Я перевёл взгляд с медальона на шкатулку.

— Что это? — спросил и откашлялся, так как голос сел.

— Идентификаторы ближнего круга, — ответила великая княжна. — Их создал мой покойный брат, Дмитрий Михайлович Романов.

Да, я знал, что единственными магами рун в империи были члены императорской семьи, да и то не все. Взять ту же Софью Михайловну — она унаследовала от матери магию жизни. Я, конечно, знал о рунном даре Государя, но видеть его работы мне не доводилось. В моём представлении правитель такого ранга занимался делами империи, и трудно было вообразить, что у него остаётся время корпеть над заготовками.

— Брат был выдающимся магом рун, — продолжила Софья Михайловна, заметив моё удивление, и в её голосе впервые проскользнуло что-то тёплое. — Он любил работать между аудиенциями в кабинете Царскосельского дворца. Полчаса в день — всё его свободное время. Комната с видом на парк, аллеи, пруды… Вдохновение приходило к нему именно там. Потому артефакты получились такими красивыми.

Она замолчала на секунду, глядя куда-то поверх моей головы.

— Всего их пятьдесят. В шкатулке осталось двадцать, — договорила княжна.

Значит, выдано тридцать. Тридцать человек, которым императорская семья доверяет как себе.

Я посмотрел на Красина. Он сидел слева от стола, расслабленный и безмятежный. Но для моего зрения эта безмятежность была лишь ширмой, ведь над ним пульсировал красный контур, предупреждая о смертельной угрозе.

— Но он же иномирец! Он демон! — вырвалось у меня. — Как такое возможно?

Софья Михайловна выдержала паузу.

— Демон внутри него есть, да. Но это не приговор.

— Не приговор? — я не верил своим ушам. — Вы глава Ордена Инквизиции. Ваша работа…

— Моя работа, — перебила княжна, — защищать империю, — в голосе проступили железные нотки. — Виктор Степанович — очень ценный актив. Он работает на семью. И приносит намного больше пользы империи, чем некоторые аристократы за всю жизнь.

Она явно отвесила кому-то из своего окружения изящную оплеуху, но я был слишком далёк от придворных интриг, чтобы понять, в чей огород полетел этот камень.

— Польза не оправдывает того, что он из себя представляет, — я повысил голос, не думая о последствиях. — Вы сами это вбивали нам годами. Иномирец — угроза. Без исключений. Это не моя прихоть, это устав ордена!

— Я знаю устав, — сухо сказала Софья Михайловна.

— Тогда вы понимаете, что я не могу просто принять это к сведению и идти дальше, — я сделал шаг к столу. — Я инквизитор. Если завтра меня спросят, знал ли я, что я скажу? Что великая княжна велела молчать?

Несколько секунд тишины.

Филипенко чуть сдвинул брови, однако промолчал. Красин уставился в пол.

— Можете сказать именно это, — наконец произнесла Софья Михайловна без всякого раздражения. Спокойно. Как человек, которого подобный разговор нисколько не удивляет. — Воронов, не обольщайтесь, ваша реакция слишком неоригинальна. Вы не первый, кто замирает передо мной с таким видом. И не последний. В конечном счёте все приходят к одному и тому же.

— К чему?

— К тому, что мир устроен сложнее, чем написано в уставе.

Я перевёл дух, подбирая последние аргументы.

— Как можно использовать демона?

— Он — наше оружие, — тихо сказала княжна. — Которое мы обращаем против других демонов. Это сложно, опасно, но иногда просто необходимо.

Я смотрел на неё, на Филипенко, на Красина. Хотелось взорваться, потребовать объяснений. Внутри уже росло холодное понимание: меня впутали в это дело без моего согласия. И спросить разрешения забыли.

— Не верю, — тихо сказал я.

— Верите, — так же тихо ответила Софья Михайловна. — Просто ещё не поняли этого.

Я сжал медальон в кулаке. Чёрный металл холодил ладонь.

— Отдайте, — сказала великая княжна. — Верните Виктору Степановичу.

Я шагнул к Красину, протянул артефакт. Тот взял его бережно, почти благоговейно.

И случилось чудо.

Чёрный металл на моих глазах посветлел, наливаясь серебристым сиянием. Руны, которые казались просто статичным орнаментом, вдруг ожили. Они пульсировали, перетекали одна в другую, танцевали в сложном ритме. Медальон больше не походил на бездушный кусок металла, он дышал.

Я протянул руку, коснулся пальцами его поверхности. И в тот же миг танец рун замедлился, стал неуверенным, а когда мужчина отпустил медальон, совсем погас, вернувшись к исходному чёрному цвету.

— Артефакт реагирует только на конкретного носителя, — пояснила княжна. — Биометрия, магический фон, уникальные характеристики источника — всё сплетено в единый узор. Никто, кроме хозяина, не сможет заставить его работать. Если этот медальон возьмёт кто-то другой, он останется мёртвым куском металла.

Я смотрел на серебристый танец рун, который снова появился, когда я убрал руку, и не мог отвести взгляд. Красивая работа. Очень красивая.

— Поэтому подделать его невозможно, — закончила Софья Михайловна. — Это не ключ от квартиры, который можно передать кому угодно.

Я перевёл взгляд на шкатулку. Двадцать артефактов. Двадцать один, если считать тот, что принадлежал Красину. Это был арсенал власти. Тридцать человек, которым императорская семья доверяет.

Цифры складывались в голове в структуру тайного общества, о существовании которого я даже не подозревал.

Иномирец надел артефакт на шею, и тот погас.

— Он светится только в руках хозяина, чтобы не выдавать владельца, — спокойно пояснила княжна.

— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я, снова поворачиваясь к главе Ордена Инквизиции.

— Затем, что вы теперь часть этого, Воронов. Нравится вам или нет. Если к вам обратится человек с таким артефактом, вы обязаны ему помочь. Беспрекословно.

— Я не собирался становиться частью чего-либо ещё, кроме ордена, — сказал я глухо.

— Тем не менее, — Софья Михайловна поднялась из-за стола. — Своей самодеятельностью вы привлекли внимание. Теперь вы должны знать правду, чтобы не наломать ещё больше дров.

— Но почему мне нельзя просто забыть? — я понимал, что вопрос звучит по-детски, но не мог сдержаться.

— Потому что знание уже в вашей голове, — княжна обошла стол и остановилась напротив меня. — И потому что есть те, кто может этим знанием воспользоваться. Менталисты, пытки, добровольное желание рассказать… Мы не можем этого допустить.

Я напрягся.

— Не сопротивляйтесь, — тихо сказал Филипенко. Он наконец отвернулся от окна и теперь с интересом наблюдал за мной. — Это необходимо.

— Чтобы никто не смог воспользоваться вашими знаниями против нас, — пояснила княжна. — Я поставлю блок, изолирующий информацию о ближнем круге. Никто, кроме владеющих тайной, не сможет её извлечь. Даже под пыткой.

Она подошла ко мне почти вплотную. Я чувствовал исходящую от Романовой силу — огромную, спрессованную, готовую обрушиться в любой момент.

Почувствовал касание.

Оно не было лёгким, как в прошлый раз, когда великая княжна изучала меня. Это больше напоминало хирургическое вмешательство — точное, холодное, безжалостное. Ощутил, как чужая воля проникает в мою память, находит нужные участки и окутывает их чем-то плотным, непроницаемым.

В висках заломило. Перед глазами поплыли радужные круги.

А потом я попробовал сопротивляться.

Рефлекторно, почти бессознательно, я сжал внутри ту суть, которую привык считать своей. Воля столкнулась с волей. На долю секунды я ощутил встречную силу, лишённую агрессии, но абсолютно непреодолимую, похожую на монолит из мокрого камня. Она гасила любой натиск самим фактом своего существования, и я сразу понял: сопротивляться бессмысленно.

Артефактный светильник на стене загорелся и погас.

Тьма окутала меня лишь на миг. Когда свет вернулся, Софья Михайловна стояла на том же месте, но рука её теперь едва касалась виска — жест усталости, почти незаметный.

Филипенко машинально поправил манжету. Единственное движение, выдавшее его напряжение.

Я коснулся пальцами лба. Всё было на месте: воспоминания, слова, лица. Я помнил каждое мгновение этого разговора. Но когда попробовал мысленно потянуться за чем-то конкретным — за самым первым образом Красина, за тем, как увидел его в квартире — пальцы мысли нашли не воспоминание, а что-то другое. Гладкое. Закрытое. Как дверь без ручки, вмурованная в стену.

Я не понял сразу, что именно за этой дверью. Но понял кое-что другое: я больше не один в собственной голове.

— Готово, — сказала великая княжна, возвращаясь в кресло. — Иван Иванович объяснит дальнейшее.

Я посмотрел на неё, потом на Филипенко, потом на Красина, который за всё время процедуры не проронил ни слова.

— А если я откажусь?

Филипенко усмехнулся. Усмешка вышла невесёлой.

— Не откажетесь, Воронов. Потому что понимаете: иного выхода нет. И потому что вы — инквизитор.

Мужчина встал, одёрнул плащ и направился к двери.

— Пойдёмте. Время не ждёт.

Мы шли по коридору административного крыла. Имперские гвардейцы у дверей проводили нас взглядами. Филипенко пёр вперёд слишком бодро, видать, опять подключил скрытые резервы организма. Пришлось и мне влить в мышцы немного магии, чтобы окончательно от него не отстать.

Его кабинет был небольшим, без излишеств. Стол, два стула, сейф в углу, стеллаж с папками. На стене — карта империи с пометками.

— Садитесь, — бросил Филипенко, опускаясь на стул.

Я сел напротив. На столе лежала раскрытая папка. Личное дело. Я успел заметить фотографию Марии Черкасовой и пометку красным в углу: «Рекомендовано лично».

— Итак, Воронов, — начал Филипенко, и голос его звучал сухо, раздражённо. — Операция внедрения, которую я готовил полгода, сорвана. Из-за шума, который поднял ты.

Я молчал.

— Красин работал под прикрытием. Ещё немного — и мы бы взяли всю сеть, раскинувшуюся по столице. Но теперь… — старик махнул рукой. — Придётся играть иначе.

— Что это значит?

— Рыбалку любишь?

— Рыбалку? — переспросил я, не понимая.

— Превратишься в тень для нашего музыканта, — Филипенко кивнул в сторону двери. — Обеспечишь безопасность Красина. Будешь рядом с ним двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю. И постараешься вытащить на свет тех, кто к нему потянется.

— То есть ловить на живца?

— Именно.

Логика просматривалась: если враги знают, что Красин раскрыт, они попытаются либо убрать его, либо заполучить, если он им всё ещё нужен.

— Задержанных доставлять в отделение? — уточнил я.

Филипенко посмотрел на меня как на идиота.

— В отделение таскают свидетелей, Воронов. А те, кто придёт к Красину, будут не свидетелями. Это понятно?

Я кивнул. Более чем. Мне давали карт-бланш на внесудебную ликвидацию. Мысль была отрезвляющей.

— И ещё, — Филипенко подался вперёд. — Работать будешь не один.

— Работаю один, — отрезал я. — Мне не нужен напарник.

Старый гранд-мастер усмехнулся.

— Выбора нет, Воронов. Софья Михайловна утвердила Черкасову. Будешь работать с ней, заодно, может, научишь чему-нибудь дельному. И запомни: её безопасность теперь тоже твоя ответственность.

Я сцепил зубы. Спорить было бесполезно.

— Как я буду совмещать? Охрана Красина, напарница, текущие дела…

— Ты с Черкасовой будешь приставлен в помощь Крапивину по делу об ограблении банка, — пояснил Филипенко. — Официально работаете над этим. Если мой заместитель Пономаренко будет докапываться, скажешь, что занят. Никаких дежурств, никаких отвлечений. Крапивин в курсе, что у тебя свои задачи, наседать не будет.

Он помолчал.

— Вопросы?

— Когда мне приезжать в управление? Или мне постоянно таскать с собой бухгалтера?

— Не бухгалтера, а музыканта, — улыбнулся гранд-мастер моей оговорке. — Днём и дважды в неделю вечером он будет в театре. Там охрана не нужна: других надёжных людей достаточно.

Я кивнул.

— Когда начинать?

— Прямо сейчас. Красин ждёт.

Музыкант ждал меня у дверей кабинета, привалившись плечом к стене. Вид у него был потерянный, уставший. Когда я вышел, он выпрямился.

— Спасибо, что не убили, — сказал мужчина.

Фраза прозвучала настолько нелепо, что я не сдержал усмешки.

— Не за что. Я вообще-то пытался.

— Помню, — лысый в ответ дурашливо улыбнулся. — Да и я вроде тоже.

— Канделябром по голове — это было сильно. Я, если честно, от вас такой прыти не ожидал.

— Ну, я как бы не совсем человек, — мужчина усмехнулся собственной шутке. — К тому же столько зелий выпил, что чувствую: ещё час, максимум два — и упаду в беспамятство. Так что давайте поспешим. Не хочется падать на жёсткий пол, хочется на мягкую перину.

Мы вышли из дворца. Солнце заливало плац перед корпусом. Мой «Урал» с коляской стоял у дежурного входа.

— Садитесь, — я кивнул на люльку. — И шлем наденьте.

Достал со дна коляски шлем, протянул Красину. Он взял, покрутил в руках и натянул на лысую голову. Шлем был великоват и то и дело съезжал на глаза.

— Держитесь крепче, — бросил я, садясь на мотоцикл.

— А вы? — Виктор показал на мою непокрытую голову.

— Я без.

Дорога до Петербурга заняла около часа. Я специально выбрал маршрут через Пулковские высоты: там меньше пробок и можно нормально разогнаться с горы. Ветер свистел в ушах, солнце припекало плечи, а в коляске сидел демон, которого я должен охранять.

Мысли путались. С одной стороны, всё внутри протестовало против такого соседства. С другой — я понимал, что выбора нет. Софья Михайловна и Иван Иванович не производили впечатление людей, которые мечутся. Если они приняли такое решение, значит, на то были веские причины.

Красин в коляске вцепился в поручень и смотрел по сторонам с живым интересом. Он вертел головой, разглядывал поля, деревни, редкие машины на встречной полосе.

Мне показалось, что он впервые вот так ехал, и пытался запомнить новые ощущения.

Въезжали в город. За Московской заставой потянулись знакомые улицы. Мы проскочили Обводный канал, нырнули в лабиринт переулков, объезжая пробки, и вынырнули на Загородный проспект. Пять углов.

Я припарковал мотоцикл у парадной. Консьерж в холле при нашем появлении вытянулся в струнку.

— Господин инквизитор! Господин Красин! Всё тихо, всё спокойно. Никого не пускал, ничего не трогал.

Я кивнул, пропуская музыканта вперёд. Лестница, третий этаж, дверь с сорванным замком, консьерж уже приладил временный.

Квартира встретила нас разгромом: перевёрнутые стулья, осколки на полу, разбитое трюмо.

— Собирайте вещи, — сказал я. — Быстро. Вы теперь у меня живёте.

Красин удивлённо посмотрел на меня, но спорить не стал. Прошёл в спальню, загремел ящиками.

Через десять минут вышел с двумя чемоданами и футляром для контрабаса.

— Это всё?

— Всё.

Я взял один чемодан, футляр, и мы вышли.

Завёл мотор, но, ощутив на себе тяжелый липкий взгляд, замер и поднял голову.

У открытого окна на втором этаже стоял мужчина. Высокий, светловолосый — скандинавский тип. Он смотрел прямо на нас, не прячась, и медленно потягивал напиток из большой кружки.

Наши взгляды встретились. Он не отвернулся.

— Знакомый? — тихо спросил пассажир.

— Пока нет.

Мы тронулись. Я отъехал, поглядывая в зеркало заднего вида. Через метров сто обернулся.

В окне второго этажа было пусто. Только кружка одиноко стояла на подоконнике.

Выехал на Невский, потом свернул на набережную Фонтанки, делая небольшой крюк к тому месту, где я оставил «Иж Планету Спорт».

Мотоцикл исчез.

Я заглушил мотор, спрыгнул и подошёл к парапету. Брусчатка хранила след: тёмное жирное пятно, поблёскивающее на солнце. Масло.

Я обвёл взглядом окрестности. Ни мотоцикла, ни следов спешки. Только это пятно — чёрное, уже успевшее въесться в камень.

Случайный прохожий мельком глянул на пятно и зашагал дальше.

— Украли? — тихо спросил музыкант, подходя сзади.

Я кивнул.

Он помолчал, глядя на пятно. В глазах мелькнуло что-то человеческое.

— У меня тоже когда-то украли скрипку, — сказал он тихо. — Вроде, была недорогая, но… память.

Я посмотрел на него. Потом снова на пятно.

«Иж Планета» был приметной машиной. Мотоцикл петербургского инквизитора с казённым номером. Его знали на Фонтанке, на Литейном, у дежурных частей. Любой городовой в трёх кварталах мог его опознать.

И кто-то всё равно взял.

Я долго смотрел на тёмное пятно на брусчатке. Оно расплывалось, впитывалось в камень, но пока не исчезало.

Смелый? Или просто очень глупый?