Сеня вышла из сторожки, не дожидаясь, что Фрост поднимет на нее взгляд. Но она бы его просто не выдержала. Внутри и так колотилось так, что выпитый чай поднялся по пищеводу к горлу, еще немного, и снова придется блевать в кустах. Дядя Витя помог Сене натянуть плащ, сунул ей в руку пакет с оставшейся вишней в шоколаде. Но не сказал ни слова. К тошноте добавилось желание расплакаться прямо здесь. Повалиться на залежанную тахту и завыть. Все же было хорошо! Все отлично было! Зачем она вообще открыла рот? Сидела бы, грелась в чужом тепле. Поддакивала бы, вишню бы ела эту чертову. А теперь сваливай, поджав хвост, потому что никто на твои тупые вопросы отвечать не обязан.
Дверь сторожки скрипнула — это дядя Витя открыл ее и вышел первым. Сеня послушно двинулась следом, перешагнула через порожек, но успела заметить, как Фрост, сгорбившись, перебирает кассеты, будто саундтрек искал под Сенино выдворение. Глупо, подумала она, глупо и жалко. И тут же осеклась: это не про него, это про тебя, идиотка ты конченая.
— Пока, — пробормотала чуть слышно, но Фрост, конечно, не ответил.
Воздух снаружи был холодный и липкий. Дождь моросил мелкой водяной взвесью.
Дядя Витя стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы. Когда Сеня вышла, он коротко кивнул.
— Тебе же в сторону центра автобус нужен?
— Ага.
— Ну пошли.
За спиной хлопнула дверь, шаги Фроста не послышались.
— А Федю ждать не будем? — спросила Сеня, словно непонятно было, что Фрост больше никогда с ней по одной дороге идти не станет.
— Не. — Дядя Витя вздохнул. — Приберется и домой отчалит, я тебя как раз провожу.
Сеня очень захотелось схватить его за рукав и проговорить быстро-быстро: «Передайте ему, пожалуйста, что мне не важно, где его мама, это я спросила, чтобы паузу занять, это я глупая просто, я не хотела никого обидеть, ни Федю, ни вас». Но язык приклеился к нёбу. Вместо этого вышло:
— У вас тут уютно.
— Да уж… — Дядя Витя хмыкнул. — По-своему.
Они шли вдоль забора, в свете фонарей тот был как глянцевый, хотелось пройтись по нему ладонью, смахнуть дождевые капли, но Сеня спрятала руки в карманы и упрямо смотрела себе под ноги. Прокладка в трусах набухла и стала тяжелой от крови. Ботинки чавкали. Этот мерзкий звук, этот дождь, темнота и расквасившаяся дорожка прекрасно подходили тому, что Сеня чувствовала внутри.
— Не замерзла? — спросил дядя Витя, наверное, чтобы не молчать.
— Нормально, — нехотя соврала Сеня; стылость успела пробраться под плащ, еще и в горле засаднило.
— Федя у нас парень вспыльчивый, — продолжил дядя Витя. — Не принимай близко к сердцу. Он по матери скучает сильно, а говорить про это не хочет… Короче, ты себя не кори. И на свой счет не принимай.
От его жалости стало еще паршивее. Сеня ответила резко:
— Я и не принимаю.
Если уж врать, то врать до конца. Дядя Витя только плечами пожал:
— Ну и хорошо.
До остановки дошли молча. Дождь усилился и дробно стучал о навес над покосившейся лавочкой.
— Спасибо, — пробормотала Сеня. — За чай и конфеты. И что проводили…
— Да не за что. — Дядя Витя обтер лицо рукавом. — Зарядило, конечно, теперь лить будет до ноября…
Но говорить о погоде Сеня не планировала. Отвела глаза, сказала через силу:
— Я не хотела никого обидеть…
— Я знаю, — перебил ее дядя Витя и сжал ее плечо своей тяжелой ладонью.
Автобус показался за поворотом и бодро двинулся к остановке. Они неловко попрощались, Сеня взобралась в салон, передала мелочь сонному водителю. Дядя Витя дождался, пока она сядет у окна и помашет ему через стекло, и медленно пошел обратно в темноту к забору. Теперь можно было бы и заплакать, но слезы застряли в горле. Еще и автобус дернулся так, что Сеня покачнулась и врезалась локтем о поручень. От боли стало чуть легче. Сеня просунула руку под плащ и водолазку. Вцепилась ногтями в складку на животе. Посидела так, чувствуя, как наливаются болью полукруглые ранки. Вдавила посильней. Хотелось, чтобы прямо до крови, мало ей месячных, пусть еще и кожей кровоточит. «Тупая идиотка», — проговорила она своему несчастному отражению в окне. В ответ завибрировал телефон. Сердце подскочило — Фрост? Да с чего бы, конечно. В аське светилось непрочитанное сообщение от Геры.
ГеRRRа: куда пропала, малышок?
ГеRRRа: у меня тут такая движуха, света белого не вижу
ГеRRRа: трехглазый нервы тянет, на работе завал, мама мозг вынесла
ГеRRRа: расскажи, как там ваши тусовки века?
а то я как бабка живу
Сеня просмотрела сообщения, но отвечать не стала. Пусть Гера попереживает, а не обиделась ли забытая ее сестричка, пока она там живет свою большую сложную жизнь. Сеня сунула телефон в карман. До ее остановки было еще две чужих, Сеня проехала их, закрыв глаза. Пальцы под плащом и водолазкой продолжали стискивать складку кожи, боль помогала не плакать.
Дома пахло тушеной капустой. Сеня открыла дверь своим ключом, глянула на часы, висевшие над кухонным проемом. Восемь. Поздновато, конечно. Мама вышла навстречу с лопаточкой наперевес, глянула так, будто Сеня в чем-то виновата. Она и была, вот только маме о том знать не полагалось. Сеня отвернулась к вешалке, чтобы ее не выдали вспыхнувшие щеки.
— Ну и где ты шляешься? — спросила мама; голос звучал напряжено.
Плохо-плохо-плохо-плохо. И в голове, как назло, стучало от усталости, и ни единой мысли не вспыхивало, как отмазаться от пропажи денег из маминого кошелька.
— У нас же дополнительные занятия к экзамену поставили, я говорила, — пробормотала Сеня, устраивая плащ на крючке.
— Ничего ты не говорила, — огрызнулась мама; с лопатки соскользнул кусочек капусты, и мама поймала его свободной ладонью. — Ладно. Руки мой, иди ешь. Хоть тебя покормлю.
Вздохнула и вернулась на кухню. Сеня проскользнула по коридору, дверь в родительскую спальню была закрыта. Значит, отец дома и не в духе. Сеня наскоро помыла руки, присела на унитаз, отлепила набухшую от крови прокладку, аккуратно свернула ее и замотала туалетной бумагой, сунула в мусорку, сменила на свежую, снова помыла руки и пошла на кухню.
— Случилось чего? — спросила Сеня, усаживаясь за стол.
Мама молча поставила перед ней тарелку с тушеной капустой и кружочками сосисок. Пахло вкусно, Сеня наколола на вилку кусочек, отправила в рот.
— Вкусно. — Тревога отпускала, даже поболтать захотелось, но мама определенно была не в духе.
— Да прям уж, — нахмурилась она. — Пересолила. И в кашу все разварилось.
— Ничего не разварилось. — Сеня обмакнула сосиску в соус.
Мама моргнула.
— А папа твой сказал, что невкусно, — сказала вполголоса и даже на дверь обернулась: не стоит ли отец в коридоре.
— И ты расстроилась, что ли? — Сеня даже улыбнулась, но зря.
Мама тут же поджала губы.
— Я тут, думаешь, весь день чаи гоняю? Весь день не присела, а вам невкусно!..
— Так мне же нравится… — начала Сеня, но мама уже вернулась к плите, схватила сковороду с капустой и выставила на подоконник.
— Пусть остынет, — сказала она, не оборачиваясь. — А утром в школу пойдешь и на помойку вынесешь.
Доедала Сеня в тишине. Мама отмывала плиту, сгорбившись так, что стала похожа на старуху. Смотреть на нее было грустно и почему-то стыдно. Но и отвести глаза у Сени не получалось.
— Ты сама поела?
Мама только плечом дернула.
— Ты ему будто служишь, — не выдержала Сеня.
Мама медленно распрямилась.
— Не говори о том, чего не знаешь… — процедила она и так сжала в пальцах губку, что даже пена запузырилась.
— Ну а что?.. — начала Сеня, но дыхание перехватило.
— Иди к себе, — отрезала мама и продолжила тереть плиту.
Сеня вскочила, швырнула вилку на стол, рванула по коридору и со всех сил жахнула дверью. Застыла по другую ее сторону, перевела дыхание. Нужно было сесть за домашку, но день этот навалился неподъемной плитой. Сеня включила компьютер, пока тот оживал, наскоро поменяла тетрадки в сумке. Глянула в телефон — ничего нового. Попробовала написать Фросту: извини, не злись, пожалуйста, мне вообще плевать, есть ли у тебя мама, вот у меня есть, а толку? Но стерла, звучало еще тупее, чем все, что она сегодня уже наговорила.
Сеня села на краешек кровати, разгладила покрывало. Под подушкой лежала книжка с оранжевой обложкой, там герои постоянно что-то ели, болтали и разгадывали детективные загадки в несуществующем городе, куда получилось сбежать из серого и тупого реального мира, просто сев в трамвай. Сеня с удовольствием бы убежала куда-нибудь. Вот только на местных автобусах не уехать в прекрасное далёко, ничего лучше Лебяжьева на пути не встретится.
Телефон зажужжал новым сообщением в аське.
Соне4kа: тук-тук, подружка! чем занята?
Соне4kа: не могу тебя в школе поймать, решила тут маякнуть
Сеня даже зажмурилась от нежности. Посидела так, потом напечатала в ответ.
Sene4ka: как хорошо, что ты написала! хреновый день. Еще и с мамой поругалась, сижу теперь у себя.
Соне4kа: у тебя своя комната есть? Вау! А я с бабушкой на диване сплю =((
Соне4kа: но она теплая зато, ноги мне во сне греет и почти не храпит.
Сеня уже хохотала, прижавшись лицом к подушке, чтобы мама не услышала.
Sene4ka: у меня отец так храпит, что отдельная комната не спасает.
Соне4kа: мои соболезнования, сестра.
Соне4kа: ой, смотри, как у нас ники похожи, смешно!
Сеня тоже это заметила, и от этого нежности внутри стало еще больше.
Sene4ka: как твои дела вообще? я вот зашиваюсь с математикой, ужас просто.
Соне4kа: та же хрень. а еще по биологии засада, но я на химфак планирую, так что приходится тянуть.
Соне4kа: а ты куда поступать будешь?
Сеня перевернулась на спину, вытянула руки с телефоном над собой.
Sene4ka: без понятия. Родаки хотят, чтобы в военную академию, но это треш, мне такого не надо. А что надо — не знаю пока.
Соне4kа: справедливо. Ну ничего! У тебя еще целых полгода, чтобы понять, чем хочешь заниматься всю жизнь.
И ряд ржущих смайликов, Сеня добавила к ним еще пяток тех, которых тошнит.
Sene4ka: вообще бесит, какие все вокруг осознанные, одна я не пришей кобыле хвост.
Соне4kа: ахаххахаха
Соне4kа: у меня так бабушка говорит
Sene4ka: а у меня сестра двоюродная
Соне4kа: слушай, забей вообще. это не все вокруг осознанные, а класс у тебя такой. Целевики, все дела. А так у нас половина выпускной ждет, только чтобы набухаться.
Соне4kа: ты, кстати, про платье уже думала?
Мысль, что ей придется идти на каблуках перед всей школой, доставляла почти физический дискомфорт.
Sene4ka: у меня и без платья хватает причин для паники =)
Соне4kа: а мы с бабушкой решили, что сами мне сошьем. Чтобы с длинным шлейфом. И фиолетовое!
Sene4ka: тебе пойдет!
Соне4kа: знаю, да. У бабушки руки золотые, она лучше любого магазина сделает. И так дешевле. А то на следующей неделе скидываться на стол. Мы еще полгода экономическую дыру будем латать.
И снова ржущие смайлики.
Sene4ka: а по сколько обычно скидываются, не знаешь?
Соне4kа: в прошлом году по десять с лица было =(
Сеня представила, как мама закатит глаза. И как будет припоминать Сене эти деньги ближайшие лет пятнадцать, не меньше. Это не пятисот рублей в кошельке недосчитаться.
Sene4ka: может, вообще не идти на выпускной этот дебильный?
Соне4kа: ты чооо? А напиться винища с Марго?
А потанцевать с Почитой?
Сеня отправила смайлик, бьющийся головой о стену, в ответ.
Соне4kа: не очень тебе пока с ними, да?((дело привычки, конечно. Но за один год можно и не успеть, понимаю.
Соне4kа: я раньше с Почитой и Афониным в одном классе была. Ну и с Лилькой, конечно. Они нормальные, когда спят зубами к стенке)))
Sene4ka: снова бабушку цитируешь?
Соне4kа: оф корз.
Сеня поднялась, села у проснувшегося компьютера, нашла во вкладке браузера «ВК», а в списке друзей Соню. Долистала до аватарки с Афониным. Подумала и набрала.
Sene4ka: слушай, может, не мое дело, но интересно, не отвечай, если не ок. у тебя на странице фотка с парнем. Это не Афонин, случайно?
Соня тут же прислала блюющий смайлик.
Соне4kа: Афонин, кто же еще. Ошибка юности, до сих пор блевать охота, когда вспоминаю.
Sene4ka: так ужасно было?((
Соне4kа: он гребаный псих.
Соне4kа: я серьезно
Соне4kа: лез под майку постоянно, в углу меня зажимал, урод
Sene4ka: блин((
Соне4kа: так что не сильно ведись на его батькин образ((
Sene4ka: да я с ним почти не разговариваю даже, он постоянно с Настькой вместе…
Соне4kа: надеюсь, она умеет его на место поставить.
Сеня вспомнила, как по-хозяйски Афонин хватал Настю и сажал себе на колени, пока бэшники тусили на даче у Антона, и поежилась.
Sene4ka: надеюсь.
Соне4kа: ладно, пойду бабушке ноги помну, а то к вечеру отекают. До встречи, подружка!
Sene4ka: я зря, наверное, спросила про Афонина, да? Извини
Соне4kа: вообще не зря! Я не скрываю, что мы гуляли. И что он маньяк хренов, тоже в секрете не держу.
Sene4ka: ты смелая очень
Соне4kа: мне просто по фигу. и тебе советую.
Сеня отправила смайлик с сердечком и отложила телефон. От переписки у нее стали горячими щеки и во рту пересохло. Из трех неловких разговоров, случившихся за день, — с Фростом, мамой и Соней, только последний, кажется, не оставил после себя ощущения, что большей дуры на свете, чем Есения Казанцева, не существует. Сеня представила, как где-то на узких улицах Трудового стоит дом, в котором Соня собирает свои цветастые волосы в хвост и идет массировать отекшие бабушкины ноги. И в этом, наверное, нет никакой обязаловки! Просто Соня такая. Готова и бабушке помочь, и про идиота Афонина выложить всю правду без опасения, что ее саму обвинят. Мол, нечего было по малолетству шляться с парнем. Мама точно бы так сказала. Или просто поджала губы и больше никогда бы с Сеней не разговаривала. Она и сейчас гремела на кухне посудой так, чтобы каждый понял: ее обидели, но она выше всякой обиды, просто будет и дальше заботиться о людях, которые ее с грязью смешивают каждый день. Лучше бы наорала, чем так.
Больше всего Сеня ненавидела напряженное молчание, воцаряющееся в квартире каждый раз, когда мама обижалась на нее за очередное неловкое слово или движение. Достаточно было огрызнуться или хлопнуть дверью, чтобы мама показательно игнорировала ее ближайшие пару дней. Беззвучно ставила перед ней тарелки с обедом, обходила в коридоре так, чтобы не прикоснуться даже рукавом халата, смотрела чуть выше Сениного плеча, щелкала выключателем, когда Сеня заходила в ванную. Иногда Сене хотелось встряхнуть маму изо всех сил, прижаться носом к ее носу, заорать ей прямо в лицо: мама, я тут! Мама, посмотри на меня! Мама, я живая, я с тобой в одной комнате! Но она ни разу так и не решилась, просто ждала, когда обида потухнет и следующим утром мама позовет ее завтракать, словно ничего и не бывало. Если можно было поклясться себе в чем-то только одном, то Сеня выбрала бы пообещать никогда не впадать в показное молчание. Особенно если сама виновата.
Sene4ka: извини меня, пожалуйста
Sene4ka: я не знаю, что случилось с твоей мамой, но мне ужасно жаль, что ее нет рядом
Sene4ka: ты можешь на меня обижаться, конечно, но я правда не хотела
Sene4ka: вот.
Фрост ответил спустя напряженные четыре минуты
FROST(): нормально все
FROST(): забей
Нормально все, конечно, не было. Но Сеня решила не давить.
Sene4ka: завтра после уроков встречаемся?
Мне бы с функцией разобраться до конца.
Еще шесть минут молчания. Сеня успела зубами отодрать заусенец и заклеить его уголком тетрадного листа. Экран телефона вспыхнул лаконичным:
FROST(): ок
Сеня сначала обрадовалась, а потом на кухне особенно громко лязгнула тарелка, и она как опомнилась. Деньги за первое занятие были отданы. О том, что второе состоится буквально завтра и за него тоже придется платить, Сеня как-то не подумала. А теперь придется думать. Мама как раз закончила громыхать на кухне и прошла по коридору, топая всеми ногами, что были у нее в наличии. По ощущениям, не меньше шести пар.
По шагам было ясно, что мама зашла в ванную. Там и вода зашумела почти сразу. Сеня села на кровати, домашняя футболка чуть вздрагивала на груди. Та-та-та — трепыхалось сердце. Мама обычно не тратила горячую воду зря. Мылась со скоростью молнии и на Сеню вечно ругалась, что та плещется, как выдра. Лучшего времени сегодня уже не будет. Сеня подскочила и выглянула в коридор.
Мамина сумка стояла на пуфике в прихожей. Черная, гладкая, с кривым замком. Сеня смотрела на нее, как на живое. Ей даже показалось, что сумкины бока двигаются в такт дыханию. Сеня скользнула по коридору мимо родительской спальни; если оттуда выйдет отец, то отвертеться не получится. И даже представить себе невозможно, как он поступит, запалив дочку за мелким бытовым воровством. Наорет? Ударит? Застрелит из табельного? Пройдет мимо, равнодушно скользнув по ее скорченному от ужаса телу? Нальет себе водички на кухне и так же неспешно вернется в спальню? Сеня наклонилась к сумке. От нее пахло мамой: пудрой, сладкими духами, кремом для рук. Сеня подняла клапан, сунула руку внутрь. Ключи, чеки какие-то, косметичка, кошелек. На ощупь — плотная кожа, уголок отогнут. Сеня вытащила его медленно, будто боялась разбудить. Щелкнула молния. Пальцы нашли купюры, свернутые пополам. Две пятисотки, одна помятая. Сеня вздохнула почти облегченно. И только потом поняла, что из ванной больше не доносился плеск воды. Сеня сунула кошелек в сумку и вернула клапан на место, когда дверь ванной распахнулась. Мама вышла, вытирая руки о полотенце, и остановилась в дверях:
— Чего там копаешься?
— Зарядку от телефона ищу, — ответила Сеня самым ровным голосом, что у нее был. — Ты не брала?
Мама на нее даже не смотрела, пятно на полотенце беспокоило ее куда больше. Она поднесла его к пятну света от лампы и рассматривала с презрительным выражением лица.
— В прихожей-то откуда зарядка твоя будет? Сунула куда-то, а теперь мне перерыла небось все, — поморщилась. — Паста засохла, что ли? Пойду застираю, а то впитается…
Она прижала полотенце к груди и понесла в ванную.
— Только квитанции не трогай, я потом не найду…
— Хорошо, — сквозь зубы проговорила Сеня.
Теперь ей казалось, что даже с кошельком наперевес она бы не вызвала у мамы особого интереса. Куда ей до пятна от зубной пасты на старом вафельном полотенце. На пороге мама обернулась. Ладонь, в которой Сеня сжимала две ворованные купюры, стала влажной.
— И вообще спать уже ложись, десятый час, — сказала мама и закрыла за собой дверь.
— Хорошо, мам. Спокойной ночи, мам.
Влажные деньги Сеня засунула под резинку пижамных штанов. Снова отбросила клапан с маминой сумки, вытащила кошелек, достала из него еще тысячу рублей. Закрыла и небрежно всунула в нутро сумки. Клапан так и остался распахнутым. Плевать.
Вернулась к себе, положила деньги под обложку дневника. Теперь их хватит на еще четыре занятия с Фростом, а там, глядишь, и сама начнет разбираться. Нужно было почистить зубы и умыться, нужно было расчесаться, принять душ и поменять прокладку. Нужно было хорошо учиться самой. Нужно было не воровать деньги из маминого кошелька. Нужно было не ходить по лесным сторожкам с мрачным одноклассником в черном худи. Нужно было быть хорошей дочкой. Нужно было быть хорошей. Сеня потянулась к выключателю. И долго еще лежала, уставившись в темный потолок.
Она легла и долго смотрела в потолок. Мама обязательно бы ее поймала, если бы просто присмотрелась внимательней. Но она не присмотрелась.
И от этого Сене хотелось кричать.
Фрост вышел из сторожки сразу, как стихли шаги. Дождь висел в воздухе мелкой холодной взвесью. Под ногами вязли слипшиеся листья, шнурки стали темными от воды. В груди комом стояла злость. Больше всего почему-то на легкость, с которой папа и Сеня ушли на остановку. Будто это все нормально, будто ничего не случилось. И можно просто разойтись по домам.
Фрост врать не умел, зато умел быстро ходить. Сарайка вылезла из темноты боком, черный прямоугольник с узким козырьком, знакомая корка ржавчины на двери, в стекле — крошечные трещинки, как паутина. Фрост зашел за угол, дернул за задвижку, и полоска железа скрипнула, как живая. Ружье висело там же, где и всегда, — в старом шкафу, за куртками, над колченогим чемоданом. Они с отцом договаривались не брать без спроса, предупреждать, что берешь, просто так не брать. Фрост кивал, отец верил. Ведь с детства было понятно, что Феденька совершенно не умеет врать. Зато неплохо научился недоговаривать.
Фрост снял чехол. Металл был холодный, холодил пальцы. Стукнуло в висках. Руки сами знали, что делать. На подоконнике — пара коробок с патронами, отец списал еще до проверки. Щелк — привычный звук, а ток все равно побежал по спине. Фрост вышел под навес. В сторону леса как раз бил фонарь. Куча пустых банок поблескивала в его лучах. Фрост поставил четыре банки на старую доску, пятую на столбик. Расстояние — на глаз, не проверяя. Плечо к дереву, ладонь под цевье, ствол направлен на банки.
Фрост не думал про собственные уши, про далеких соседей, про папу, который ушел всего ничего, до остановки. Может, только чуть-чуть про Сеню и ее взгляд, который цеплялся за него весь день, как колючка. Внутри все наконец-то стало ровно: ушла тревога и злость, остались рука, ствол, качнувшаяся банка и мягкое, сухое «бах» — отдача в плечо, короткий дымок, от которого захотелось проморгаться. Ближняя банка упала, будто у нее подрезали ниточку. Вторая держалась, и это бесило. Бах. Банка дернулась, осталась стоять. Бах. Упала.
Фрост стрелял еще. Первое раздражение ушло после второго выстрела. С третьего пришла тишина — та, за которой он и шел. Фрост двигал банки, ставил их дальше, ближе, менял угол. Мешал дождь, сырые перчатки, не хватало света, но все это были мелочи. Голова наконец перестала выдавать картинки: как отец идет рядом с Сеней к остановке, как извиняется за грубость сына, как Сеня поджимает губы и смотрит презрительно. Бах! Бах! Бах!
Наконец Фрост выдохнул и прислушался. Трасса где-то за домами шуршала шинами. Ветер шевелил провода. С крыши сарайки капала на жестяной лист, и каждый удар капли сам был похож на выстрел. Надо было сворачивать тир.
Плечо ныло, ладони были влажные, рубец на большом пальце снова кровил — тонкая царапина приоткрылась. Все это было правильно, было хорошо. Фрост вытащил гильзы, собрал, бросил в ржавое ведро. Ружье протер рукавом, проверил замок, еще раз провел пальцем по стволу — привычное движение, как по ребру старой скамейки, чтобы убедиться, что ни с чем не налажал. Вернулся в сарайку, повесил ружье в шкаф, задвинул чехол и куртки на место. Дверь закрылась без скрипа. Фрост постоял секунду в темноте, пока глаза снова не поймали контуры, и только потом вышел.
Снаружи дождь перешел в ровную морось. От леса пахло сырым деревом и железом. И порохом. Фрост взял оставшиеся банки, выкинул в мусорную бочку у забора. На мгновение представил, как папа зайдет, заглянет туда утром, увидит мелкий мусор, поймет все сразу, у него глаз на такое точный. Но дальше думать не стал. Оставалась всего одна задача — успеть домой раньше, чем вернется папа. Благо тот обязательно остановится тайно покурить.
До дома Фрост бежал. В кроссовки набралась вода. Дул ветер, холодил вспотевшую шею. Фрост перепрыгнул через лужу, приземлился в соседнюю, грязь брызнула на джинсы. В голове, как всегда после стрельбы, было пусто и ясно. Никакой тяжелой злости, никаких пульсирующих висков. Как будто вдавил reset и система перезагрузилась. Фрост взбежал по лестнице, провернул ключ осторожно, без рывка. Прислушался — никого. Сбросил кроссовки, вытащил стельки, поставил к батарее. Встряхнул толстовку и сунул в стиральную машинку. Вода с волос стекла на воротник. Фрост задержался в дверях кухни — свет с улицы чуть подсвечивал стол, папины кроссворды и забытую с завтрака турку. Он прошел в комнату. Компьютер выключен, как и оставлял. Папа бы и не стал копаться в его вещах, а если бы и стал, все равно ничего толком бы не понял. На столе — тетрадь, развернутая на задаче с прогрессиями. Надо бы доделать, но голову уже начало кружить, как от банки пива. Так бывало, если резко попустит злость, после нее тело пустое, ничем не заполненное, может, только немного дымом, от сгоревшего пороха. Мигнул экран телефона. Фрост не стал читать. Сначала перевести дыхание. Раз-два. Вдох глубже, задержка. Медленный выдох. А уж потом посмотреть, какой активной и насыщенной жизнью живет его гильдия, пока он тратит время на разговоры и решение банальных задачек. Нет, сначала нужно подышать.
Когда в подъезде раздались папины шаги, Фрост уже был в порядке: смыл с рук серые хлопья окалины, вытащил из-под ногтей машинное масло. Даже умылся, рассмотрел себя в зеркале — лицо от тусклого света лампы как у покойника, но глаза ясные. Хорошо. Обычный пацан после тяжелого дня.
Папа с порога начал насвистывать, всегда так делал, если не выдерживал тишины. Фрост щелкнул чайником, расставил по столу кружки, заварку, сахарницу. Действия занимали руки, пока папа возился в ванной, потом вышел, обтирая шею полотенцем.
— Может, есть хочешь? — спросил виновато, словно это он привел в сторожку Сеню, а не наоборот.
— Не, чая попью и спать.
— Весь вечер пустые кишки полощешь.
— На ночь есть вредно.
Это был их привычный спор. Папа вечно ворчал, что Фрост малоежка, а Фрост оскорблялся и на слово это детское, и на факт насилия едой.
— Ну, хозяин — барин. — Папа открыл холодильник и застыл перед ним, рассматривая пустые полки. — Негусто, конечно…
— Холод не выпускай, а! — Фрост распотрошил упаковку печенья. — Маслом помажь и съешь.
Папа послушно вернулся за стол, отрезал шмат масла, сверху положил печенье. Потом поднял на Фрост тяжелый взгляд. Блин. Не обойдется. Фрост откинулся на стуле, скорчил самое равнодушное выражение лица:
— Ну что?
— Нельзя так бросаться на людей, — начал папа. — Особенно на девочек.
— Я не кидался…
— Ты видел, как Сеня испугалась? А если бы она заплакала, что нам тогда с ней делать?
Фрост вспомнил, как влажно блестели глаза Сени, когда она натягивала плащ, путаясь в рукавах.
— Заперли бы ее в сторожке, пусть себе плачет, не услышал бы никто.
— Не смешно, Федь. — Папа поморщился. — Ты, если будешь волком на всех смотреть, один останешься.
— Ну ты вроде бы никуда не собираешься. — Федя закатил глаза. — Только если на вручение премии самого душного родака года.
— Я не вечный, Федя, — со вздохом сказал папа. — Как мы теперь знаем, человек — штучка хрупкая, глазом моргнуть не успеешь, а я уже все. — Вытянул губы и неловко свистнул.
— Что? Тоже вляпаешься в херню и укатишь по этапу?
— Федор! — Папа, может, и хотел прозвучать грозно, но получилось почти жалко.
Фрост со скрипом отодвинулся от стола, чай опасно заволновался в кружках, вот-вот выйдет из берегов. Папа накрыл свою ладонью.
— Иногда надо разочек сказать страшную правду, чтобы правда эта перестала так пугать.
Фрост скривился:
— Что-то ты и сам не особо спешил ввести Сеню в курс наших семейных дел.
— Я хотя бы не стал ей грубить. — Папа откусил кусочек масла с печеньем и сморщился. — Гадость какая. Какие-то неправильные бутерброды ты мне советуешь, дядя Федор.
От папиной неловкой попытки пошутить у Фроста аж горло перехватило. Он с трудом выдавил:
— Просто ты неправильно их ешь.
И ушел к себе, даже дверью хлопать не стал. Лег на кровать поверх пледа, не раздеваясь, вытянулся. Закрыл глаза и начал проваливаться в сон, когда телефон призывно запиликал. Мало на ком у Фроста стоял звуковой сигнал. Вот на Грифе стоял точно. Фрост рывком подскочил, схватил телефон, щелкнул по непрочитанному.
GRIEFF: дружище, дело сделано наполовину, готовь наличные, скоро пригодятся.
Фрост повалился обратно на подушку и шумно выдохнул. Может, дела его были не так уж плохи. Для вывода денег, накопленных тяжелым ночным трудом по фарме голды и раскатывании мобов в данжах ради редкого лута, Фрост пользовался серой, но проверенной схемой. Схема называлась: пока прокатывает. В соседнем Новомосковске, городе побольше, пусть и не имеющем ничего общего с Москвой, особенно Новой, промышлял старый знакомый по прошлой гильдии. Из геймерства он быстро перешел к денежным схемам — и быстрее, и выгоднее, и работа на свежем воздухе. Достаточно было написать ему, мол, нужно бабло, и на следующий день он уже нес к задворкам ТЦ в конверте все, что требовалось. Правда, веб-денег он за это просил с приличной комиссией, но кто считает, когда прижало? Вот и Фрост решил не считать. Проверил, сколько денег скопилось в его кошельке, поморщился — хватало впритык, но главное, что хватало.
FROST(): здорово! Нужна наличка, лучше завтра, сможешь?
BRS88: за срочность +5 % комиссии, братан.
Фрост выругался. Прикинул, сколько это денег. Потом прикинул, сколько это часов со скрюченным позвоночником у компа. Но если хочешь и дальше у этого самого компа сидеть, дружочек, то не скупись.
FROST(): ок. в 19:00 буду на старом месте. Пойдет?
BRS88: добро. Жду предоплату.
Фрост набрал ответ и отправил раньше, чем подумал:
FROST(): какую нахер предоплату???
BRS88: не нравится, не надо.
Никого, кроме BRS88, у Фроста все равно не было, пришлось засовывать язык в жопу и покладисто откатываться.
FROST(): нравится. Сколько?
BRS88: 50 % от суммы.
Это было чистой воды издевательство.
FROST(): ну ты борзый! Мне на слово тебе верить?
BRS88: мамкой клянусь
BRS88: твоей
BRS88: =))))
— Да пошел ты на хер, мудак! — выругался Фрост в потолок, но написал, конечно, другое.
FROST(): скинь ссылку, куда переводить.
У Фроста физически ломило руки, пока он копировал ссылку на кошелек BRS88 и переводил на него две папины зарплаты в лесничестве. Аж курить захотелось, но не стрелять же сигареты у родного отца? Так что пришлось просто высунуться в форточку и подышать холодным дождливым воздухом. Пока Фрост возился, на телефон успели прийти сообщения от Сени. Он пробежался по неловким извинительным фразам, но внутри ничего больше не отзывалось злостью. И даже раздражения не было. Все вылетело из Фроста вместе с пулями и осталось в покореженных банках. Он даже занятие завтрашнее подтвердил, а что? Быстренько потаскает ее по функциям, заберет денежку и отчалит на встречу к BRS88. А там и до обновленного железа рукой подать. Все складывалось отменно.
Довольный собой, Фрост пошел мыться и даже новый угорь, вскочивший на плече, его не расстроил. Раз-два-брызнуть-обработать, и все дела. Из зеркала на Фроста смотрел не привычный прыщавый задрот, а успешный геймер, считай, киберспортсмен. Еще и подкованный в финансовой грамотности.
— Ты чего там вертишься, как невеста на выданье? — спросил папа, заглядывая в ванную. — Фига тебя обсыпало, дружок!
И поморщился, разглядывая прыщи на Фростовой спине. Настроение тут же сдулось. Фрост накинул полотенце, посмотрел презрительно:
— Это половое созревание, старик. Ты про такое уже и не помнишь.
Папа захохотал и пошел на кухню гонять вечерние чаи. А Фрост отправился в увлекательное, пусть и немного тормозящее приключение по стартовому подземелью. Если считаешь себя спортсменом, то и тренировки забрасывать нечего.
День в школе Фрост провел в состоянии, которое называл «белый шум». Цифры на доске складывались в бесформенную кашу, строчки в тетради ползли в сторону, будто у них были собственные колеса. Гусев диктовал условие арифметических прогрессий, мелом шуршало по доске, а у Фроста внутри тянуло тонкую как волос струну. Если дернуть — порвется. Если не дергать — все равно порвется. А можно еще пальцем по ней балакать, и внутри тогда все начнет вибрировать, то ли тревогой, то ли злым азартом.
Телефон лежал в кармане толстовки, заглушенный до бесшумного режима. Фрост знал: стоит достать — и уже ни на какие прогрессии внимания не хватит. Только гипнотизировать этот кусок пластика и ждать, когда он заголосит, как сирена, отменой сегодняшней встречи с менялой; мало ли что там у него сорвется. Лучше не проверять, пока урок не закончится. Но пальцы все равно тянулись нащупать ребра корпуса, проверить, не жужжит ли. Тишина. Ни вибрации, ни короткого мигания — ничего. BRS88 молчал, как будто его и не было.
— Морозов, — окликнул Гусев, — пятый пример. Попробуешь разобрать для остальных? Можно устно.
Фрост поднялся, стул скрипнул. Он посмотрел на доску и увидел только мокрую линию от тряпки и неясные меловые закорючки. В горле пересохло. Проморгался.
— Разность прогрессии? — подсказал Гусев.
Не злобно, но Почита уже скорчился над тетрадкой и затрясся от смеха. Плюнуть бы прямо в его тупую спину, чтобы слюна растеклась по ветровке, кто ему вообще разрешил ходить на уроке в спортивке? Пауза затянулась.
— Федя? — еще раз попробовал вернуть Фроста в реальность Леонид Павлович.
— Э… два, — вылетело само, и в тот же момент Фрост понял, что попал пальцем в небо.
— Почти. Минус два, — мягко поправил Леонид Павлович. — Садись, Морозов. В следующий раз внимательнее.
Почита хохотнул уже отчетливо, и Гусев зашагал по проходу к нему, в классе тут же зашелестели тетрадями, Епифанцева через парту свесилась, чтобы лучше разглядеть мешанину на доске. Фрост сел и глубоко вдохнул, как после нырка. Минус два. Вот так же минусом и уйдут деньги, если этот борзый меняла решит просто не прийти. Бах! И никакого возврата предоплаты. Две зарплаты отца, три клика, один холодный пот.
Слева, аккуратно, как будто боялась задеть воздух, к нему скользнул сложенный вдвое квадратик. Бумага белела, как маленькая рыбка в мутной воде. Фрост не сразу понял, что это ему. Подвинул ладонью. Развернул, не глядя на Сеню.
«Еще парочка занятий, и я смогу тебе подсказывать, если что =)»
Фрост скомкал, и бумага сразу стала мягкой и теплой. Это ладонь вспотела, пока он тупил с примером. Поднял на Сеню глаза. Она смотрела на него, как побитая собачка, — жалобно и смущенно. Округлила рот, проговорила беззвучно: злишься? Хотелось так же беззвучно ответить: злюсь, но не на тебя. Но он только качнул головой, засунул записку в карман и принялся переписывать следующий пример с доски. Если начать сейчас переглядываться, то мысли уедут куда-то не туда. А их нужно держать в фокусе: в 19:00 Фрост должен быть у задворок ТЦ в Новомосковске, без опозданий, и все пройдет гладко. Или не пройдет.
— Феденька… — Лилька обернулась и расплылась в гаденькой улыбке. — А ты вот сейчас застыл или зассал? Я что-то не разобралась.
Фрост сам не заметил, как сжались кулаки. Сеня из смущенной тут же стала испуганной. Лилька осклабилась хищно, на переднем зубе стал виден темный след от помады. Фрост кожей чувствовал, как по классу разошлась рябь. Епифанцева закрыла ладонями лицо, и только два коротких хвостика затряслись. Уткнулась лбом в плечо Дрозду, тот даже не обернулся, но Фрост знал, что он тоже лыбится. Вместе с остальными. Лилька скалилась не скрываясь, Фрост поймал ее взгляд и сложил пальцы в пистолет. Щелкнул беззвучно. Лилька едва заметно вздрогнула, усмешка сползла с ее лица. Отвернулась.
Звонок разрезал воздух. Гусев принялся торопливо диктовать домашку, но Фрост уже собирал тетрадь, ручку, учебник, проверил телефон — пусто. И первым выскочил из кабинета. По коридору тянулся запах столовских котлет. Свет из окон был сырым и плоским. Сеня догнала его на пролете. Шаги у нее были тихие — мягкая подошва, почти не слышно. Он почувствовал ее рядом раньше, чем повернулся.
— Вот они придурки, да? — сказала она. — Лилька вообще не смешно пошутила.
Фрост дернул плечом.
— Пойдешь в столовую?
Еще одно движение плечом.
— Понятно, ты сегодня не настроен поболтать, — попыталась улыбнуться Сеня, но улыбка вышла слабой. — Про занятие помнишь? После химии сразу пойдем.
— Помню, — кивнул Фрост. — У меня сегодня времени будет не много, но пробежаться по базе успеем.
Сеня качнула головой.
— Даже немножечко, чайная ложечка — это уже хорошо, — невесело пропела она. — Ну, до встречи тогда.
Обогнала его и сбежала по лестнице. Обернулась на последней ступеньке. Вся — простенький, но плотный узел решимости. Так просто не расковыряешь. Так просто не распутаешь. Фрост оторвал руку от перил, качнул ладонью, мол, до встречи. И всю большую перемену просидел в библиотеке, невольно прислушиваясь, а не зайдет ли к нему Сеня. Не зашла.
На химии все сидели по одному. Сеня — ближе к окну, Фрост за ней, но ближе к двери, чтобы можно было быстро выскочить за дверь, если меняла вдруг решит ему позвонить. Учительница по химии — Елена Геннадьевна — была новой и молодой. У нее были короткие волосы, уложенные кудряшками, и влажные серые глаза. Наверное, Фрост мог бы назвать ее красивой. Но решил об этом не задумываться. Она выписывала на доске «NaCl + AgNO₃ →?», класс неуверенно блеял ответы, а Фрост смотрел, как с внешней стороны окна собираются дождевые капли. Одна капля росла, тяжелела и все никак не могла сорваться. Вот-вот. Сейчас. Еще чуть-чуть. Фрост перестал слышать Елену Геннадьевну. В ухе остался только его собственный гул.
В голове крутился вчерашний разговор с менялой. Все эти его «мамкой клянусь твоей». Фрост сжал кулак под партой так, что ногти впились в ладонь. Приложить бы этого ублюдка сегодня мордой о стену. Вот только за каждым таким менялой обычно стоит чувак покрепче. Его так просто за шиворот не схватишь. Плевать. Фрост сделал длинный вдох, чтобы выдохнуть эту мысль, но вдох принес запах ацетона, — наверное, Елена Геннадьевна ставила опыты на прошлом уроке.
— Морозов, — тут же раздался ее голос. — Проба серебряного зеркала? Что это?
Фрост поднял голову. Картинка собралась из кусочков: доска, длинные стрелки уравнений, белый манжет на платье Елены Геннадьевны, ее кудряшки, Антон Дрозд, сидящий вполоборота, вдруг вытягивает губы трубочкой и подсказывает «глю-коза».
— Так что это, Морозов? — настойчиво повторила Елена Геннадьевна.
— Это? — Фрост посмотрел прямо в ее серые влажные глаза. — Это красиво.
Кажется, в классе захихикали. Елена Геннадьевна тоже улыбнулась — незло.
— Красиво — это да, — кивнула она. — Но в ответах нам пригодится другое слово. Садись, Морозов.
Он сел. Внутри стало чуть легче, будто на секунду его отвязали от крючка. Но телефон опять тянул как магнит. Фрост вытащил его, но не стал включать, положил экраном в стол. И перевернул только под трель звонка. Ничего. Фрост сгреб вещи в сумку, глянул на Сеню, та слушала Епифанцеву и мелко кивала. Выглядело это жалко. Фрост накинул капюшон и поспешил к выходу.
— Федя. — Сеня нагнала его уже на улице. — Я… Ну просто. Если ты не хочешь — скажи. А то я за тобой бегаю весь день, а ты… Короче, мне не хочется, но… — Она окончательно сбилась. — Но хочется.
— Ты всегда столько суетишься? — устало спросил Фрост.
— Нет. — Сеня поправила сбившийся воротник плаща. — Редко. Но когда мне неловко, то суечусь…
Фрост кивнул. У него тоже так бывает. Ему стало почти смешно: вот двое людей, которые не умеют договариваться, сегодня договорились именно потому, что им страшно. Они дошли вместе до остановки. С козырька капало. Дождь был мелкий. Ветер дул рваными порывами. Фрост достал телефон. Глянул — пусто. Спрятал. Снова достал. Пальцы действовали машинально. Включить экран — выключить экран, включить-выключить, пока Сеня выглядывала автобус. Тот как раз появился из-за поворота, когда на экране само собой вспыхнуло непрочитанное сообщение.
BRS88: Перенос. Я в 16:30 буду под аркой, как в прошлый раз. Без опозданий.
Строки были такими же сухими, как вчера. «Под аркой» — значит действительно он. Значит, пока не кинул. Но 16:30 — это практически сейчас. Доехать, выйти, найти арку, не опоздать.
— Что случилось? — Сеня смотрела на него округлившимися глазами.
— Не получится сегодня позаниматься. — Слова подбирались с трудом. — Тут такое дело… Короче, мне нужно сгонять в одно место. Я думал, что вечером, а вот… — И он беспомощно взмахнул телефоном.
— Куда?
— Что — куда?
Сеня снова дернула воротник плаща.
— Куда тебе надо сгонять?
— В Новомосковск.
Сеня посмотрела на дождь, на лужи, на автобусную остановку через дорогу, где толпилась мокрая толпа школьников и бабушек с сумками-тележками.
— Я с тобой, — сказала она быстро.
Как будто, если сказать медленно, он успеет отговорить. Он хотел сказать «нет». Логичное «нет», взрослое такое, короткое. Сказать и уйти. Но Сеня стояла так близко, и глаза у нее стали почти такими же влажными, как у Елены Геннадьевны.
— Ладно. — Фрост откашлялся. — Только не задавай вопросов.
— Хорошо.
Они перебежали дорогу. Асфальт шлепал по подошвам, брызгал на штанину, холодил под коленом. Под остановочным навесом было тесно. До Новомосковска ездили маршрутки, людей в них забивалось столько, что не продохнуть. Фрост первым заскочил в салон, схватил Сеню за руку и потянул к себе. Она податливо прижалась к нему, их тут же подперли со всех сторон.
— Наличка есть? — спросил Фрост ей прямо на ухо.
— Да. — Сеня неловко дернулась, — но руку прижало, не дотянусь до кармана.
И засмеялась ему в щеку.