, в магазине для творчества и рукоделия. Застежки, клей, ну, я не знаю! Ты человек творческий, ты поймешь! — Жюли, послушай… Я встаю с кресла и начинаю нервно расхаживать по кухне. — Я никогда не… — Аманда, я не собираюсь на тебя давить, я просто предлагаю. Но она правда очень загорелась. Всего по два-три браслета и венка. Чтобы показать ей твою работу. — Три дня, говоришь? — Да. Я могу заехать за ними в воскресенье утром. Я останавливаюсь у окна. В темноте не могу подробно разглядеть сад, но помню, что сегодня утром видела первые цветы земляники. Нежные белые лепестки вокруг желтой серединки. Я знаю, что она станет расти и превратится в ягоду, сначала зеленую, потом красную. Мои тюльпаны еще не раскрылись. Это вопрос нескольких дней. Я пытаюсь представить себе браслеты и венки и думаю, что цветы земляники чудесно сочетались бы с моими крокусами и гиацинтами… — Аманда, я не хочу на тебя давить. Повторяю, я просто даю тебе шанс воспользоваться такой возможностью. Если все получится, мы сможем предлагать то же самое для других свадеб… А если ей не понравится — мы про это дело забудем, все очень просто. Я верну тебе твои браслеты, и не станем больше об этом говорить. — Я поняла… — Согласна попробовать? — Да. Ничего не обещаю, но попробовать согласна. — Отлично! Я приеду за образцами в воскресенье утром. Договорились? — Договорились. — Целую тебя. — И я тебя. — До воскресенья! Мы расстаемся. Не очень понимаю, во что ввязываюсь, но одно несомненно: Жюли только что вытащила меня из ямы и спасла от временного рецидива. Для начала я рисую на листке бумаги браслеты и венки, это мне помогает яснее представить их. Набрасываю сиреневые колокольчики моих гиацинтов, желтые трубочки моих нарциссов, темно-лиловые лепестки моих крокусов, плющ, соединяющий мои цветы и добавляющий зеленые штрихи, и простые, свежие маргаритки — для чистой белизны. Я придумываю разные модели. Одна — очень яркая, в синих, сиреневых и фиолетовых тонах, соединяет в себе крокусы, гиацинты и дикие фиалки. Она полна энергии и жизненной силы. Рисую более простую, сдержанную, белую модель. Маргаритки, нарциссы и цветы земляники, оплетенные плющом. Проблема появляется из-за цветов земляники: не могу решиться их сорвать и погубить будущие ягоды. Обдумываю возможное решение: купить или посадить в своем саду другой вид. А пока придумываю третью модель, минималистскую: веточка плюща, обвивающая запястье и украшенная единственным нарциссом, как на американских выпускных балах. Для венков разрабатываю те же три варианта: яркий, светлый и минималистский. На следующий день я еду в торговый центр, чтобы купить все необходимое для моих украшений: цветочный клей, ленты и джутовый шпагат. На обратном пути заезжаю в магазин для садоводов. Я должна раз и навсегда уладить вопрос с заменой цветов земляники. — Вам нужны белые цветочки? Растения, которое цветет сейчас? Похоже, моя просьба удивила продавщицу, но та старается подойти к делу со всей серьезностью. — Цветочки какого размера? — Маленькие. Самые мелкие. Ее глаза на мгновение вспыхивают. Ей что-то пришло в голову. — Вы знаете иргу? — Иргу? Нет. — Это удивительное дерево. Скорее деревце. Сейчас она уже цветет, крохотными белыми звездочками. Они растут плотными гроздьями, и кажется, что все дерево окутано белым покрывалом. Это очень стойкое дерево, оно может выдержать морозы до тридцати градусов. Продолжая говорить, она жестом предлагает мне идти за ней. Мы выходим во внешнюю оранжерею. Я слушаю, и чем дальше, тем более отчетливым становится ощущение, что ирга — именно то растение, которое я искала. Тысячи белых звездочек… — Это дерево будет вас восхищать в любое время года. Весной — своими цветочками-звездочками, летом — сладкими и сочными плодами. Поначалу они красные, но потом становятся пурпурными. С виду они напоминают ягодки, и они съедобные. Из них получается превосходное варенье, с ними можно печь пироги. К этому моменту я уже покорена, но она добавляет, окончательно меня добивая: — А осенью ее листва становится бронзово-зеленой, потом темно-зеленой и наконец пылающей, медно-красной. Мы входим в оранжерею. Она на мгновение останавливается. — У меня есть несколько в той стороне… Я иду следом за ней, и мы подходим к трем деревцам в горшках. Все три украшены тысячами белых звездочек. У меня загораются глаза. — Именно то, что надо. В машине, на обратном пути, я все время поглядываю на свою иргу. Сегодня же, да что там — как только приеду домой, посажу ее в землю. Хочу видеть, как она живет в моем саду, как ее белизна смешивается с зеленью сосен, с синими и сиреневыми цветами. Где мне ее посадить? Я хочу устроить ее в самом лучшем месте. Чтобы там был солнечный свет, но не слишком много. Я хочу видеть ее из своей гостиной. Каждый день ею любоваться. А потом мне приходит в голову… У Поля была его ива. У мадам Юг — ее сад и ее яблони. У Бенжамена есть священная сосна. А ирга будет для Манон. Для моей прекрасной, чудесной Манон. Звездный дождь, сладкие плоды и сияние тысячи рубинов…

Мэй приедет ко мне первого мая. В праздник труда. Появится одновременно с ландышами. Так говорит мне по телефону Кассандра одним солнечным апрельским утром. Я все еще работаю над браслетами и венками, заказанными коллегой Жюли. Образцы, которые я передала ей, ее явно покорили. Для себя она выбрала белую сдержанную модель, а своих четырех подружек хочет украсить браслетами и венками в сине-сиреневых тонах. Совершенно неожиданный заказ на десять комплектов застал меня врасплох, но еще больше подогрел энтузиазм Жюли. «Я сделаю для тебя сайт», — заявила она. Теперь я только тем и занимаюсь, что придумываю эти украшения, потому что до свадьбы осталось всего несколько дней, и сажаю в саду новые цветы: георгины, калифорнийскую сирень, клематисы с крупными цветками — если появятся предсказанные Жюли новые заказы, мне надо будет как-то их выполнять. В этот прекрасный день в конце апреля Кассандра по телефону планирует доставку Блошки. — Мы могли бы приехать вечером тридцатого и переночевать у тебя. Ришар сказал, у тебя есть кушетка, на которой можно спать… Тогда Мэй первую ночь у тебя провела бы с нами… — Конечно. Я приготовлю вам ужин. — Ты просто чудо! Мы уедем первого утром. Янн забронировал для нас номер на два дня в спа-отеле. Мы приедем за Блошкой второго в конце дня, если ты согласна. Думаешь, так получится? — Конечно. Сыплются советы и рекомендации, я чувствую, что Кассандра немного беспокоится, расставаясь с Мэй на двое суток. Мне кажется, это вполне нормально, я реагировала бы так же. — Ладно, не буду больше морочить тебе голову, — под конец говорит Кассандра. — Я тебе все запишу, и потом, мы успеем поговорить об этом за ужином. — Конечно. — Десертом не занимайся, мы заедем в нашу кондитерскую за клубничным тортом. — Хорошо. Это замечательно, у них лучшие клубничные торты во всем Лионе… Я старательно готовилась к приезду Мэй. Вылизала каждый уголок своего дома. Собрала цветы и расставила везде букеты. — Ты принимаешь у себя английскую королеву? — удивилась Жюли, приехав утром двадцать девятого. — Нет, мою маленькую племянницу. Она восхищенно присвистнула и объявила, что никогда еще не видела дом таким сияющим. Жюли приехала за браслетами и венками: свадьбу празднуют сегодня. Она сама доставит все невесте и подружкам за небольшие комиссионные, так мы договорились. Я держу украшения в холодильнике, чтобы они сохранили всю свою свежесть. — Смотри, что я тебе привезла, — говорит Жюли, достав из сумки красивую перламутрово-серую шелковую бумагу. Мы тщательно заворачиваем браслеты и венки, каждый по отдельности. Получается очень профессионально, как десять раз подряд, все более восторженно, заверяет Жюли. — Включи в машине кондиционер, — советую я, — чтобы они до последнего момента оставались на холоде. — Хорошо. Уже на пороге Жюли протягивает мне чек, и мне приходится несколько раз перечитать, проверяя, не ошибаюсь ли я. Трехзначная сумма, которой я не ожидала. — Ты уверена? — Совершенно уверена. — Материалы стоят не так дорого… — А видение художника — так! Оставив меня в растерянности стоять на пороге, она увозит мои украшения на своей синей машине. Чек с трехзначным числом… Мой первый заработок за много месяцев. Мусака готова, дымится на кухонном столе, но у нас есть дела поважнее: восторгаться достижениями Мэй, смотреть, как она хватает все, до чего может дотянуться, и тащит в рот, переворачивается, хохочет, когда Янн появляется из-за дивана. С ума сойти, как сильно она изменилась за несколько недель. — Подержишь ее? Я покажу тебе ее игрушки. Думаю, это тест, который я должна пройти: они хотят убедиться, что я не уроню их драгоценное дитя, как только они выйдут за дверь. Я справляюсь без особых проблем. Кассандра выкладывает на пол в кухне игрушки из большой сумки. Мягкие зверюшки — некоторые были куплены для Манон, книжки со страницами из различных материалов, музыкальная шкатулка, поющая колыбельные, разноцветные погремушки и любимая игра Мэй… — Кукольный театр, она его обожает! — Правда? — недоверчиво переспрашиваю я, глядя на пестрые носочки, которые должны изображать льва, собачку и девочку. — Да. У Янна очень ловко получается. Он каждый вечер разыгрывает для нее маленький спектакль, разговаривая на разные голоса. Она хохочет во все горло — скоро сама увидишь! Из второй стоящей перед нами сумки Кассандра достает пластиковый таз, чтобы купать Мэй, и все необходимое для купания: нежное мыло, рукавичку из микрофибры, лягушку, которая плавает и плюется водой, противоскользящий коврик. — Хочешь, искупаем ее вдвоем? Наберешься опыта к завтрашнему вечеру. И мы ставим таз в ванну и опускаем в него Мэй. — Ты в любом случае будешь мокрая с головы до ног, — предупреждает Кассандра. — Иногда я сразу надеваю купальник. Так. Я предупреждена. Мы моем пухленькое тельце Мэй, а она брыкается, когда дело доходит до ножек, и трясет головой, когда мы протираем ее лицо рукавичкой. Должно быть, я неплохо справляюсь, потому что после этого Кассандра позволяет мне обсушить малышку, почистить ей ушки, надеть подгузник и теплую пижамку. Когда мы выходим в коридор, Янн, разложив складную кроватку, которую они привезли с собой, ставит ее у меня в спальне, где они, все трое, сегодня будут ночевать. — Если захочешь, можешь потом перенести ее в гостиную, как тебе удобнее. Я уже знаю, что Блошка будет спать в одной комнате со мной. Я слишком сильно боюсь, как бы с ней чего не случилось. — Ну хорошо, — говорит Кассандра. — Я ее уложу, а потом мы сможем спокойно поужинать во взрослой компании. Она уходит в спальню кормить ребенка, а мы с Янном идем в гостиную. — Садись, — говорю я, придвигая ему стул. Он садится. Я достаю из буфета бутылку портвейна, из холодильника — остатки сладкого белого вина. — Как дела на работе? — спрашиваю я, расставляя на столе бокалы для аперитива. — Думаю, меня понизят. — Понизят? — Им не слишком нравится, когда человек каждый день ровно в семнадцать часов уходит домой. — Но ты же справляешься с работой? — Конечно. Не хуже других. Но дело не в этом. В крупных конторах предпочитают тех, кого до двадцати часов видят в опен-спейс. Я горько улыбаюсь, показывая тем самым, что сочувствую ему, но он продолжает: — Да чего там, мне плевать! Думаю, они отстранят меня от этого нового проекта и снова отправят в отдел исследований и разработок заниматься каким-нибудь проектом, который годами не двигается с места. — Они тебя задвинут? — Наверняка. Но это позволит мне уходить каждый день еще раньше. Он улыбается. Он изменился. Может быть, из нас пятерых он изменился больше всех. Думаю, Бенжамен гордился бы им. Нет больше солдатика-наемника фармацевтической индустрии, который сидел тихо и старался не нарываться. — А что Кассандра? Вернулась в больницу? — На прошлой неделе. — И как все прошло? — Хорошо. И даже очень хорошо. Сколько бы она ни твердила, что была счастлива в отпуске по уходу за ребенком, думаю, ей не хватало врачебно-медсестринских сплетен. — А как Ришар себя чувствует? — Ему лучше. Он чаще выходит из дома, бывает в ДМК на репетициях у парнишки, который знал Бенжамена. Мика, если я ничего не путаю. Неожиданно, но я довольна. Наливаю нам аперитив. Янн берет бокал и в свой черед спрашивает: — А ты как? Когда заканчивается твой отпуск? Я долго цежу портвейн. С ним проще проглотить трудный вопрос. — Теоретически в июле. — Ага… — Ну да. Я прекрасно понимаю, что его «ага» требует от меня подробностей, но у меня их нет. Я так и не перезвонила начальнице отдела кадров, хотя с тех пор, как она оставила мне голосовое сообщение, прошло две недели. Она хочет знать, определилась ли я, намерена ли вернуться или нашла другую работу… Я пытаюсь выиграть время. Затаилась. — Ты справляешься? Я имею в виду… финансово? Еще глоток портвейна. Мой бокал почти пуст. — Да. Я смогу продержаться еще несколько месяцев. Арендная плата невысока, и трачу я мало. И потом, я, кажется, нашла способ добыть немного карманных денег. Его брови ползут вверх. Я разожгла его любопытство. — Я делаю украшения из цветов, растущих в моем саду. Эфемерные украшения, которые могут продержаться, пока не закончится праздник. — Необычно. Я пытаюсь прочесть на лице Янна хотя бы намек на скептицизм, но ничего такого там нет. Он отхлебывает портвейн, и его брови снова сдвигаются. — А постоянные? — Что? — Ты не думала о том, чтобы создавать долговечные украшения из цветов? — Нет… Как-то не думала… Растениям свойственно быстро вянуть… — Да-да, конечно. Но должен существовать способ закрепить твои цветы надолго. В нем проснулся инженер. — Что-то вроде технологии, позволяющей создать вечные розы? — Не думаю, что ты сможешь применить здесь метод лиофилизации растений, но должны же быть и другие способы… В этот момент возвращается Кассандра, спокойно застегивая блузку. — Блошка была не голодная. Она падает на стул напротив нас. Я встаю, чтобы сделать ей аперитив — безалкогольный, она же кормящая мать, — и слышу, как она спрашивает: — Что у вас тут за разговоры про лиофилизацию? Как хорошо, что они вдвоем сидят здесь, у меня на кухне. Кассандра, подтянув колено к животу, потихоньку выгребает из блюда мусаку, потому что «умирает с голоду», Янн, развалившись на стуле, звенит льдинками в своем бокале, а я, сидя на стуле по-турецки, поглаживаю серого кота, примостившегося у меня на коленях. Отсутствие Бенжамена по-прежнему над нами нависает, но мы так безмятежны, так расслаблены. Мы впервые настолько приблизились к тем, какими были до трагедии. Беззаботные, радующиеся тому, что мы вместе, непосредственные и веселые. И, поедая мусаку прямо с блюда — я так и не достала тарелки, — мы говорим о Бенжамене. Вспоминаем его день рождения в прошлом году, его сокрушительное поражение в дартс и музыкальный фестиваль Reggae Sun Ska, куда он затащил нас два года назад. Мы засиживаемся за столом до часа ночи, перемежая воспоминания о Бенжамене историями про Мэй. Оголодавшая Кассандра доедает мусаку. — Я же кормлю грудью, — оправдывается она. Мы мигом расправились с клубничным тортом, допили портвейн. В конце концов Янн, самый рассудительный из нас, около часа ночи говорит: — Пора бы уже лечь спать. Нам завтра в дорогу. Они встают, позевывая. Янн обнимает Кассандру, та прижимается к нему. И даже теперь, когда они напоминают мне о моей половинке, вырванной с корнем, я рада, что они у меня гостят. — Ну, пойдем спать. До завтра, Аманда. — До завтра. Приятных снов. — Спокойной ночи. Я смотрю им вслед. Они доходят до конца коридора, дверь моей спальни закрывается. Я еще немного под хмельком и укладываюсь на свою кушетку, не разложив ее и не раздеваясь. В начале мая у Люси Юг всегда было много дел, об этом свидетельствуют календари, развешанные по стенам гостиной. Сажать луковицы летних растений, черенковать цветы, расставлять герани на жардиньерках, сеять морковку, сажать помидоры, прореживать яблони… Я тоже очень занята в эти два первых майских дня, но у меня другие заботы. Кормить из бутылочки. Менять подгузники, трясти погремушки, играть в прятки, прикрывая лицо руками, и смотреть, как она заливается смехом. Знакомить ее с серым котом и подмечать любопытство в ее глазах. — Блошка, это мой кот. Это он приручил меня, а не я его. Кошки иногда так делают. Пойдем, Блошка, я покажу тебе тысячи белых звездочек. Иду с Мэй на руках к ирге. Позволяю ей обрывать крохотными пальчиками белые звездочки. Дую на них, и облако звездочек рассеивается. У нее блестят глаза. Несу ее к священной сосне и взволнованно представляю Бенжамену. — Бен, это Блошка… Вот она, твоя племянница. Смотри, какая красивая. Блошка мало что понимает про священную сосну. Уютно устроившись у меня на руках, тянет пальчики в рот. — Тебе, наверное, странно видеть меня с младенцем на руках… Мне и самой это странно… Я так рада, что Кассандра и твой брат мне ее оставили… Думаю, я хорошо о ней забочусь. Во всяком случае стараюсь как могу. Сейчас ей надо поспать, но потом я покажу ей кукольный спектакль… Она это обожает. Когда Мэй спит, я не решаюсь выйти из дома, боюсь не услышать, если она заплачет. Сижу в гостиной, но каждые десять минут подхожу к двери спальни послушать. Я придумываю для нее кукольные спектакли про львов, которые пытаются схватить маленьких девочек, и собак, которые спасают маленьких девочек, обращая в бегство львов. Во время купания я сочиняю сказку про лягушку, которая боялась воды, но ей приходилось мыться. Мэй ничего не понимает, но смеется. У нее громкий очаровательный смех, младенческий смех, от которого у меня наворачиваются слезы. Я уже люблю ее. Как же я буду любить ее, когда ей исполнится два года, потом пять, потом восемь, когда она будет приезжать ко мне на каникулы и помогать мне сажать луковицы, когда я буду печь для нее яблочные пироги и мы будем ходить гулять к водопаду. Вот бы Янн с Кассандрой вообще не возвращались. Мы качаемся на качелях, я на сиденье, она у меня на коленях. Она кричит, а когда я перестаю раскачиваться, машет ручками, чтобы я продолжала. А когда она ест из бутылочки, прикрыв глаза и урча от удовольствия, я целую ее младенческие волосы и считаю, сколько часов нам осталось побыть вдвоем. Иногда две картинки перемешиваются, и я уже не знаю, вдыхаю ли я младенческий запах Мэй или Манон; тогда мне достаточно взглянуть на ее темно-синие, как у Кассандры, глаза, и образ Манон исчезает. Да, мне хотелось бы, чтобы Янн с Кассандрой вообще не возвращались, и все же я рада второго мая видеть их у себя на крыльце, отдохнувших, с блестящими глазами. Думаю, эта передышка им помогла. Они тискают Мэй, осыпают ее поцелуями, а я стараюсь себя образумить. Но мне все равно больно… — Как вы тут? — спрашивает Кассандра, целуя ее пухлые ручки. — Очень хорошо… Правда. Наверное, она чувствует, что я взволнована, потому что гладит меня по щеке и говорит: — Ты прошла тест. Теперь ты можешь стать нашей официальной няней. У тебя абсолютный приоритет перед всеми членами наших семей. Клянусь! Я растрогана и улыбаюсь ей, стараясь не расплакаться. — И мы хотим видеть тебя почаще! — прибавляет Янн. — А то лишим звания! — подхватывает Кассандра. Мне, понятно, и самой этого хочется, и я дрожащим голосом обещаю: — Да… Я буду приезжать почаще, даю слово. — Аманда, только не плачь! — предостерегает Янн. — Нет-нет. Не буду. Он, смеясь, обнимает меня. И тут я и в самом деле начинаю плакать у него на плече, а он ерошит мне волосы.

В мае я за месяц больше раз выхожу из дома, чем за весь год до того. То и дело наведываюсь к зеленщику, запасаюсь семенами и луковицами. Везу кота на осмотр к ветеринару, а оттуда еду в аптеку за средствами от глистов и от блох. Или мне надо заглянуть в магазин садоводства. Я настолько продвинулась в этом деле, что теперь мне требуются более сложные инструменты. И еще я обновляю свой гардероб. Приходится смириться с очевидностью: килограммы, которые я потеряла после гибели Бенжамена, ко мне не вернутся. Моя фигура, наверное, уже никогда не станет прежней, и мне надоело, что с меня сваливаются штаны. Я все еще стараюсь обойтись безопасными вылазками, туда, где поменьше можно общаться, но первый шаг уже сделан. Жюли приезжает снова в середине месяца, все окна в ее синей «Твинго» открыты, ветер треплет волосы. Она вихрем врывается в сад. — Аманда! Я не могла приехать раньше. Они отправили меня в командировку в Марсель! Досрочный отпуск, но только на бумаге! Потому что за две недели у меня не было ни минуты передышки! Знала бы ты, как трудно вести дела с марсельцами! Она останавливается, чтобы расцеловать и оглядеть меня. — Как дела? — Хорошо. — Купила новые вещи? — Ага. — Так, у меня есть другие заказы для тебя! Я роняю грабли и вытираю перепачканные в земле руки о новехонькие штаны. — Извини, я не успела тебе отчитаться про свадебные украшения, но все, само собой, были в восторге, и невеста, и подружки! На свадьбе была двоюродная сестра невесты, а как же еще, и она выходит замуж в июне. Она хочет такой же венок. А браслет — в розовых тонах. У тебя что-нибудь найдется? Она, как всегда, застает меня врасплох. — Розовое? — Да, розовое. — Нет. У меня разве что тюльпаны… красные и желтые… но ничего розового. Надо подождать, пока распустятся мои георгины. Я посадила их меньше месяца назад. — Не переживай, мы что-нибудь найдем! Я улыбаюсь — мне нравится, что она включилась в этот проект. — Можно было бы добавить комнатные растения, которые уже цветут. Это позволило бы пополнить твою коллекцию и разнообразить предложение. Потому что на этом мы не остановимся. — Да? Она вытаскивает из кармана джинсов телефон и, разблокировав его, показывает мне несколько фотографий. — Я позволила себе сфотографировать твои украшения и выложить их в социальных сетях, чтобы прикинуть, как они пойдут. —Что? Никогда нельзя недооценивать решимость Жюли. Сегодня это послужит мне уроком. — Аманда, не падай в обморок! Люди спрашивают, есть ли у тебя онлайн-магазин, где они могли бы сделать заказ. Мои ошеломленные глаза распахнулись шире некуда. Жюли заходится от восторга. — Лучше и быть не может! Это означает, что спрос есть! Кажется, я в легкой панике — от энтузиазма Жюли, от неожиданности. Я же год не работала, замкнулась в себе и в этом старом доме. — Мы расширим сад. Построим теплицу. Мы… мы купим растения в горшках. Ты сможешь даже зимой выращивать их дома. По-моему, все происходит слишком быстро. Я почти задыхаюсь посреди своего сада. К счастью, Жюли это замечает и подхватывает меня под руку. — Пойдем выпьем чего-нибудь холодненького, такая жара. Когда мы вошли в дом и налили себе по стакану апельсинового сока, Жюли успокоилась и стала говорить помедленнее. — У меня есть для тебя еще одна новость, но сегодня и так слишком много волнений. Я не хочу, чтобы тебя хватил инфаркт. Она, конечно, мило подшучивает надо мной. — Это все твой избыток восторга, — отвечаю я. — Наскакиваешь на меня как щенок! — Ты прямо как бабулька, — говорит Жюли. — Бабулька? — Да. Бабулька, которая боится хоть на сколько-то отступить от своих привычек и теряет почву под ногами, как только речь заходит о чем-то новом. Я обиделась, но стараюсь этого не показывать. — Я никогда не создавала никаких предприятий. — А я тебе и не предлагаю это делать. Всей административной стороной займусь я. А ты будешь только творить. — Так что у тебя там за новость? На этот раз она уступает, довольная своей победой. — В Клермон-Ферране десятого и одиннадцатого июня будет салон искусств и ремесел. Я подумала, что можно было бы там выставиться. — Выставиться? — Показать на стенде твои работы. Это уникальная возможность заявить о себе. — Но… Она с притворным раздражением закатывает глаза. — Но? — Я пока что ничем таким не занимаюсь… Несколько частных заказов… — Вот именно. — Вот именно? — Это даст тебе возможность заявить о себе. Придумать название, сделать твою деятельность легальной, создать сайт… — Я не… — Я тебе уже сказала, что займусь этим. Само собой, если ты согласна. Я некоторое время молчу. Жюли глаз с меня не сводит. Она ждет. А я смотрю в окно, на дерево Поля с развевающимися лентами. Думаю, что так ничего и не ответила начальнице отдела кадров, вспоминаю наш разговор с Янном, сказавшим, что я могу предлагать и вечные цветы. А еще я думаю про Люси Юг, которая шила свои платья, занавески и покрывала прямо здесь, в этом доме, где жило счастье. Раз в неделю ездила в город, отвозила в лавки свои творения. Кажется, эта последняя мысль окончательно меня убедила. — Хорошо, — говорю я. — Согласна. Жюли довольна. Мы скрепляем сделку торжественным рукопожатием. — Должна предупредить тебя, старушка Аманда, там будет много народу. Очень много. Сотни посетителей. Не впадай в панику. Я предпочитаю пропустить это мимо ушей и встаю, чтобы налить еще стакан сока. — Ну, не сердись. Кстати, со всеми этими делами забыла тебе сказать… Ты просто прелесть в новых одежках. В этом вся Жюли. Хитрюга. Platters по радио поют «Only You»5— одну из моих любимых, у меня всегда была слабость к старым песням. Жюли, наверное, права, есть во мне что-то от бабульки… Ну и пусть, я подпеваю им во весь голос у себя в саду. Весна потихоньку, спокойно сменяется летом. Мои помидорные кусты растут на глазах. Мои георгины распустятся раньше, чем предполагалось. Мои первые цветы земляники наконец превратились в крохотные зеленые ягодки, которые будут день за днем впитывать солнце и нальются чудесным красным цветом. Мне придется еще потерпеть, но что такое несколько недель, если оглянуться на все, что уже сделано в саду? От этих мыслей я развеселилась и снова запела, перекрывая голос из радио. Моя земляника, солнце, сегодняшнее полнолуние, а еще украшения, которые я нарисовала, остается только в последний момент их собрать, — все это меня радует. Розовый цвет уже не проблема. По совету Жюли я купила луковицы безвременника, уже с цветами, и посадила. Они украсили мой сад и будут прекрасно смотреться на браслете невесты. Теперь Жюли озабочена июньским салоном, она все время меня теребит, требует всевозможные бумаги. Уверяет меня, что все очень просто. «Это для регистрации нашего акционерного общества». Я предоставляю ей действовать. У меня и так дел хватает… После сада мне надо будет заняться ароматизированными свечками для сегодняшнего ритуала полнолуния. Разумеется, он будет происходить у ирги. Под конец дня, перед тем как браться за свечки, мне захотелось сходить к священной сосне. И вот я уже стою на табуреточке и тяну шею, а глаза мои полны восторга. «Бен, надо же, поверить не могу…» Я так и знала, что в этом дупле что-то происходит… Самец пропал. Самка малиновки, когда я шла к сосне, странно на меня смотрела и необычно кричала… — Бен, с ума сойти, да? Их там… Щурюсь, пересчитываю. — Пять. Их там пять. Пять голубых яиц в красную крапинку лежат в гнезде на дне дупла. В моей священной сосне пять яиц. Это не менее прекрасно, чем мои распустившиеся цветы или завязавшиеся зеленые ягодки. Сама жизнь гнездится повсюду вокруг моего старого дома. Мне неудобно так стоять, но я долго остаюсь в этой позе под полным недоверия взглядом мамы-малиновки. — Это ты сделала? Сама? Она не сводит с меня круглых черных глаз. — Молодчина. Отлично получилось. Сразу пять малышей. Она легонько покачивает головой. Мне хотелось бы думать, что она понимает мои слова и реагирует на них, но на самом деле она, скорее всего, меняет угол зрения, чтобы лучше за мной следить. — Ну ладно, не переживай. Я не сделаю ничего плохого твоим птенцам. Я знаю, что это такое… И вообще я уже спускаюсь, видишь? Я спрыгиваю с табуретки, ставлю ее на прежнее место, накрываю голубой подушкой. — Знаешь, я пришла, только чтобы поговорить с Беном, я не хотела тебя тревожить… Домой я вернулась затемно, но я так давно не разговаривала с Бенжаменом. Я готовила ужин и одновременно растапливала остаток воска для свечек. Обожгла пальцы, чертыхалась, ругалась, опрокинула на пол кастрюлю с воском, но мне все же удалось отлить десяток свечек в крышечках от пластиковых бутылок. Сегодня вечером я хочу поставить свечки под иргой. Не в память об умерших, нет. Сегодня вечером — нет. А в честь всех, кого я знаю и кто в последние несколько месяцев делал мою жизнь более радостной, кто заслуживает особого внимания, благодарности. Чтобы луна присматривала за ними, как присматривает за мной… Я наскоро ужинаю, глядя, как луна медленно поднимается в черное небо. Кот сидит на подоконнике. Он тоже ее ждал. Когда я выхожу, луна уже высоко в небе. Мой сад неподвижен. Лишь сосны чуть покачиваются под легким вечерним ветерком. Ветви ивы замерли. Она снова оделась листвой. Дерево Поля выглядит теперь не таким меланхоличным, оно посвежело и повеселело. Вообще все, что окружает мой дом, с приходом весны стало выглядеть по-другому. Я тихо ступаю по высокой траве. Серый кот быстро, бесшумно крадется в моей тени. Ну вот. Мы пришли. Передо мной моя ирга. Ее белые звездочки в лунном свете отливают серебром. Она такая красивая сейчас. Красивее, чем при дневном свете. Ее окутывает аура таинственности. Я зажимаю между пальцев несколько крохотных звездочек. Представляю их на своем безымянном пальце, потом в ушах и на запястье, в вырезе платья. Надо найти способ сделать их вечными. Во что бы то ни стало. Этим я займусь потом. А сейчас мне надо зажечь свечи, по огоньку на каждого человека, о котором я подумаю. Первая свечка предназначена Ришару. Почему? Сама не знаю. Наверное, из-за родов. Мне кажется, в тот день между нами возникло нечто большее, чем просто моя благодарность. Так что первую свечку я зажигаю для Ришара. Чтобы он надолго поправился. Нет, окончательно. Следующая — для Анны. Анна, потерявшая своего ребенка, скоро поедет со своим классом к морю, она ищет свой огонек в глазах чужих детей. Еще две свечки — для Кассандры и Янна. Чтобы они оставались лучшими родителями, каких я знаю, чтобы и дальше любили друг друга, чтобы сдержали обещание. Я хочу сохранить свой абсолютный приоритет. Свечка для Мэй. Для Блошки. О ней луна должна будет особенно заботиться. Я присаживаюсь на корточки и несколько секунд смотрю на дрожащие в темноте огоньки пяти свечек. Но это еще не все. Теперь огонек для Жюли. Этого вихря жизни, непрошено ворвавшегося в мой дом, дорожащего этой старой халупой и бесцеремонно вытаскивающего меня из зоны комфорта. Пожалеем горлиц — они любятся только весной! Спасибо, Жюли. Аминь. С улыбкой зажигаю еще две свечки. Мика, конечно же, Мика и Лола. Чтобы они еще много лет любили друг друга, чтобы время от времени вспоминали про меня или хотя бы про мою лужайку. Каким был бы мир без их непосредственности? У меня остаются две свечки. Без большой охоты девятую зажигаю для мамы. Мы никогда по-настоящему друг друга не понимали, но потом появился этот портативный приемник… Когда хочешь быть в ладу с собой, всегда найдешь годное оправдание. Приемник вполне для этого подходит, так что мама присоединяется к кружку тех, кого я поручаю луне. Десятую я могла бы посвятить Даниелю. Не за его рецепт колбасного рагу, а чтобы он заботился о маме. Чтобы она наконец узнала настоящую любовь. Но я не могу отдать ему эту свечку. Остается Элия, которую я одно время считала соперницей. Мой десятый огонек предназначен ей, не столько из-за сообщений, которые она присылала после смерти Бенжамена, стараясь меня поддержать, или приглашения в «Джеймс-паб», я посвящаю ей огонек прежде всего за то, какое место она занимала рядом с ним все эти годы. Они были не просто коллегами, они были друзьями. Это была крепкая и искренняя дружба. Элия заслуживает свечки. Пусть она снова начнет хохотать. Не меньше получаса смотрю на десять подрагивающих в темноте огоньков, на мою залитую лунным светом иргу. Десять огоньков. Десять лиц. А я до сих пор и не замечала, что вокруг меня столько огоньков… Я не слышала, как подъехала ее машина, и это неудивительно. Я была в лесу, у священной сосны. Птенцы вылупились. Я их не видела. Я их слышала. Пронзительный писк. Я не посмела влезть на табуретку, чтобы рассмотреть их. Я бы травмировала мать и малышей. — Я тебя везде искала! Жюли спешит и озабочена, но, само собой, не перестает улыбаться. Она целует меня и тут же поворачивается к своей машине. — У меня для салона есть всё! — Всё? — Подставка. Красивый стеклянный ящик, чтобы разложить твои украшения. Скатерть и ткань для фона. Я выбрала бледно-розовый цвет. Что скажешь? Я еле поспеваю за ней, Жюли и на каблуках бежит рысцой. Она открывает багажник. Я вижу розовые ткани очень красивого оттенка и горячо одобряю. — И тот же цвет мы возьмем для флаеров, визитных карточек, оформления сайта, — прибавляет она. — Вообще-то тянуть больше нельзя. Нам надо как-то называться! Я предоставила тебе полную свободу выбора. Ты что-нибудь придумала? Я сглатываю. Конечно, придумала, и уже предвижу вопросы Жюли. — Ну так? — Да. Я… У меня есть название. — Чудесно! Так скажи мне. Может, если я произнесу это самым естественным тоном, она просто примет предложение, может, ей не придет в голову спросить… — Цветы Манон. Мне хотелось бы, чтобы мы назывались так. Ее брови приподнимаются. От вопроса не отвертеться. Она удивилась, что вполне логично. А кто бы не удивился? — Манон? Сглатываю, по-прежнему прикидываясь безразличной. — Да. — Почему Манон? Лучше бы она спросила меня, кто такая Манон, но в конечном счете это одно и то же. — Потому что… Ты… кофе хочешь? Она, должно быть, видит, что ее вопрос меня смущает, сразу соглашается, и мы идем в дом. Лучше я скажу ей все на ходу. — Знаешь, когда… когда Бенжамен в июне прошлого года попал в аварию… Я не оборачиваюсь. Она идет следом и в конце концов отзывается у меня за спиной: — Да? — Так вот… Я ждала девочку. Я отчетливо слышу, что она остановилась, но не хочу оборачиваться. Вхожу в кухню и принимаюсь маниакально хлопотать около своей кофемашины. — Ты никогда мне не говорила… Она уже рядом, но я по-прежнему стою к ней спиной. — Шок спровоцировал схватки. Слишком рано. Сначала она не находит слов. Потом спрашивает, хотя спрашивать уже незачем, она и так знает: — Ее должны были звать Манон? — Да. Мы больше ни слова не произносим до тех пор, пока я, заполнив фильтр, не включаю кофеварку. Тогда мне приходится обернуться, и я вижу, что Жюли сидит за столом и что-то черкает в своем блокноте. — Что ты делаешь? — Придумываю для нас флаеры. «Цветы Манон» — крупно, белыми буквами, курсивом, шрифтом, напоминающим о школьных тетрадках, а внутри буквы «о» — цветочек. Видишь? Я склоняюсь над ее блокнотом, радуясь, что она не стала дальше выспрашивать. — Да… Красиво… — Здесь я бы разместила хорошую фотографию какого-нибудь твоего украшения. А внизу — ссылка на наш сайт… Она продолжает черкать, время от времени останавливаясь и покусывая ручку. Я молчу. Жюли приняла название — все остальное неважно.

Она предупредила меня, что народу будет много, но я не представляла себе, насколько много. Сейчас всего половина восьмого, в огромном дворце спорта никого, кроме участников выставки, а я уже чувствую себя совершенно потерянной. Не знаю, понимает ли Жюли, сколько усилий мне пришлось прикладывать в последнее время… Она заставила меня сделать полтора десятка украшений: браслеты, кольца, ожерелья, венки и повязки на голову, и вдобавок ко всему этому еще один заказ к свадьбе — для очередной знакомой, сколько же их у нее? Я почти забросила сад. Я почти перестала навещать священную сосну и птенцов малиновки — но я их уже видела! И потом, я много работала над своим секретным проектом. Это проект «вечные звездочки ирги». Я попыталась засушить их между страницами романа. Лепестки раскрошились. Я хотела поместить их под стекло, в подвеске или кольце, но не стала этого делать — под стеклом растения утрачивают свежесть. Я уже собиралась позвонить Янну и попросить его мне помочь, но заснула в старом сером кресле, и мне приснился странный сон про забинтованные мумии, веками хранящиеся в саркофагах. Проснувшись, я не сразу увидела связь между способами бальзамирования, которые тогда применяли, и сохранением моих цветов. Только через несколько часов до меня дошло. И я растерялась, потому что понятия не имела, каким образом египтяне сохраняли тела. Какие средства они использовали? Какие меры предосторожности принимали? Но решение пришло само. Надо обмазать мои цветочки чем-то прозрачным, в чем они застынут навсегда. Я вспомнила свои поделки в начальной школе, как мы наклеивали салфетки на коробочки ко дню матери. Мы использовали клей-лак. Вязкий прозрачный состав, который после высыхания очень долго удерживал салфетки на месте. Много лет. Назавтра я купила в торговом центре баночку клея-лака и занялась опытами. После множества попыток я добилась того, чего хотела. Я невольно расплываюсь в улыбке — в конце концов мне удалось. Коробочка с браслетом из вечных цветков ирги лежит на дне моей сумочки. Я приберегаю этот сюрприз для Жюли на вечер — когда мы, усталые, будем приводить в порядок стенд. Если ей понравится, я смогу повторить опыт с более крупными цветками: колокольчиками гиацинта, лепестками крокуса и какими-нибудь еще, пока не знаю. Никогда у меня не было такого дня, вопросы сыпались один за другим: — Какие цвета вы предложите к осеннему сезону? — Вы думаете расширять вашу цветочную линейку? — Конечно! — воскликнула Жюли, поспешившая мне на помощь. — Мы думаем расширить сад и поставить теплицу на зиму. Она была полна уверенности и энергии, сильно контрастировавшими с моими робостью и неловкостью, но мне кажется, мы обе нравились людям и она, создающая динамичный образ нашего маленького предприятия, и я, ловко создающая украшения. Около шести вечера толпа рассеялась, и Жюли придвинула мне стул со словами: — Я заслужила бокал хорошего сладкого рислинга… Я приблизительно подсчитываю наши флаеры. Их расхватали как горячие пирожки. Надо будет быстро напечатать еще. Жюли записала в свой блокнот заказы, которые надо будет подтвердить после отправки сметы. Я устала, совсем вымоталась, но я счастлива. Кто бы несколько недель назад мог поверить, что дело примет такой оборот. Это все благодаря Лоле с ее браслетами из маргариток. Но в первую очередь — благодаря Жюли. — Ну пойдем, давай все так и бросим, — умоляет меня Жюли. — Закончим убирать завтра утром. Пойдем выпьем! — Хорошо. Стараюсь не думать о том, что это будет первый мой выход в свет за весь год, что для одного дня у меня слишком много волнений. К счастью, бар, выбранный Жюли, это крохотное заведение рядом с ее домом. Несколько пустующих столиков внутри и несколько во внутреннем дворике, среди зарослей растений в горшках. Мы устраиваемся рядом с особенно пышным филодендроном, и, пока Жюли изучает карту вин, я только и мечтаю поскорее оказаться дома, я уже соскучилась, мне хочется полить свою землянику, покормить кота и навестить птенцов малиновки. Мне хотелось бы сидеть на крыльце и ловить последние солнечные лучи, потягивая ледяной чай из своей мяты. Но пока что я сижу во внутреннем дворике этого бара и должна признать, что здесь, за этим столиком, мне тоже неплохо. Может быть, потом я сумею влезть в шкуру другой Аманды, той, что ходит куда-нибудь со своей подругой Жюли, выбирается из своего старого дома, старается быть среди людей, общаться с ними. Это ведь возможно — иногда, время от времени? Официант подходит принять у нас заказ, и вскоре мы потягиваем сладкое белое вино. Жюли спрашивает, почему у меня такое странное выражение лица. И тогда я достаю коробочку. Цветы с дерева Манон. — Смотри, я сделала их бессмертными. — Бессмертными? — Я покрыла их лаком… Они не увянут. Мне кажется, иногда Жюли бывает рада нашему сотрудничеству. Не тогда, когда я впадаю в панику, когда мямлю что-то невнятное, когда сомневаюсь во всем, а в такие вот минуты — да, она рада, что выбрала меня. Выбрала меня или навязалась мне, какая разница. — Аманда, ты — гений! — несколько раз повторяет она. И заказывает еще по бокалу белого. Думаю, завтра, когда придут посетители, у нас будет болеть голова… Второй день салона был таким же утомительным, как первый. Мне показалось, что толпа стала более плотной. Несмотря на то, что голова у меня с утра побаливала, сегодня все давалось легче. Проще было общаться с людьми, все получалось более естественно. Я сама записывала будущие заказы — за день прибавилось еще два — и адреса, по которым надо отправить сметы, раздавала визитные карточки. — Осваиваешься! — сказала Жюли. До своей машины на стоянке я добираюсь довольно поздно. Солнце уже садится. Нам надо было разобрать стенд, погрузить все в машину Жюли, поблагодарить организаторов и попрощаться с ними, вернуть бейджи. У меня все тело ломит, мне хочется в душ и выспаться, но до дома ехать еще полчаса. Я включаю в машине радио, открываю окна. В лицо мне ударяет горячий июньский воздух. Надо же, в конце дня такая жара, с ума сойти… Дома меня встречает серый кот. Я наклоняюсь, чтобы его погладить. — Все хорошо? Ты сторожил дом? Что новенького? Тогда он выходит в сад, трется о помидорные кусты, и, следуя за ним, я нахожу первые ягоды земляники. Немедленно сажусь по-турецки на все еще не остывшую от дневного зноя землю и кладу в рот красную ягоду. Закрываю глаза и блаженствую. Давлю зубами мякоть. По языку течет сладкий сок. Несравненный вкус. Вкус солнца, множества поливок, заботы, которой я окружала их зимой, надежд, которые я на них возлагала, пристального внимания. Вкус земли Люси и моих рук. С наслаждением съедаю еще две ягоды. В жизни не пробовала такой вкусной земляники… Вторая неожиданность подстерегает меня у священной сосны. Скоро стемнеет, и, если я хочу поздороваться с малиновками и Бенжаменом, мне надо поторапливаться. Там меня на мгновение смущает тишина: щебета не слышно. Я тут же придвигаю к стволу табуретку и влезаю на нее. Пустое гнездо. Ни следа птенцов и их матери. Даже перышка не осталось. Меня охватывает тревога. Темнеет, а я все стою, всматриваясь в другие сосны в надежде увидеть маленькое семейство малиновок, перебравшееся на новое дерево. Но ничего не происходит. Приходится мне, слегка приунывшей, идти восвояси. Назавтра, едва проснувшись, вижу, что пришло голосовое сообщение. Отдел кадров мэрии восьмого округа Лиона. «Здравствуйте, мадам Люзен, это снова мадам Омон из отдела кадров. Поскольку вы не перезвонили, я еще раз обращаюсь к вам… Как я и говорила вам в прошлом моем сообщении, заканчивается максимальный срок вашего неоплачиваемого отпуска… Мы договорились о максимальной продолжительности в один год, без возможности продления. Нам срочно требуется ваш ответ, поскольку, как вы догадываетесь, мы наняли временного сотрудника, чтобы он заменил вас на время вашего отсутствия, и нам надо предусмотреть или его наем на постоянную работу, или ваше возвращение… Ну вот, перезвоните мне до конца недели, не позже… пожалуйста». Сердце у меня колотится так, будто я только что пробежала десять километров. Я тут же отправляюсь к священной сосне, чтобы поговорить с Бенжаменом, спросить, что он об этом думает. Просто-напросто немного успокоиться. Сажусь на табуретку, стараюсь глубоко дышать. Все перемешалось: обрывки мыслей, связанных с мэрией, «Цветы Манон», пять еще не подтвержденных заказов, энтузиазм Жюли, мой страх, моя неуверенность, моя мама, наследство, старый дом, земляника. И тут я ее вижу. Крохотное кругленькое тельце. Черные бусинки пристально на меня смотрят. Она сидит на краю дупла. В пустом гнезде. Одна. Я узнала бы ее из тысячи. Это мать-малиновка. Я встаю, не сводя с нее глаз. — Ты вернулась? Она наклоняет голову, быстро-быстро поворачивает ее вправо-влево. — Где твои малыши? Она подпрыгивает на месте, меняет позу. — Они… Они научились летать, да? Как ужасно дрожит мой голос. Это смешно. — Ты их отпустила. Еще немного — и я бы расплакалась. Все произошло так быстро… Несколько недель назад они еще не вылупились из яиц, а сегодня их уже нет здесь. Летают под другими небесами. Ну, Пупсик, это жизнь. Так оно устроено у животных. — Нет, Бен, помолчи. Только не сегодня утром. Мне не надо напоминать о том, как устроена жизнь, ее природный цикл. Мне хочется, чтобы мне не мешали печалиться, сколько захочу. — Да, Бен, позволь на время забыть о тебе… Мне приходится дождаться вечера, чтобы набраться смелости сорвать прилепленный к стене листок с надписью Делиться, перевернуть его чистой стороной и взять ручку. Я пишу с той же яростью, какая охватила меня сегодня утром у священной сосны, когда я увидела одинокую малиновку и услышала комментарии Бенжамена. А потом смиряюсь — они правы. Я откладываю ручку, беру кусочек скотча и приклеиваю листок к стене. И только отойдя на несколько шагов, полностью осознаю смысл написанного на нем слова… Отпускать

Я начала с самого простого: позвонила начальнице отдела кадров мэрии восьмого округа. — Аманда Люзен? — Добрый вечер. Простите, что не позвонила раньше… Пауза. Дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, я пересчитывала ленты на иве Поля. — У вас все в порядке? Вообще-то я не ждала такого вопроса, но ответила самым естественным тоном: — Да… Все в порядке. — Хорошо, — сказала она. — Мы рады это слышать. Вы приняли решение касательно вашего возвращения в мэрию? — Да. — Слушаю вас… Я улыбнулась. Мне стало легче, я наконец-то была уверена в своем решении. — Я отказываюсь от должности. В самое ближайшее время я пришлю вам заявление об уходе. Отправить его заказным письмом с уведомлением о вручении? Если она и удивилась, то ничем этого не выдала. — Да, конечно. Мы переведем вам остаток после окончательного расчета в первой половине июля. У вас все тот же банк? Реквизиты прежние? — Да, только адрес другой. Запишете? — Минуточку. Я подождала, пока она найдет, чем писать. Встала у окна. На душе было легко. — Слушаю вас, Аманда. — Сен-Пьер-ле-Шатель… Ландемен… — Сен-Пьер-ле-Шатель, Ландемен, — повторила она, записывая. — А номер дома? — Нет, мой дом здесь единственный. — Хорошо. Я слышала, как она что-то передвигает на своем письменном столе, наводит порядок в бумагах. — Что делать с вашими личными вещами? Прислать вам? Я толком не помнила, что могла оставить в кабинете. Наверное, кружку, чайное ситечко, коробку с заваркой и блеск для губ. — Нет. Можете выбросить или кому-нибудь отдать… Все равно. — Отлично. Она произносила еще какие-то положенные слова, благодарила за годы сотрудничества, чего-то мне желала, но я не слушала, я смотрела, как развеваются ленты на иве Поля. Мне непременно хотелось от всего освободиться к середине следующей недели, оставить все в полном порядке, перед тем как я в сяду в машину и на два дня уеду из дома. На следующий день я позвонила Анне во время ее обеденного перерыва. — Аманда? Как ты? — Хорошо. А ты? Она вернулась с классом из поездки на море, разбирала фотографии на ноутбуке, осваивалась с интернетом, чтобы попытаться потом сделать красивый альбом и напечатать его. — Ты хотела поговорить с Ришаром? — Нет. Она, похоже, удивилась, но это была не последняя неожиданность на сегодня. — Не могла бы ты прислать мне фамилию и номер телефона пары, которая взяла в поднаём квартиру? — Квартиру? Она хотела убедиться в том, что я и в самом деле говорю о нашей квартире в пригороде Лиона, той, где мы с Бенжаменом прожили несколько лет. — Да-да, конечно. Она ни о чем не спрашивала, но я с ней поделилась: — Я хочу окончательно уступить им аренду. Пауза. Может быть, Анна надеялась, что я снова там поселюсь? Рядом с ними? Рядом с кладбищем? Я никогда этого не узнаю, и, наверное, так лучше. — Я могу прислать тебе все это эсэмэской? — спросила Анна, и по голосу было понятно, что она немного огорчена. — Да. Я сразу же свяжусь с агентством, чтобы их предупредить. — Хорошо. Она больше ничего не сказала, и я не стала распространяться. Мне не терпелось положить трубку.

Я заканчиваю наводить порядок в доме. Доверху наполняю миску. Не хочу, чтобы моему серому коту чего-нибудь не хватало, пока меня не будет. — Мы уезжаем всего на два дня, — напоминает Жюли. Я знаю, но я так давно нигде не ночевала, кроме как у себя дома. Мне немного не по себе. Мне показалось бы, что все это почти невозможно устроить, если бы не Жюли, которая ласково меня тормошила. Я буду скучать по своему дому, знаю заранее. Ставни скрипят, когда я их закрываю. Уже знаю, что входная дверь точно так же заскрипит сейчас, когда я буду ее запирать, и что с замком придется помучиться. Все точно так же, как в первый день. Ничего не изменилось. И есть что-то утешительное в осознании, что мой дом пережил этот год, как пережил столько лет до моего приезда, невозмутимый и незыблемый. «Ну, всё?» — восклицает Жюли, вскакивая. У нее в ушах первые серьги из нашей коллекции «Снежные звездочки». Вечные цветочки ирги выглядят такими же живыми, как в день, когда они только распустились. Жюли непременно хотела первой в них покрасоваться. А я украсила звездочками Манон свои запястья. Два тонких браслета с джутовой нитью. И достала из коробки легкое платье. Белое летнее платье. — Ну, едем? — подгоняет меня Жюли. — Давай скорее, тебя там заждались… Я закатываю глаза и отпираю дверцы своей машины. — Мне казалось, он не в счет… — Я ничего такого не говорила! Я не успеваю ей ответить, потому что Жюли, едва устроившись на пассажирском сиденье, включает радио, и из старенького приемника вырываются голоса хорошо знакомой мне группы, мелодия песни, которую я пела несколько недель назад у себя в саду, думая о Бенжамене. Жюли прибавляет громкость и распевает во все горло: Only youuuuu can make this world seem right. Only youuuuu can make the darkness bright6. Машина выезжает на узкую дорожку, удаляется от моего дома под лирические завывания Жюли. Я вижу свое отражение в зеркале заднего вида. Я подкрасила губы розовой помадой, в волосах у меня нарцисс, и я улыбаюсь. Сегодня вечером мы с Жюли выходим в свет. Сегодня вечером я покидаю свой дом с легким сердцем, давно у меня на душе не было так легко. Сегодня вечером, пока Жюли заканчивала прихорашиваться, я сказала несколько слов Бенжамену у священной сосны. Прошептала наскоро, чтобы голос не задрожал от волнения. Слова о свидании, которого не случилось год назад. Сегодня 21 июня. Через несколько часов мы поедем по Лиону под грохот петард и оркестров, и Ришар будет стоять на пороге своего дома в красивой летней рубашке — ставлю на светло-серый цвет. Он не удивится тому, что со мной Жюли, я его предупредила, зато удивится, когда я поставлю машину на подземной парковке ДМК восьмого округа, Элия выдала мне разрешение. Я скрыла от него, зачем я его приглашаю. Он это поймет, когда мы пешком направимся к Дому молодежи и культуры, где Мика, Иссам, Лола, Натан, Ильес и другие будут стоять на сцене очень прямо, с напряженными от сосредоточенности лицами. Зазвучит голос Лолы, более нежный, чем у Долорес О'Риордан, и у меня сожмется сердце при мысли о том, что ты должен был бы сидеть здесь, вместе со мной, и держать меня за руку, а Манон — ерзать рядом в коляске. Но я торжественно клянусь тебе не обращать внимания на то, что сердце болит. Я выпью пиво, которое протянет мне Жюли, позволю ей понемножку меня напоить, а потом вытащу Ришара на импровизированную танцплощадку. Оба мы будем танцевать неуклюже, и сердца у нас будут болеть, но мы будем не такими уж печальными, Бен, потому что мы будем не одни. С нами будет наша любовь к тебе, мы до смерти тебя любим, но прежде всего эта любовь дает нам силы жить — жить и жить, чтобы воздать должное свету, который ты оставил после себя…