О том, что без помощи ей не справиться, Сеня думала всю первую неделю. И всю вторую, пока сидела на бесконечном сдвоенном уроке математики, где Гусев вымучивал из класса решение особо заковыристых задачек. Сеня наблюдала, как тянет руку Женечка, как задумчиво строчат в тетрадях Афонины, и ей становилось даже не тоскливо, нет, скорее безнадежно.
— Сеня, не хотите с нами поделиться вариантами? — спросил ее Гусев, когда она окончательно зависла над уравнением; пришлось поспешно собираться с мыслями.
Мыслей хватило на жалобное:
— Мой вариант уже озвучила Лиля.
Гусев покивал:
— Ахмедова нам предоставила самое типовое решение, это неплохо, но можно интереснее. Подумайте еще немного.
Сеня перехватила на себе ироничный Лилькин взгляд и отвела глаза. У локтя, где беззвучно писал на двойном листке Фрост, раздался сдавленный смешок. Сеня дернулась, смешок затих. Захотелось двинуть так, чтобы почувствовать им хоть что-то живое. Обычно по левую сторону от Сени было тихо и прохладно, будто чуть поддувало из форточки, за которой мороз.
Зато на вопросы учителей Фрост отвечал безошибочно. Вставал с места почти бесшумно, подбирал слова молниеносно, словно заранее знал, что спросят именно его, и успел хорошенько подготовиться. Сеня давила в себе болючий укол зависти. А Фрост усаживался обратно на стул и растворялся в вакууме, что возникал вокруг него в ту же секунду, как учитель отводил взгляд.
— Слушай, а чего он такой? — все пыталась спросить Сеня у Женечки, но слова застревали в горле, потому что спрашивать хотелось другое: — Слушай, а чего вы с ним так?
За этим «так» скрывался единый воздух, становящийся густым и едким, стоило Фросту зайти в кабинет к остальным. Его не били. Или, может, не делали этого при Сене. Но мелкие пакости, которыми наполнялся каждый день, возводили вокруг Фроста даже не стену, а бронебойный колпак. Временами Сеня забывала, что сидит не одна, разваливалась поудобнее, а потом утыкалась в локоть или плечо и вздрагивала то ли от страха, то ли от отвращения. Так бывает, если в темноте нащупать ногой влажную тряпку. И сразу не поймешь, то ли мама оставила швабру в углу, то ли это чья-то мертвая конечность валяется.
«Извини, я случайно», — хотелось прошептать Сене, чтобы как-то обозначить прикосновение, но и эти слова застревали в ней.
Вдруг простое «извини» само собой прорубит окошко в беспросветном вакууме, вдруг потянет за собой ответное слово? Вдруг завяжется разговор? Вдруг его услышат? Вдруг на следующее утро Сеня зайдет в класс и с порога получит в лицо пережеванный бумажный шарик, липкий от свежей слюны? Вдруг достаточно всего одного слова, чтобы оказаться по другую сторону от остальных?
Сеня и так уже стояла на краю. Она чувствовала это по обрывкам разговоров, пойманных в курилке, куда ее уже никто не звал, она сама шла, ожидая каждый раз, что ее не пустят. Пока еще пускали. Но говорили о чем-то неясном, определенно тайном. Своем.
— Ну, Сашка там вообще темное творит, — улыбалась Женечка, жадно вдыхая дым от Лилькиной сигареты.
— Гриф-то? — скалился Почита, обнажая крепкие зубы. — Да ровный он чел, не начинай. Я к нему не с пустыми руками.
— Главное, после него руки мой. — Лилька курила больше всех, а говорила — меньше, зато смотрела цепко, и все мимо Сени.
— А вы коготь на нем видели? — Иногда с ними из класса выходили Афонины, но в разговор встревала только Настя, а Вадик больше молчал и щурился на солнце. — Искусственный, наверное.
— Обижаешь, у Санька все натуральное. — Почита забирал у Лильки сигарету, докуривал и тушил о стену. — Ладно, погнали, а то начнут орать, что мы тут тремся после звонка.
— Такое ты ссыкло, Лешенька. — Лилька тянулась, хлопала ладонью между его лопаток, но вставала и шла. И все они шли. Продолжали перешучиваться, но шли. И Сеня послушно шла за ними, не понимая ни единого слова в их разговорах.
На уроках никто обычно не переговаривался. В классе нагнеталась тишина, как воздух в шине, — она повышала давление, пока в ушах не начинало тонко звенеть. Сеня откидывалась на стуле, смотрела на остальных. Наблюдала за ними, выискивала подтверждения своим страхам. И находила.
Вот Лилька достает телефон из сумки, прячет его под партой и строчит что-то, почти не глядя. Забытый поверх учебников телефон Женечки вздрагивает, она накрывает его рукой, смотрит на экран сквозь пальцы. Тогда за партой Афониных тоже начинается возня, это Вадик прячется за Настей, чтобы напечатать ответ, а та толкает его локтем, мол, перестань ты, бога ради, что как маленький, а потом поворачивается и сама читает с его телефона, что было написано. Лилька скрючивается под партой и беззвучно дрожит от смеха, пока Почита не выхватывает из ее рук телефон. Он печатает, не скрываясь, только чуть заслонившись учебником. Вадик беззвучно хохочет в ответ, Настя поворачивается к Почите и показывает ему средний палец. Лилька скрывает смешок за кашлем, и они все затихают. Кросс-переписка в аське закончена, всем участникам благодарности.
Сеня смотрела на них со стороны. Так в детстве стоишь у витрины с конструкторами: пестрые башенки, малюсенькие машинки с настоящими колесиками, целые города и безумно красивая лошадь в пятнышко — это каждая третья коричневая деталька скреплена точно с такой же, но белой. Концентрация радости, только руку протяни. Но между рукой и угловатой лошадкой прослойка стекла, и если мама не разрешит, то никакой лошадки не будет. Даже потрогать ее не удастся. А мама не разрешит. Никогда не разрешала и в этот раз не станет.
Вот и слаженный танец с телефонами остается по другую сторону от Сени. Ее телефон молчит, хоть и положен на парту так, чтобы сразу заметить упавшее сообщение. Но ничего не приходит. Сеню добавили в закрытую группу «ВК». Там были все они и Маргарита Олеговна. Увидев в списке ее аватарку — портрет на фоне школьной доски почета, строгий пиджак и идеальные стрелки, Сеня тут же поняла, что душевных разговоров можно не ждать. Их и не было. Пару раз Лилька уточняла домашнюю работу по истории и литературе. А Женечка присылала общешкольное расписание мероприятий.
Sene4ka: Жень, а где вы обычно общаетесь?
Не удержалась Сеня в конце первой недели и отправила ей сообщение в аське.
Та помолчала. Было видно, что она набирает ответ. Перестает набирать. И набирает снова.
JenyaKiss: Нам друг друга в школе хватает))
Сеня как раз имитировала активные занятия домашней работой за надсадно гудящим домашним компьютером. А на деле бесцельно листала обновления в пабликах «ВК». Там ничего интересного не было: Бритни Спирс все еще в опале после неудачного похода к парикмахеру, Дима Билан готовится к «Евровидению», а на премию Муз-ТВ номинировали дурацкую Максим с ее сопливыми песнями. Чем больше Сеня вчитывалась в новости, тем больше злилась. Еще и многочисленные бывшие одноклассницы обменивались подборками выпускных платьев, а сама Сеня даже не начинала про это все думать. Проводной интернет с трудом обновлял ленту новостей, в роутере что-то кряхтело, Сеня сжималась от этого звука — еще немного, и мама ворвется в комнату и потребует восстановить тишину.
Выдуманные сплетни в паблике «Подслушано» дополнились постом с размытой фоткой. Сеня перехватила ее на излете, до того как увидели остальные.
Лилька стояла перед зеркалом в домашней пижаме — черно-белые ромбы на трениках, серая длинная футболка поверх, на ногах у нее красовались знакомые ботинки. Сеня узнала их сразу же и даже задумалась на секунду, а не пришла ли она домой в сменке? Не заметив даже, что Лилька стащила ее мартинсы из фирменного пакета в раздевалке.
Лилька приложила к фотографии лаконичное: «приехали! буду теперь как столичная эмка!» Но Сеня даже не успела вчитаться в сообщение, как оно тут же исчезло со стены. Не давая себе времени на сомнения, Сеня нашла Лильку в списке друзей и написала:
Sene4ka: Видела фотку! Тебе очень идет.
Лилька в ответ прислала смайлик:
LILYALI00: Такой я косяк, пипец. Марго бы убила за фотку!!
Сеня вдохнула поглубже, набираясь смелости.
Sene4ka: Группой ошиблась?
LILYALI00: Ага
Sene4ka: А куда хотела отправить?
Лилька ответила быстро. Быстрей жалостливой Женечки.
LILYALI00: Нашим в переписку. Тебя там нет.
Sene4ka: Добавишь?
Клавиши скользили под вспотевшими пальцами, но Лильке на эти страдания было плевать.
LILYALI00: Слушай, не дави, ок? Ты, конечно, ничего, но мы не сто лет друг друга знаем.
А потом все-таки подсластила пилюлю.
LILYALI00: Если я тебя добавлю, все подумают, что я к тебе клеюсь из-за родаков твоих. Вон ботинки купила, как у тебя.
И ряд смеющихся смайликов.
Сеня рухнула на кровать и растянулась так, чтобы упереться пятками и затылком. Полежала, прислушиваясь, как в родительской спальне бурчит телевизор. Мамин сериал уже закончился, начались папины политические передачи. Снова подсела к компу. После разговора с Лилькой терять было нечего. Нашла в списке группы Антона. Аватарка у него была не слишком удачная. Светлые прядки, скула, губа, нос и правый глаз, а левый уже за краем снимка. Можно было написать что-нибудь легкое.
Sene4ka: Привет! Уже подготовился к тесту по обществу?
Или нет, менее ботанское.
Sene4ka: Привет. Не подскажешь, где здесь киношка ближайшая?
Нет, это можно счесть за приглашение. Лучше так, с отсылкой к их общему. Микроскопическому, но все-таки общему.
Sene4ka: Привет. Сегодня шла мимо клумбы. Бархатцы отцвели.
Набранное сообщение смотрело на Сеню с экрана. Сеня смотрела на него. Перечитывала слова, беззвучно шевеля губами. С каждым повторением они теряли смысл, становились блеклыми и глупыми. Бархатцы отцвели, вот же стыд.
Сеня стерла сообщение медленно, по одной буковке, а по телу разливалась тяжесть, душная, как стыд. На одно сообщение Сене уже не ответили. Сдуру додумалась написать Фросту. По физике намечалась лабораторная, и не скрыться от нее было, не срулить. А Федя Морозов щелкал задачки, будто они — колотый арахис из пачки, купленной в ларьке на боку школы. Логичней всего было попросить его. Тихонько, пока никто не видит. Между уроками, в коротком перерыве. Или прямо во время, просто на пальцах. Помочь разобраться, ткнуть, где неверно, показать, как надо.
Фрост даже не ответил. Прочитал и отправил Сеню в бан, будто бы это она была чумная и тайная их переписка несла угрозу его, Фроста, репутации, а не наоборот. Сеня тогда разозлилась остро и неожиданно. Вот и теперь вспыхнула обидой на себя саму, вышла из комнаты, налила воды, выпила быстрыми глотками. От воды в желудке стало холодно и гулко. Захотелось тут же заесть эту водную пустоту. Сеня вытащила из хлебницы корочку черного, отрезала сыра, откусила. Застыла перед окном, жуя и не чувствуя вкуса.
С физикой точно придется разбираться самой. Сеня представила, как пишет Женечке, мол, помоги мне с темой, пожалуйста. А та вечером же рассказывает родителям, что дочка майора Казанцева куда тупее, чем из себя строит. И утром эта новость доползает до отца.
Или до мамы.
— Опять сухомятничаешь? — Мама заглянула на кухню. — Супу бы поела. А то все булки жуешь.
Живот сам собой втянулся под ребра.
— Я попозже суп, — пообещала Сеня, сунула недоеденный бутерброд в мусорку и выскочила из кухни.
— Еще и хлеб выбрасывает!..
Сеня проскользнула мимо, почувствовала жар — мама не доверяла стиралке рубашки отца, всегда полоскала вручную, потом замачивала, потом промывала от пены, выжимала руками и развешивала на плечиках в ванной. Уставала ужасно, но каждую среду после работы устраивала день стирки. По средам, возвращаясь из школы, Сеня старалась не отсвечивать. И есть суп.
Sene4ka: У меня тут гребаная среда. А у тебя?
Гера не ответила. Она вообще теперь отвечала редко, скомканно и суматошно. Набегала с десяткой коротких сообщений рано утром, пока Сеня досыпала перед звонком будильника.
ГеRRRа: Ты как?
ГеRRRа: Я вот норм
ГеRRRа: Вчера ходили с Трехглазым на выставку мусора. Он вообще протащился, а я хз.
ГеRRRа: Говорит, что я — варвар
ГеRRRа: Точнее, варварка. Тащится с феминитивов.
ГеRRRа: АХХАХАХ
ГеRRRа: Ответь мне, как проснешься. Я побежала бегать. Мы теперь бегаем с ним, ага
ГеRRRа: Ненавижу это
ГеRRRа: Но вообще норм
Сначала Сеня продирала глаза и спешила ответить. Вдруг между пробежкой и работой у Геры найдется полчаса, чтобы поболтать, как раньше. Не находилось. Ответ на сбивчивые сообщения Сени приходил только следующим утром. Или вообще не приходил.
Сеня лежала без сна и представляла, как Трехглазый рисует третий глаз Гере и та сразу прозревает и видит в Сене то, из чего она на самом деле состоит. Никчемность, бесполезность и обычность. Таким и думать нечего о переезде в Москву. Сиди в своем Трудовом. Или еще где-нибудь, не важно где, все равно города отцовского квартирования списаны друг с друга, как сочинение Почиты на прошлой неделе.
— Я тебе говорила, блин! — шипела Лилька. — Прочитай, как я написала, и сам напиши другое! Думаешь, Корнеевна слепая? Или тупая? Нет, это ты тупой!
Почита что-то мычал, пряча в сумке тетрадь с перечеркнутым сочинением.
— Да чего там писать другое-то? Те же отцы и дети. Чего я там сочинил бы?
— Что-нибудь, Леша! Хоть что-нибудь!
Антонина Корнеевна — сутулая, еще не очень старая, но пыльная вся — быстро выкупила, чьей работой вдохновился Почита, и назначила по пересдаче обоим.
Сеня осталась с четверкой в тетради. Середнячок, зато не списанный. Только примеров не хватило. Про извечный конфликт старшего поколения с младшим, которому нет конца и края, Сеня могла бы написать вообще без отсылок к нетленке Тургенева. Собственного опыта ей бы хватило.
— Отец через полчаса домой приедет, ты хоть подмела бы! — закричала из коридора мама.
Сеня шумно выдохнула. И пошла подметать.
Непрожеванный как следует бутерброд обернулся ночной изжогой. Сеня вертелась в постели, подтягивала колени к животу, путалась в простыне, мяла подушку, чтобы устроиться поудобней, но не получалось. А когда забылась смутной дремой, зазвенел будильник. Пришлось вставать, запихивать себя в юбку с блузкой и идти через промозглость к школе. Заходить в нее, кивать на вялые приветствия, сидеть, тупо уставившись в стык между доской и стенкой.
— Сеня, вы не приболели? — спросил Гусев, когда она пропустила свою фамилию, прозвучавшую на перекличке.
— Немножко, — сорвалось с языка, но особым враньем это не было.
Тяжесть наполняла живот. Сеня чувствовала себя рыхлой и пористой, расходящейся в стороны за границами пояса юбки. Мама и тут оказалась права, нужно было срочно переставать сухомятничать. Сеня просунула палец под резинку колготок, живот был мягким и вялым, втянула его. Посидела так. Палец нащупал нижние ребра. Сеня трогала их, представляя, как наросшие на кости мясо и жир исчезают и она остается острой и хрупкой, абсолютно гладкой и чистой, без шелушащихся бляшек на бедрах. Мышцы заныли, живот сам собой расслабился. Сеня ткнула его пальцем и только потом подумала, как это выглядит со стороны. Уши потеплели, она вытащила руку из-под пояса юбки, одернула блузку и вытянула руки перед собой.
— Ты чего копаешься под одеялом, а? — спрашивала мама громким шепотом, заглядывая к ней перед сном. — Вытащи немедленно руки, сейчас папа увидит!
Отец никогда не заходил в Сенину спальню, так что угроза эта была пустой и обидной. А еще непонятной. И совершенно незаслуженной. Руки у Сени постоянно мерзли, вот она и грела пальцы, положив их между бедер. Но разве маме это объяснишь? Она смотрела и видела только то, что хотела. Или, наоборот, исключительно то, чего не хотела бы видеть.
Сеня даже научилась чувствовать мамин взгляд спиной. Будто мушка приземлилась и медленно перебирает лапками. Стоило подумать об этом, как липкая щекотка пробежала по шее. Сеня вздрогнула, резко обернулась и встретилась глазами с Фростом.
Он смотрел, чуть подавшись к ней, и насмешливо кривил губы. Наблюдал, как она копошится у себя под юбкой. И пока Фрост не отвернулся, возвращаясь к решению задачки по равноускоренному движению двух электровозов, Сеня рассматривала его — вытянутое лицо с темными пятнами зарубцевавшихся угрей и легкой кривизной носа, длинные темные волосы, собранные в неряшливый хвост. Рассматривала и не знала, что ей сделать. Хмыкнуть: мол, да, поймана с поличным. Пожать плечами: ну, зачесался бок, что теперь? Или просто отвернуться, равнодушно и уничижающе, как сделал бы любой другой, находящийся в классе. Сеня ничего не сделала, и Фрост первым потерял к ней интерес.
Она замешкалась в сборах, давая ему первому выйти из кабинета. И когда оказалась наконец на ногах, все уже разошлись, даже не подумав ее дожидаться. Впереди была длинная перемена — достаточная, чтобы перекусить в столовой и зависнуть в курилке. Но солнце шпарило так яростно, как умеет только в зените бабьего лета, так что в столовой почти никого не оказалось.
Сеня взяла с длинного подноса стакан с водянистым компотом и песочное колечко на бумажной тарелочке, присела у столика. Тот покачнулся. Пришлось складывать тарелочку и подкладывать под короткую ножку.
— Можно к тебе?
Сеня дернулась, почти ударилась головой об стол, с трудом вылезла наружу и только потом смогла рассмотреть говорящую. Из-под короткой цветастой юбки у той выглядывали тонкие ноги в высоких носках. Под правой коленкой краснела свежая царапина. На лямках рюкзака позвякивали значки. Широкий ворот свитера оттянулся, оголяя ключицу и бретельку лифчика.
— Садись, если хочешь, — пробормотала Сеня, не зная, куда деть руки, испачканные в возне с ножкой стола.
— Меня Соня зовут, — представилась цветастая и села напротив.
Она и правда была вся — цветные пятна. Юбка, сшитая из разномастных лоскутов. Свитер — фиолетовый, бретельки лифчика — лимонные. На узких запястьях пластмассовые браслеты, тонкие и выпуклые, как нарисованные. И даже волосы с синими прядками.
— Ты же Казанцева, да?
Она улыбалась, между передними зубами — щелочка, смотрела легко и открыто, вертела в пальцах ложку, а ногти — в облупленном фиолетовом лаке.
— Сеня.
— Ой, прости, пожалуйста.
Улыбнулась еще шире, подула на чай в стакане, отхлебнула немного, сморщилась:
— Все равно несладкий, — отставила в сторону. — Ну как тебе у нас?
Сеня отломила от песочного колечка половину, крошки посыпались на стол.
— Да ничего. Привыкаю.
Соня хмыкнула, нагнулась к рюкзаку и вытащила оттуда яблоко. Обтерла его о свитер, откусила.
— Наверное, офигеваешь от нагрузки? Ваша параллель — ботаны.
Сеня спрятала улыбку в стакане с компотом, запила сухое колечко.
— Плотновато, да. Но вроде бы можно осилить.
Соня покивала, обгрызая яблоко с боков.
— Я даже не стала тестирование проходить, — призналась она. — Сразу поняла, что мне вообще не по уровню такое. Знаешь, как их выдрачивали весь прошлый год, просто ужас! — Она снова нырнула в рюкзак, спрятала недоеденное яблоко в пакетик. — Тебе повезло, конечно, что взяли в профильный просто так, представляю, как все там бесятся… — И осеклась, вскинулась испуганно: — Ой, прости, пожалуйста. Ты же не нарочно.
Но от ее слов Сене вдруг стало легче. Будто бы кто-то наконец произнес то, что все вокруг старательно умалчивали.
— На самом деле со мной все достаточно милы, — сказала она, делая паузы между словами, чтобы Соня уловила иронию.
Та хмыкнула в ответ:
— Ну еще бы они нет, у тебя же папа… — и снова сбилась. — Боже, что я несу, а?..
Жалобно уставилась на Сеню. К уголку рта прилип кусочек яблочной кожуры, Сене захотелось потянуться и смахнуть его. Дотронуться хоть до кого-нибудь. Кроме себя самой.
— Все ты правильно говоришь.
И Соня снова разулыбалась.
— Мы раньше учились вместе, — сказала она. — А потом это разделение дурацкое. Вообще не понимаю, зачем так делать. Все рассорились, общаться перестали. Будто других проблем нет. Дебилизм настоящий.
Сеня хотела ответить ей, что да, и правда дебилизм, опасный к тому же, заставляющий одних плеваться жеваной бумагой в других, но не успела: прозвенел звонок.
— Ты бы лучше не опаздывала, — сочувственно подсказала Соня.
— Да, у нас прям жестко с этим. — Сеня поднялась и подхватила рюкзак на плечо. — Вчера Лешу Почиталина на экономику не пустили. Остался без знаний по рыночным отношениям между физическими лицами.
Соня хмыкнула:
— Уж Леша про рыночные отношения все знает. Без всякой экономики.
Они вышли из столовой, почти соприкасаясь локтями. Сене нужно было подняться на третий, Соне — спускаться к кабинетам технологии.
— Я тебя в «ВК» поищу, хорошо? И в аське, — на прощание спросила Сеня.
— Конечно! Я везде — Сонечка Мармеладная, через четверку, по общим друзьям найдешь.
И побежала вниз, легкая, почти невесомая в этой своей цветастости, только браслеты застучали друг о друга. Сеня дождалась, пока Соня скроется за лестничным пролетом, постояла еще немножко, перекатываясь с пятки на носок. Тугой узел в желудке медленно рассасывался, оставляя место для свободного вдоха.
В класс Сеня вошла, почти успокоившись. Села рядом с Фростом, вытащила учебник и тетрадку, загородилась ими от остальных и достала телефон. Найти Соню было нетрудно. Соне4ек Мармеладных поиск нашел пятнадцать штук, а нужную вывел на самый верх. Соня смотрела с кругляшочка аватарки прямо и радостно, точно как в жизни. Только волосы у нее были покрашены ярче, или это удачно наложенный фильтр красиво их оттенял. Сеня отправила смайлик. И тут же получила ответ, будто бы Соня ждала от нее весточки, сидя на четыре этажа ниже.
Sone4ka: Ура! Давай походим после уроков? Можно чипсов взять и на бетонке сесть. Знаешь, где это?
Sene4ka: Нет.
Sene4ka: Нет — не знаю, да — давай погуляем. У нас сейчас последняя геометрия, а потом можно.
Sone4ka: Ой, не отвлекаю тогда! Пропустишь тему, и конец! Вообще не нагонишь! Напишу после звонка.
Сеня уже пропустила. На доске творилось что-то неразборчивое и масштабное. Туда позвали Настю, и она старательно вырисовывала график, орудуя длинной линейкой. Сеня покосилась в тетрадку Фроста. Его график заполнял весь разворот и останавливаться на достигнутом, судя по всему, не собирался.
Сеня не успела перечертить и половину Настиных художеств, когда дверь в кабинет распахнулась и к учительскому столу шагнула Марго, отмахнулась от возмущений Гусева, окинула класс злющими глазами; светлые ресницы делали их глазами хищной рыбы.
— После звонка всем оставаться на местах, ясно? У нас ЧП.
И так же решительно вышла из кабинета. Грохнула дверь. Гусев откашлялся.
— Ну, у вас точно еще осталось тридцать минут жизни. Давайте потратим их с толком. — Повернулся к притихшей Насте. — Как ваши успехи?
До звонка в классе зрело тревожное напряжение. Настя обмякла, закончила чертить график абсолютно кривой биссектрисой, расстроилась окончательно и попросилась сесть. На ее место вызвали Почиту, но тот и двух слов связать не смог, стоял набычившись, даже руки из карманов не вынимал. Гусев быстро понял, что боевой дух уже не восстановить. Дочертил недостающее, выписал формулу, посоветовал хорошенько разобраться с ней дома.
— Ну это если вас домой, конечно, отпустят, — добавил он в тишину и скрылся за дверью.
Первой заговорила Женечка. Обвела всех взглядом, по холодной ярости мало уступающим Марго:
— Ну и кто?
— Что — кто? — подал голос Почита, методично раскачиваясь на скрипящем стуле.
— Кто накосячил? — Женя сгребла учебник, тетрадку и ручку в сумку, дернула молнию, потом передумала и достала все обратно. — Мы же договорились: никаких чепэ до конца года.
— Ты что, Марго не знаешь? — прервал ее Афонин, аккуратно складывая в рюкзак сначала свою тетрадку, потом Настину. — Сама придумала что-нибудь. Сама устроила чепэ из этого.
Женя остановила на нем тяжелый взгляд, посидела так немного, поджала губы.
— Ну посмотрим, — процедила она и сгорбилась над столом.
Молчавший до этого Антон наклонился к ней и что-то сказал. Очень тихо. Почти прикасаясь губами к ее волосам. Внутри Сени дернулось и расплескалось жгучим. Весь урок она тайком поглядывала, как Антон сидит, держа спину удивительно прямой, как слушает, чуть наклонив голову, как записывает за Гусевым — быстрый взгляд на доску, движение локтя и плеча. Лица его Сеня не видела: Антон ни разу к ней не обернулся, поэтому дорисовала его сама. Все лучше, чем копировать с доски неразборчивые каракули, в которых для нее нет никакого смысла.
О том, что ЧП никак не может быть связано с ней, Сеня понимала с нежданной радостью. Отделенность от других вдруг оказалась преимуществом. Какие бы дела ни связывали их всех вне школьных стен, Сеню те не касались. И то хлеб. Маму никогда не вызывали в школу, и дебютировать с этим на последнем году Сеня не планировала.
— Все тут? — властно спросила Марго, распахивая дверь.
Их было не так уж и много, можно пересчитать по головам. Но она дождалась, пока Женечка поднимется и ответит:
— Да, все на месте, Маргарита Олеговна.
Только после этого Марго соизволила войти. Одета она была в строгий костюм с юбкой бутылочного цвета. Тот обтягивал ее худые бедра так, что Сеня разглядела две косточки. У себя она их давно уже не нащупывала. Марго остановилась рядом с учительским столом, но за него не села. Покачнулась на тонких каблуках и с шумом выдохнула.
— Чье это? — спросила она.
И Сеня наконец заметила в руках у Марго пакет. Удивительно знакомый пакет. Фирменный пакет. Сам черный, а буквы на логотипе желтые. Мама от него плевалась: какое убожество, лучше мусорный возьми, но Сеня упрямо таскала в нем сменку, а потом в нем же сдавала любимые ботинки.
— Чье это, я вас спрашиваю?
Сеня почти уже подняла руку, но всмотрелась и поняла, что пакет не ее. Похожий очень, но другой. Поновее, еще не выцвел. Значит, и ботинки, которые в нем лежали, должны быть совсем новенькие, с ровной подошвой и без потертостей на носках. Точно не Сенины.
Ботинки Марго выудила из пакета, держа их двумя пальцами за шнуровку. Массивные подошвы со стуком опустила на стол. Раз. Два. Но в пакете определенно было что-то еще. Его Марго оставила на сладкое. Бутылка «Джек Дэниелс» смотрелась на учительском столе неприкаянно и печально.
— Последний шанс признаться, ясно? — Марго обошла стол и застыла там, опершись на побелевшие пальцы.
Никто не отозвался. Только Почита чуть расправил плечи, будто бы даже выдохнул облегченно. Сеня бы заинтересовалась его реакцией, но сама уже закоченела от страха, хоть виновата и не была. А та, чьи новые ботинки стояли теперь на столе у Гусева, продолжала лениво накручивать темную прядку на палец с двумя колечками. Сеня и не замечала раньше, что Лилька носит их, а теперь солнце пробивалось через окно и бликовало на тонких серебряных ободках.
— Это не просто нарушение, нет, — процедила Марго, и на лбу у нее набухла вена. — Это проступок, за который любого в этой школе вызвали бы на педсовет. Но вас… — она набрала побольше воздуха и закончила, — вас просто переведут. Куда-нибудь под Новоугольный. В шарагу. Или в Лебяжье.
Фрост издал сдавленный смешок. Или Сене так показалось. Марго и не заметила. Она опустилась на стул, придвинула его к столу и осталась сидеть так, широко разведя локти. Не женщина, а хищная птица. Стервятник с голой шеей, чтобы удобней было пролезать в брюхо всякой падали.
— Чье это? — повторила она и ткнула пальцем в бутылку. — Кто посмел принести эту гадость в школу? Сдать в раздевалку! Чтобы Нина Александровна нашла!.. Вы бы видели, как ей было неловко.
— А не надо по чужим пакетам щериться, — лениво отозвался Почита.
Марго подалась на его голос, как охотничья собака:
— Это твое, да? Твое, Почиталин? Так и знала, что твое.
Почита хохотнул:
— Куда мне эти боты натягивать прикажете? У меня сорок пятый размер.
Вена на лбу Марго приобрела нездоровый синий оттенок.
— Качаться на стуле перестал! — рявкнула она, снова вскочила. — Если вы сейчас же не признаетесь, чье это… То я! Я!.. — Она задохнулась от негодования. — Я никого отсюда не выпущу! Будем сидеть до посинения.
Сеня тихонько вытянула затекшие ноги. Телефон она спрятала в сумку, но знала, что Соня точно пишет ей, уточняет место встречи, а может, ждет на улице. И обязательно уйдет, если Сеня прямо сейчас не объявится. Подумает, что с этими никаких дел иметь нельзя, даже с такими новоявленными, как Сеня.
— О том, что это неподобающая для школы обувь, мы тоже поговорим! — не унималась Марго. — Вызовем родителей на педсовет и прямо перед исключением обсудим, почему в муниципальное учреждение нельзя ходить в таких ботинках…
— Каких? — бесстрашно перебил ее Почита, пока остальные пытались слиться с бежевыми стенами класса.
— Грубых! — Марго хлопнула по столу ладонью; темная жидкость в бутылке покачнулась. — Агрессивных! Так еще и не поймешь, для девочек они? Для мальчиков? Мы это тоже обсудим!
— А бухло будете обсуждать? Или только обувь агрессивную?
— Почиталин! — взвилась Марго. — Ты давно замечаний в дневник не получал? Хочешь обновить?
Почита снова хмыкнул, но уже тише. И качаться на стуле перестал. Лилька рядом с ним продолжала крутить волосы, но дергала их так отчаянно, что выдавала себя с потрохами. Марго как раз начала оглядывать каждого, и вена на ее лбу пульсировала все быстрее.
— Хорошо, — наконец решила она. — Не хотите, не надо. С этим… — взяла бутылку за горлышко и сунула в пакет, — и с этим… — туда же отправился первый ботинок, — я пойду к директору. И на педсовет будут приглашены родители всего класса. Вы слышали? Все ваши родители придут на педсовет, посвященный этой гадости… Да, Казанцева, тебе выйти?
Сеня держала руку под прямым углом к парте. Локоть скользил по столу, но пальцы не дрожали. Сеня очень старалась, чтобы они не дрожали.
— Это мое, — сказала она; голос все-таки сорвался, и получилось слишком громко.
Лилька обернулась к ней первой. Округлила глаза, вытянула губы трубочкой, мол, совсем тю-тю, Казанцева, чего творишь? Но Сеня точно знала, что делает. Бывают минуты пронзительной ясности, когда решение приходит одномоментно. Настолько верное, что и раздумывать больше не надо.
— Это мой пакет. — Больше голос не подводил, получилось, как она хотела, сухо и раздраженно. — Мои ботинки. И бутылка тоже моя.
Марго смотрела не моргая. Сеня почти слышала, как скрипят в ее голове шестеренки. Смех защекотал в груди, но Сеня сдержала его. Только бы не сфальшивить, только бы не проколоться. И она станет спасительницей. А спасительниц не списывают со счетов.
— Ты меня обманываешь, — нашлась Марго. — Пытаешься выгородить остальных…
Она и должна была так ответить, но Сеня опережала ее на два хода. Она с шумом отодвинула стул, поднялась и пошла по проходу к Марго. Та наблюдала за ней, и глаза у нее были такие же круглые, как у Лильки.
Ботинок, не успевший вернуться в пакет, на вид был больше, чем Сенин. Но времени сомневаться не осталось. Сеня сбросила балетку со вспотевшей ноги. Засунула стопу в чужой ботинок. Тот скрипнул, но оказался абсолютно впору. Сеня вытащила из пакета второй. Переобулась окончательно, плотно зашнуровалась. Выудила из пакета бутылку и поставила перед Марго.
— Папа забыл дома, мы договорились, что я после уроков ему отвезу, — сказала она, пожала плечами. — У них там встреча какая-то с руководством. Ну, вы понимаете…
Марго сморгнула. Потом еще раз. Белесые ресницы жалобно топорщились. Сеня возликовала, но важно было еще и сдержать лицо. Спрятала балетки в опустевший пакет.
— Я заберу? — спросила она, подтягивая к себе бутылку.
— Да, конечно, — пробормотала Марго. — Но передай папе, что у нас так не принято. Алкоголь в школе… Надо же понимать.
— Больше такого не повторится, я обещаю. — Жидкость приятно булькнула, когда Сеня спрятала бутылку в пакет. — Просто чепэ, сами понимаете.
Марго мелко закивала. Тишина в классе стала звенящей, только не страхом, а сгущенным ликованием. Сеня чувствовала эти вибрации, будто к работающему холодильнику прислонилась.
— Можно я пойду? Папа ждет.
Марго поднялась, одернула пиджак:
— Иди, конечно. Все идите.
И вышла сама. Сеня осталась стоять, ее потряхивало легким ознобом. Скорее от радости, чем от страха.
— Валим! — выдохнул Почита, вскочил из-за парты, бросил свое большое тело к двери, но на бегу успел приобнять Сеню. — Героиня, мать твою.
Он был горячим и твердым, пах агрессивным дезиком и немного потом. От его прикосновения озноб стал сильнее.
— Да, Сень, ты всех спасла, — согласилась Женечка. — И Марго по носу хлопнула, — мягко улыбнулась она. — Пойдемте скорее, пока ей реванша не захотелось.
Они шумно засобирались, особо не переговариваясь, но переживая стычку с Марго бессловесным образом. Сеня чувствовала их прикосновения. Женечка погладила ее по спине, Афонин хлопнул по плечу. А когда Сеня собрала сумку и почти уже вышла из кабинета, то столкнулась с Антоном. Он улыбался ей радостно, ничего не сказал, но потянулся и сжал ее пальцы своими. Холодными и хрупкими. Этого было достаточно, чтобы повторять стычку с Марго каждый день. На постоянной основе.
— Погоди, — попросила Лилька, цапнула ее за рукав и оттащила в сторону от кабинета. — Давай вместе выйдем.
Они спускались по лестнице шаг в шаг. Лилька молчала, но кусала нижнюю губу, будто сдерживая смех. На первом этаже их обогнал Фрост, Лилька закатила глаза и отодвинулась, чтобы тот до нее не дотронулся.
— Смотри, куда прешь, алё, — недовольно буркнула она ему вслед, но Фрост не обернулся. — Ладно. — Лилька притянула Сеню к себе и прикоснулась к ее щеке губами. — Ты мощь, подруга.
— Да мелочи, — выдавила Сеня.
— Нет, правда. — Лилька отстранилась, но смотрела серьезно. — Меня бабаня бы убила за такое. Ты бесстрашная вообще.
— Забей.
Они вышли из школы и завернули за угол. Встали так, чтобы из окон их было не видно. Сеня вытащила бутылку и сунула Лильке в руки, та ловко спрятала ее за пазухой.
— Ботинками завтра махнемся, а то палевно, — сказала она. — На связи.
Махнула и пошла через школьный двор. Джинсовая куртка была велика ей размера на три, и Лилька в ней казалась совсем маленькой, стянувшей одежду у мамы. Может, так оно и было. Сеня прислонилась спиной к стене, достала из сумки телефон.
Соня написала ей три сообщения.
Sone4ka: Жду тебя на выходе!
Sone4ka: Ох, кажется, вас там Марго мурыжит((
Sone4ka: Тогда до завтра!
Можно было написать ей прямо сейчас — вдруг не ушла еще слишком далеко? Тогда есть шанс догнать, купить чипсов и пойти на бетонку. Но ее уже настиг озноб после стычки. Сеня медленно пошла в сторону дома. Открыла дверь своим ключом, мама копалась на кухне, орал телевизор. Сеня включила компьютер, дождалась, пока он загрузится и выйдет в Сеть. В висках стучало, и легонько подрагивали пальцы. Непросмотренных обновлений в «ВК» нашлось аж две штуки. Соня стучалась ей в друзья.
С каждой фотки она улыбалась во все зубы. То сидя на качелях в парке, то на фоне входа в зоопарк — точно московский. Цвет волос менялся вместе с одеждой, от цветного к цветному. С каждой фотографией Соня становилась все моложе и тоньше. Иногда на снимках появлялись другие люди. Чаще остальных — взрослая женщина в шарфах немыслимых цветов. Иногда Соня постила картинки — анимешные девочки, короткие юбки и матроски.
Сеня листала быстро, почти не всматриваясь, и проглядела бы появление парня, если бы его фотографии не стали появляться так часто.
Худой и совсем еще маленький — лет двенадцать, не больше, лопоухий и тонкошеий, как многие мальчишки в этом возрасте, он то висел на брусьях, то подтягивал спортивные гольфы, то демонстрировал красную футбольную форму, улыбаясь так широко, что уши разъезжались еще сильнее. На одном фото мальчишка прижимал к себе Соню. Волосы у нее были русые, без цветных вкраплений, зато лицо разукрашено так, будто бы она напала на мамину косметичку и унесла на себе все, что успела схватить. Глупое, детское фото. Зато объятия почти взрослые — правая рука мальчишки лежала на плоской еще Сониной груди, а левая стискивала оголенную талию.
Смотреть было неловко, но Сеня зачем-то приблизила снимок. Вот Сонино лицо — ошалелое от прикосновений, вот острый локоть мальчишки, вот его спортивная футболка и длинная шея, вырастающая из воротника. Сеня рассматривала его с жадным интересом. Что же такого в нем было, чтобы привлечь Соню? И куда он делся из ее многочисленных фото?
Лицо у мальчишки было смутно знакомое. Сеня приблизила его, потом отдалила. Прокрутила фотографию вниз — вдруг мальчишка отмечен на ней? Интересно, что из него выросло. Мальчик и правда был отмечен. И вырос он в Вадика Афонина. Сеня ткнула в отметку, уверенная, что это тезка.
Но с аватарки профиля на нее смотрела счастливая парочка — Вадик и Настя. Новую подружку Афонин обнимал со знакомым размахом. Одна рука на груди, вторая на талии. Только руки эти стали раза в два толще. Представить, что когда-то Афонин был тонкошеим мальчиком в спортивных гольфах, не получалось. Поделиться этим открытием хотелось до жгучей колики, но не с мамой же, право слово.
Сеня поводила курсором по странице Афонина: волк с оскаленной мордой, под ним подпись: «Брат, бей сильно, дыши ровно, настаивай на своем». Хихикнула, обновила страничку. Во входящих загорелось непросмотренное. Сеня успела вспотеть, пока в миг зависший интернет нехотя выдал ей приглашение в закрытую группу «Тру Бэ», куда ее минуту назад добавила Лилия Ахмедова.
LILYALI00: Надававший по заднице Марго — настоящий тру, я считаю! Добро пожаловать, короче
Сеня закрыла глаза и посидела так, откинувшись на спинку кресла, чтобы прочувствовать все, что забурлило в ней с бешеной силой. Она больше не одна. Она доказала, что тру. Взяла и доказала.
Главная хитрость была в плотности скручивания носков. Шерстяные и плотные, они занимали бóльшую часть коробки, распирали ее бока, кололи руки, пока Фрост мял их, чтобы стали податливее. Рулетик вышел весомый, умещаться в почтовый бокс номер два никак не желал, а третий могли не принять по адресу получения. Пришлось складывать носки плашмя, вытаскивать из упаковки чайные пакетики и закладывать их сверху. И даже немного внутрь.
Конфет в этот раз получилось много. Карамельки с молочным вкусом, сливочная «коровка», а еще упаковка «Москвички». Мама ее любила даже сильнее «Буревестника», за который вечно воевал Фрост.
— Ну ты распробуй, — просила мама. — Ты же жуешь и глотаешь сразу, а надо раскусить и на языке подержать.
Фрост кусал хрустящую конфету, и та разливалась во рту терпкой волной, сладкой в горечь.
— Ты чего сына ликером поишь, мать? — хохотал папа, смахивая фантики в ведро. — А вообще, удобно, конечно. Выпил и сразу закусил.
Можно ли теперь маме конфеты с ликером, Фрост не знал. И спросить было не у кого. А погуглить он боялся: вдруг окажется, что никаких конфет маме нельзя. И посылок в целом тоже. Вообще ничего нельзя. Поэтому-то все посылки уходят и не возвращаются. Ни сами, ни ответной запиской, мол, спасибо, сынок, очень радостно было получить от тебя весточку. Носки подошли, чай вкусный, но пришли еще, пожалуйста, крем для рук, очень они у меня сохнут от местного мыла.
Этого Фросту было бы достаточно. Но он получал только тишину в эфире и сам себе придумывал мамины запросы. Крем купил повышенной жирности, с оливковой веточкой на тюбике. Мыло взял увлажняющее. Пахло оно хвоей. Положил рядом с носками, пусть тоже пахнут лесом, почти таким же, как за окном отцовской спальни. Жалко, правда, что мама в это окно никогда не выглядывала, но на такие детали Фрост предпочитал забивать.
После школы он заглянул в магазин косметики со звучным названием «У Таисы», оглядел витрины — разномастные тюбики, мужские бритвы, женские бритвы, ряд шампуней, обещающих роскошные локоны и счастье в личной жизни, мочалки и пудреницы. Девушка за прилавком, скорее всего Таиса, посмотрела на Фроста сонно и неодобрительно:
— Тебе чего?
Сформулировать ответ не получалось. Локоны Фросту были не нужны, а в счастье он не слишком-то верил и почти вышел уже наружу, но за высокой витриной у двери лежали гребешки — деревянные и резные. Когда-то у мамы были длинные волосы, Фрост видел на старых фотках. Потом она обрезала их по плечи, выкрасила в темный. Какие они теперь — длинные и русые, короткие и седые? Или вообще никаких?
— Брать будешь? Или глазеть пришел? — не унималась Таиса; голос у нее был высокий и надрывный.
— Буду, — решил Фрост, только бы она заткнулась. — Вот этот дайте, поменьше который.
Гребешок был отличный. Светлый, с резным орнаментом, то ли веточки, то ли просто загогулины. В руке лежал плотно и на ощупь был мягкий и теплый, почти живой.
Фрост обернул его в тонкие носки и осторожно всунул между пачкой кофе «3 в 1» и стенкой коробки. Больше ничего бы не поместилось, но и так сойдет.
Единственное, что в посылку поместилось сверх уже упакованного, Фрост сочинял на ходу. До почты было пешком минут пятнадцать, достаточно, чтобы подобрать слова для короткой записки. Что-то самое простое и ясное, не наполненное чрезмерным смыслом. «Мам, привет! Мы с папой нормально, скучаем по тебе. Дай знать, если что-то нужно, пришлем». Оставалась только подпись, и вот с ней каждый раз случался затык.
Федя? Как-то по-детски. Можно добавить — твой сын Федя, и все, кадр из жалобного советского фильма про сироту готов. Федор? Совсем тупо. Будто бы Фроста так хоть кто-нибудь называл, тем более мама. Проще всего было бы подписаться так, как он привык подписываться, — либо Морозов, либо Фрост. Но обратиться в записке через фамилию рука не поднималась, а Фроста мама уже не застала.
В прошлый раз до почты Фрост дошел раньше, чем принял решение, и посылка ушла совсем без записки. И злился потом на себя, и волновался: вдруг посылка без записки не будет вручена адресату? Или будет, но маме покажется, что Фрост злится на нее. Или обижен. Или забил и ничего уже не чувствует.
— Мам, привет, мы с папой нормально, — шептал Фрост, примеривая каждое слово. — Скучаем по тебе… — Тут дыхание сбилось, пришлось чуть постоять, зажмурившись. — Если что-то надо, напиши, пришлем.
Открыл глаза — и тут же встретился взглядом с женщиной, идущей навстречу. Тропинка была узкой, по обеим сторонам — грязное месиво и жухлая трава, так просто не разойтись. Кроссовки у Фроста когда-то были белые, но достаточно давно. Он шагнул в грязь, пропуская женщину. Та тянула за руку пацанчика лет семи. Пухлый, в спортивном костюмчике, с круглыми очками, а вместо дужек — резинка. Женщина пронеслась мимо, пацанчик за ней. Зыркнула на Фроста испуганно и тупо, как рыба, выкинутая на прилавок. Кажется, работала она в администрации. Фрост где-то ее точно видел, может, приходила в школу с комиссией. Запах — плотный и душный парфюм, маскирующий пот, ударил в нос. Фрост отвернулся и натянул капюшон, чтобы отделиться.
От женщины из администрации, от грязи на обочине тропинки, от пацана в очках, за которые он обязательно еще выхватит за школой. И от себя самого, не могущего придумать окончание записки.
На почте толпились люди. В субботу отделение работало до трех. Фрост занял место в хвосте, достал из рюкзака коробку. Прикинул по весу: отправка будет стоить рублей триста, не меньше.
Из дому Фрост вышел бочком, чтобы не пересечься с папой. Тот очищал от ржавчины утюг и смотрел телик. По экрану неслась ментовская машина с включенной мигалкой, будто бы в жизни этого дерьма не хватало.
— Ты куда? — все-таки спросил папа, когда Фрост натягивал кроссовки.
— Да пошатаюсь пойду, а то задница квадратная, — соврал тот.
— Хлеба купи! И макароны закончились.
Фрост неопределенно поддакнул и вышел. Посылки не были тайной. Но и предметом вечерних бесед за хлебом и макаронами — тоже. Еще одна уступка на благо спокойной жизни бок о бок. Собственно, откуда у Фроста деньги на конфеты и гребешки, папа тоже не интересовался. Их обоих это устраивало. «Меньше знаешь — крепче спишь», — говорила мама, а потом прикрывала ладонью рот и делала грозные глаза, мол, тебя, Федька, это не касается, ты мне все-все должен рассказывать, хорошо? Хорошо, мам. Круто, если бы это правило работало в обе стороны. Но увы.
Очередь к почтовому окошку двигалась на удивление бодро. Две старушки оплатили ЖКХ по квитанции. У обеих суммы были высчитаны до копейки и выданы без сдачи, с особой гордостью. Помятый мужик в джинсовой панаме купил лотерейный билет. Подумал немного — и купил второй. Чем ближе Фрост подходил к окошку, тем тревожнее ему становилось.
Через мутную перегородку мелькали то светлые кудри сотрудницы почты, то ее наморщенный лоб. В местном отделении работали две операторши — дородная бабка с одышкой и молодая еще женщина с этими самыми кудрями. Вот на нее-то Фрост старался не попадать. Был вариант выйти из очереди и дождаться пересменки. Но время подходило к заветным трем часам дня, когда отделение закроется. И не будет тебе никакой пересменки, Феденька. Потащишь посылку домой, и отложится все на неделю. Думать об отправлении до следующей субботы будет невыносимо. Фрост стиснул зубы и сделал шаг к окошку.
— Что у вас? — равнодушно спросила операторша.
— Здрасте, мне посылку отправить по России.
— О, Федя, здравствуй, — узнала она Фроста. — Антоша!.. — обернулась за плечо, в форменном жилете. — Посмотри, Федя Морозов пришел.
Дрозд сидел за дальним компьютером и что-то набирал на скрипучей клавиатуре. Его ломкие пальцы застыли над клавишами. От монитора он не оторвался, только голову в шею втянул. Благо тетке его реакция была не нужна.
— Что-то ты давно к нам не заходил, — сказала она.
Последний раз у Дрозда в гостях Фрост был классе в пятом. Они с Антоном сидели на ковре у телика, играли в приставку. Кажется, стрелялка какая-то, Фрост не запомнил. А вот вкус коричных гренок, которые им пожарила бабушка Дрозда, отпечатался в памяти. Сливочная корочка, молочная мякоть. Отличные были гренки, мама такие не делала.
— Учебы много, — отмахнулся Фрост. — У меня посылка. По России.
И оттолкнул от себя коробку.
— С описью? — уточнила Анастасия Дрозд, как сообщал заляпанный бейджик на ее груди: оператор почтового отделения № 00832 по городу Трудовому. — С объявленной ценностью?
— Без.
Она покивала, тяжело поднялась с кресла и пошла взвешивать коробку. Это был последний шанс добавить к посылке записку. Закончить ее лаконично — «твой сын». Или вообще никак не заканчивать. Просто накорябать на листке: «Мам, скучаю очень и люблю тоже очень». Но Фрост так и остался стоять, наблюдая, как коробку сноровисто обклеивают почтовым скотчем. Может быть, в следующий раз с запиской выйдет лучше.
— Трекер слежения только оформите, пожалуйста, — заученно попросил Фрост.
Хотя ни разу еще не вбивал его в поиск. Просто не хватало духу посмотреть, принимают ли посылки? Или они уходят в никуда, чтобы осесть там как невостребованные. Тетка Дрозда покивала. Сам же он сидел за компом, но ничего не печатал и будто пошел тонкой рябью, как паутинка на ветру. Антон умел замирать и растворяться в действительности. Например, в тот раз, когда Почита пинал Фроста в углу мужского туалета на втором этаже. У Антона даже струйка, кажется, замерла на половине дела, и кафельная плитка начала проступать через его спину. Или Фросту это показалось, Почита тогда не хило так приложил его головой о подоконник.
— Адрес какой-то странный.
Фрост перевел взгляд с Антона на его тетку, та слеповато щурилась, рассматривая заполненный вкладыш.
— Там абонентский ящик. Только номер и индекс нужен, — успокоил ее Фрост.
— Ну смотри, вернется — придется по второму разу оплачивать.
Не вернется. Фрост проверял это много раз. Ни одна посылка так и не вернулась. И это поддерживало его во всех туалетах, школьных углах и курилке, куда его любил загонять Почита с дружками, чтобы размять ноги и скинуть стресс.
Чек вылезал из аппарата мучительно долго. Кряхтел и плевался, но все-таки сумел, скрипнул напоследок и затих. За все это время Антон ни разу не пошевелился. Тетка его скрашивала ожидание, ковыряя ногтем указательного пальца правой руки под ногтем большого пальца левой. Фрост же разглядывал грязное пятно на кроссовке. Оно было похоже на раздавленное с одного бока яйцо.
— Вот чек, тут номер отслеживания, — наконец сказала тетка Антона и протянула теплые еще бумажки.
— Спасибо. — Фрост спрятал их в карман.
— Ты к нам заглядывай, да, Антош?
Антон пошел совершенно зримой рябью и ничего не ответил.
— А то Антоша все учится да учится, — продолжила она; было видно, что работать ей не хочется совершенно, но позади уже закипал оставшийся хвост очереди. — Постоянно на занятиях своих. До самой ночи в школе торчит. Физиком будешь, да, Антош?
И снова рябь. Конечно физиком. Если тискаешься с физичкой, обязательно станешь физиком. Это физический, мать его, закон.
Фрост скривил губы, буркнул что-то неразборчивое и выскочил наружу. Времени успело натикать без пятнадцати три. Хвост очереди не зря волновался: до последнего клиента почтовое отделение № 00832 по городу Трудовому работать не приучено.
Фрост наклонился, стер с кроссовки пятно, палец обтер об штанину, воткнул наушники и зашагал к остановке. Следующим номером его насыщенной субботней программы был Гриф и дело важности такой высокой, что ехать ради него через весь город на двух автобусах, а потом идти три километра по обочине грузовой дороги было не то чтобы в удовольствие, но точно в жилу. Вот Фрост и поехал.
В наушниках гремел голос Летова, будто почувствовал, что смотреть на ползущие за окном автобуса улицы можно только под него. Вот и все, что было, не было и нет. Все слои размокли, все слова истлели.
Слова, оставшиеся в Фросте, вскипали и жглись. Хотелось выплюнуть их, отделить от себя. Но они только оседали в грудине, покрывали собой ребра, как ржавая накипь — старый папин утюг. Фрост прислонился лбом к стеклу, а Летов все не унимался: В стоптанных ботинках. Годы и окурки, в стираных карманах паспорта и пальцы.
Пальцы сами собой сжимались до побелевших костяшек. Врезать бы со всей дури по стенке автобуса, чтобы осталась вмятина с кровавыми подтеками, словно бы это не из Фроста сочится, а из автобусного нутра. Хоть раз бы посмотреть, как кровь вытекает из другого. Может, это и остудило бы глухую злость, бурлящую во Фросте вместе со словами. Летов зашелся в хрипе, рванула гитара — мощно и плотно, так, что Фроста прижало к замасленному сиденью: Резвые колеса, прочные постройки, новые декреты — братские могилы.
Постройки прочностью не отличались. Автобус свернул с главной улицы, ушел вбок, а там начинались городские аппендиксы — гаражные застройки, низкорослый самострой. Мужик копался в расхристанной машине, выставив две банки пива ей на крышу. Подул ветер, пустая банка кувыркнулась и улетела в траву. Мужик рассеянно махнул ей вслед. Попрощался, стало быть. Летов тоже сворачивал лавочку, подводил итог, но как жить с ним, Фрост пока не решил: вот и все, что было, — не было и нету, правильно и ясно, здорово и вечно.
Автобус как раз вышел на улицу Дзержинского — пустынную и серую; только на обочине что-то ожесточенно грызла собака. Такая же вечная, как любая другая. Зато абсолютно ясная в своем существовании. Фрост приподнялся на сиденье, проводил ее взглядом. Собака почувствовала его взгляд, оторвала морду, из пасти у нее торчало голубиное крыло. Все как у людей. Все как у люде-ей, подвел итог Летов, рванул гитару еще раз и затих.
Автобус подъехал к конечной, заскрипел и остервенело выдохнул. Фрост выбрался из него, размял плечи. Теперь нужно было ждать другой автобус, уже не городской, а прямой с завода. Чтобы провез мимо всех КПП до дальнего цеха. В выходные дни заводские автобусы ходили плохо; Фрост прислонился затылком к фонарному столбу и включил песню заново.
Автобус подошел, когда песня началась по третьему кругу. От нее уже сводило скулы, но Фрост слушал и слушал. Хотелось есть, на зубах скрипели песок и пыль, мимо проносились машины — то легковушки, то груженые заводские фуры; Фрост от них не отворачивался, не прикрывал лицо. Он слушал Летова, и злость в нем поднималась все выше и выше.
Когда нужный автобус притормозил у остановки, Фрост выключил Летова и сплюнул перед собой. Слюна была мутной и вязкой.
— Чё харкаешь-то? Харкаешь-то чего? Людям под ноги! — завопила старуха, выкатившаяся из автобуса. — Людям под ноги чего харкаешь-то?
Она была права. Сначала кривиться от грязи по обочинам, а потом самому разводить эту грязь — так себе решение. Чисто не там, где убирают, Федь, а где не свинячат, говорила мама, когда он прятал фантики между диванными подушками.
Старуха поправила сбившийся платок, пахнула на Фроста немытым старым телом.
— Небось мамка тебе жопу подтирает до сих пор!
Пустые челюсти жамкали, слюны с них уже натекло больше, чем сплюнул Фрост.
Надо было забраться в автобус и забить. Уступить старухе дорогу, показать ее сутулой спине средний палец как максимум. Но слова ее крутанули под злостью Фроста рычаг конфорки, и злость вскипела так, что стало горячо затылку.
— Слышь, — процедил Фрост, жмурясь от кипятка в голове. — На хер пошла!..
Старуха ахнула, вытаращила глаза — правый порос мутным бельмом, — не успела ничего сказать: автобус заскрипел, собираясь тронуться. Фрост запрыгнул в него, двери шумно сцепились друг с другом. Старуха осталась стоять, таращиться вслед.
А злость осталась во Фросте. Спустить ее плевком и сварой с прохожими не получалось. Слезами, дрочкой, бегом и отжиманиями — тоже. От бухла у Фроста тупела голова, и злость становилась только сильнее. От злости этой было только одно лекарство, но Фрост пообещал себе им не злоупотреблять. И злостью своей тоже. Вот такой смешной каламбур, только посмеяться над ним некому.
Заводской автобус трясся на колдобинах. Он тащился мимо КПП — третье, восьмое, потом почему-то первое, потом без номера, но все его называли «Залесское». В выходные рабочих было совсем мало; никто не выходил на остановках, не курил жадно из дверей, пока водитель обилечивал пассажиров без заводского удостоверения.
Рядом с Фростом закипал только воздух, нагретый солнцем: снаружи оно уже было блеклым, но через стекло еще пылало с летней мощью.
— Тебе где тормозить? — спросил водитель, когда они проехали «Залесское» и дорога сузилась в одну раздолбанную полосу.
— Мне до конечной, — откликнулся Фрост.
Водитель что-то пробурчал в ответ, но было не разобрать: автобус скрипел на рессорах, и скрежет этот заполнял всю голову Фроста, заслоняя его от мыслей и злости. Если бы они ехали так еще пару часов, Фрост был бы не очень-то и против. Но автобус горячо выдохнул и остановился.
— Конечная, — возвестил водитель.
Пришлось выходить. Здесь никого не было, только ветер трепал лысые ветки. Из трубы позади Фроста меланхолично валил темный дым, пахло тяжело и плотно, как на асфальтовой дороге в жару. От этого дыма и тяжести редкие деревья теряли листву еще в начале августа.
Сам завод с главным цехом, выставочным комплексом и рядом однотипных складов высился по правую руку, но Фрост старался туда не смотреть. Он обошел последний КПП — внутри тихонько сопел мужичок в камуфляжном комбезе, — перелез через деревянный заборчик, отделяющий общую дорогу от той, что петляла между техническими постройками и уходила вбок, огибая самый крайний заколоченный цех.
Идти по обочине грунтовки было пыльно и тревожно. Когда-то здесь была нормальная дорога, потом асфальт пошел дырами, потом дыр стало больше, чем асфальта, и верхний слой было решено снять, чтобы сразу же положить новый. Но не положили. Груженым грузовикам, везущим на свалку отходы из основного цеха, было непринципиально, по чему громыхать, так что вопрос закрылся сам собой.
Кое-где колдобины засыпали щебнем, где-то еще можно было разглядеть асфальт. Но обочины давно покрылись плотным слоем пыли, обувь тут же посерела, и на зубах стало скрипеть. Фрост шагал, упрямо разглядывая грязные носы кроссовок. Из грузовиков порой выпадала то ржавая проволока, то куски неопознанных железяк — ничего не стоило пропороть ногу и сдохнуть от столбняка. А планы у Фроста были совсем иные.
Дойти до Саньки Грифа, выложить ему свою беду, как на исповеди, а потом отвалить кучу денег. Ну точно, будто в церковь сходил. Отдавать накопленное не хотелось до ломоты в костях. Вот только без этого отложить новое точно не получится. Так что Фрост шагал, просчитывая в уме, сколько будет стоить ему сегодняшняя встреча, и сам не заметил, как подошел к кособокой сторожке, за ней уже начиналась свалка, отгороженная стеной из сетки-рабицы.
— Здравствуй, Федя, — выглянул из окна Гриф.
Ждал, что ли? Фрост замялся, подыскивая верный тон. Перед Грифом он всегда чуть робел и сразу начинал быковать, чтобы сбросить эту глупую робость. А Гриф смотрел на него с вежливым интересом и моргал медленно, словно немножко спал.
— Видюха сдохла, — получилось сумрачно; Фрост откашлялся, прочищая горло. — Другая нужна.
Гриф скрылся, пошумел замком и вышел. С прошлой встречи он успел коротко подстричься, но волосы были все такие же бесцветные — то ли белые, то ли седые. Представить, что в глубине сторожки стоит целый чан перекиси водорода, которой Гриф старательно обесцвечивает свой ежик, было сложно, но Фрост не удивился бы. Он вообще приучил себя ожидать от людей всего, чего угодно.
— Ты там майнишь, что ли? — поинтересовался Гриф, приподнимая губу в подобие улыбки.
Зубы у него были заостренные. Поговаривали, что таким Гриф вернулся из армии: либо сточили их за особенное рвение к нарушению устава, либо за год государственного пособия Гриф насобирал на странную свою прихоть. И теперь улыбался, скаля хищные зубки, а то и языком их облизывал. Ярко-розовым языком.
— Чего делаю? — не понял Фрост. — Какая тебе разница? Моя видюха не тянет, нужна другая.
Гриф прошелся от двери к заборчику, просунул тонкие пальцы через звенья сетки. Черная футболка выбилась из-под ремня и задралась, оголила поясницу, по ней тянулся незаконченный контур татуировки — что-то с острыми шипами и стеблями. А может, перьями; всматриваться было неловко.
— Видюхи дорого стоят, — наконец сказал Гриф, продолжая всматриваться в гору производственного мусора, что начиналась сразу за сеткой. — Это я не к тому, что у тебя столько нет. А к тому, что будет недешево.
Говорил он тихо, не шептал, конечно, но словно обращался к свалке, а не к клиенту, который топтался за его спиной.
— Сколько? — сумрачно уточнил Фрост.
Гриф оторвался от сетки, одернул футболку. По дороге проехала раздолбанная легковушка неясного цвета. В пыльных кустах кто-то запоздало скрежетал. Фрост считал секунды перед тем, как прозвучит приговор.
— От семидесяти, — подвел черту Гриф.
— Да ты меня разводишь, — вырвалось у Фроста.
Гриф приподнял бровь. Бровь была продырявленная, но без серьги. За такие стилистические излишества с завода могли и выпнуть. А Гриф удивительным образом держался за свое место. Днем фигачил смены, ночью отсиживался в сторожке, следил, чтобы жадные до цветмета сограждане не лезли на свалку.
— Двойной оклад, получи и радуйся, — сказал он как-то.
Но Фрост был почти уверен, что двумя окладами тут дело не ограничивалось. Очень уж привлекательной была гора разномастного мусора за спиной Грифа. Подобные житейские решения Фрост уважал.
— Слушай, дорогой, — после паузы протянул Гриф. — Я же тебя не уговариваю. Не нравятся мои расценки — могу скинуть ссылочку на официальный магазин. Посмотришь, приценишься, а?
Фрост уже смотрел. И приценивался. Ему не понравилось.
— Семьдесят, значит семьдесят, — выдохнул он.
— Не семьдесят, — поправил его Гриф. — А от семидесяти.
Он издевался. Но не ядовито. И держался с достаточным дружелюбием, чтобы Фрост запрятал раздражение поглубже.
— Ты постарайся побюджетней только, — попросил он. — Но чтобы дельная. Вот, я написал, что мне надо. — И протянул смятую бумажку.
Гриф перехватил записку, не глядя сунул в карман. Узкие джинсы скрипнули, но стерпели.
— Если найдешь такую, я тебе сверху еще десятку положу, — пообещал Фрост.
Гриф почесал стриженый затылок:
— Конечно накинешь, Федя. И не десятку, а пятнадцать.
— Десять, Гриф.
— Двенадцать, Федь.
Они помолчали, разглядывая друг друга. Гриф немного сутулился, и ботинки у него были слишком тяжелыми для обтянутых черной джинсой ног. Но глаз он не отводил и смотрел насмешливо. Имел на это полное право.
— Ну, значит, двенадцать, — согласился Фрост.
Гриф протянул ему ладонь; между большим и указательным пальцами было криво набито: «Grief». Фрост сжал пальцами его чернильное горе, постоял так немного.
Видюха начала подводить сразу после обновления. Сначала Фроста дольше всех ждали в данже, потом игра зависла посреди рейда, а потом компьютер разгуделся так, что папа за соседней стенкой всхрапнул и перевернулся на другой бок, чего с ним обычно не бывало — спал он глубоко и бронебойно. Так, что выстрелом не разбудишь. Фрост проверял.
Последнюю катку Фрост вытянул на одном честном слове, и все-таки они продули. В чем нехотя и без особой злости, но все-таки обвинили его: мол, такие дела, брат, меняй железо, а то виснешь ты, а из турнира вылетим все вместе.
«Принял. Не повторится», — коротко отписался Фрост и пошел оформлять заявку на вывод денег с веб-кошелька, ради которого нарушил три нормы административного порядка, не меньше.
А теперь Гриф смотрел на Фроста, чуть склонив голову. И оценивал на глаз, насколько сильна нужда пришедшего. И на что тот готов, чтобы нужду эту заполнить искомым. Сильна до крайности. Готов отвалить больше семидесяти тысяч. Но лучше бы — поменьше, конечно.
— Наберу тебя, как товар появится, — сказал Гриф и отпустил руку первым.
— Надо поскорей, — почти жалобно попросил Фрост.
Играть нужно было завтра. И послезавтра тоже. Но если продуть внутренности компа, то для простых каток еще хватит. А вот через неделю нужно было обновиться. Кровь из носу как нужно.
— Всем всегда надо скорей, — пожал плечами Гриф и пошел к сторожке, продолжая на ходу: — А получается ровно тогда, когда получается.
Философ, мать твою. Фрост проводил его взглядом и уже повернулся было к дороге, но Гриф остановился у двери и коротко постучал по ней кулаком.
— И еще, Федь, — задумчиво сказал он. — Увидишь завтра Почиталина Алексея, передай ему, что так дела не делаются.
От одного имени Почиты в ушах у Фроста зашумело.
— Сам и передай, — огрызнулся он, натягивая капюшон.
— Передал бы, да он от меня бегает, как козлик. — Гриф оперся на дверь сторожки спиной и затылком; острый кадык прорезал его горло, вот-вот выскочит наружу.
Фрост представил, как Почита прячется от этого дрыща в темном подвале, где обычно проворачивал свои делишки, и не удержался от смешка.
— Зря смеешься, — одернул его Гриф. — Там ребята серьезные, таких весельчаков не жалуют. Так Почиталину и передай.
— Насколько серьезные? — зачем-то уточнил Фрост.
Гриф оттолкнулся от двери, зябко обхватил себя за локти. Вечер и правда уже опустился, воздух стал влажным и колючим.
— Настолько, — наконец проговорил Гриф, — что лучше бы Лешенька наш гамал, как ты, чем с этими людьми шашни водил, ясно тебе?
Фрост закусил губу, отступил на два шага. В голосе Грифа звучал то ли страх, то ли желание напугать.
— Типа того.
— Ну вот и передай, что это последний шанс полюбовно с ними разойтись, пусть не проморгает.
Ничего передавать Фрост не планировал, но снова кивнул. Грифу этого было достаточно: он распахнул дверь и скрылся в сторожке, щелкнул замок, внутри зажегся свет.
До дому было два с половиной часа дороги. Спать и есть хотелось в равной степени. Фрост закрыл глаза и начал вспоминать все механики подземелья, подсадившего ему видюху. Мама говорила — глаза боятся, руки делают, а ноги идут.
Вот они и шли. И Фрост шел, а потом ехал, а потом вышел на остановке у дома, вдохнул глубоко-глубоко всю эту мокрую траву и мох, и дерево, и сосновые шишки. Постоял, выдыхая толчками. Пошел медленно, вдавливая пятки в мягкую землю, раскисшую от вечерней росы.
— Федь! — Папа стоял у дома и курил.
Горький запах дыма достиг Фроста быстрее, чем понимание: папа не прячет сигареты, он курит прямо у дома, но внутрь не заходит. Ждет. Ладони тут же стали влажными. Фрост вытер их об толстовку.
— Ты чего тут? — спросил так, будто не испугался совсем.
— Устал как собака. — Папа выдохнул дым. — Проверка на завод приехала.
— А ты при чем? — Фрост встал рядом, прислонился плечом к двери. — Чего им в лесу-то проверять?
— Тут все завод. — Папа затянулся. — И завод — завод, и лес — завод, и мы с тобой тоже завод.
Фрост осторожно втянул носом, но дым перекрывал все остальные запахи. Вгляделся. Папа смотрел в сторону, но глаза у него не блестели, и сигаретка в пальцах не дрожала. Может быть, и пронесло.
— Пойдем домой, а? — позвал Фрост.
Папа снова затянулся, снова выдохнул. Потертый бушлат распахнулся, под ним оказалась одна только домашняя майка. «Алкоголичка», — пронеслось в голове; Фрост поежился. Нет, вроде бы трезвый. Просто уставший. И озабоченный.
— Случилось чего? Или ты заранее? — осторожно уточнил Фрост.
Папа неопределенно повел плечом:
— Сказали, проверять приедут. Смотреть, как чего. А если чего не чего… — махнул рукой. — Хозяйство прикроют, все равно кабанов всех уже постреляли. И с должности меня попросят.
— Должность эта… — хмыкнул Фрост; страх отступал, оставляя после себя склизкий след.
— А жить мы где будем, умник? — Папа сплюнул на траву между ними, прямо как Фрост старухе под ноги. — Квартира у нас производственная, тебе восемнадцать стукнет, и погонят на улицу.
— Не нагнетай раньше времени, — попросил Фрост. — Вот погонят — будем тогда решать. А сейчас чего?
Папа постоял немного, пожевывая тлеющую сигарету.
— И то верно, — решил он, затушил бычок и наконец посмотрел на Фроста. — Ты только это, Федь… — Он замялся. — Патроны не изводи без дела, хорошо? Они у меня под счет, вообще-то. Теперь проверять будут.
Фрост сглотнул. На языке стало вязко и мучнисто, будто червя съел. Был у него такой гастрономический опыт, правда не по личной инициативе, но Почита с Афониным особого желания не спрашивали.
— Хорошо, пап. — И добавил зачем-то: — Это я так, балуюсь…
Папа потер лицо ладонью, выдавил улыбку:
— Вот и я балуюсь, а теперь руки куревом воняют.
Ступени заскрипели у него под ногами, хлопнула дверь, а Фрост остался стоять в окончательно растекшейся темноте. Пахло сигаретами и страхом. То ли страхом оказаться без дома. То ли страхом оказаться без патронов, которые будут теперь под счет.
— Может, сходить познакомиться? — сказал папа, выглядывая из окна кухни.
— С кем? — хрипло переспросил Фрост.
— Да с проверяльщиком этим. Как его?.. Майор он еще. Епифанцев?
— Казанцев. — От земли по ногам поднимался холод, но Фрост стоял, сам не зная, почему не идет домой.
— А ты откуда знаешь? — удивился папа; чиркнула спичка, потянуло дымом.
— Дочка его со мной в одном классе учится.
Папа хмыкнул, огонек сигареты дернулся.
— Ты смотри ее там не задирай, а то придет к нам майор Казанцев и знаешь как нас задерет?
Фрост следил за тлеющим огоньком, злость в нем чадила так же — чуть заметно, но явно.
— Вот чего смолишь? — поинтересовался он. — Легкие нашел запасные?
Папа хрипло засмеялся, но сигарету потушил.
— Иди давай домой, я котлеты разогрею.
В подъезде Фроста догнало сообщение от Грифа:
«Нашел пару вариков. Но дорого, без обид. Отправил варианты по мылу».
Открывать ящик Фрост решил не спешить. Оставил расстройства на сытый желудок. Но пока папа колдовал у сковородки, зашел аську. Нашел в черном списке Сеню Казанцеву и разблокировал.
— Ты макароны-то купил? — спросил папа, отрываясь от плиты. — А хлеба? — поглядел на Фроста и махнул рукой. — Ладно, так поедим. Вприглядку.