Конец марта выдался мокрым и серым, как будто зима забыла уйти и теперь тянула время, облокотившись на подоконник. За окном стекло блестело разводами от талого снега, вниз по нему тянулись тонкие упрямые струйки воды. На столе у Сени лежала распечатка с тестами, наполовину исписанная синими галочками и крестиками. Строчки двоились, цифры скакали. Она пыталась решить очередную задачку по химии, но каждый раз, когда брала ручку, из кухни доносилось:

— Я ей говорю, Толя, надо все уже решать… — Мамин голос срывался. — Времени нет.

— Мы все уже решили, — отозвался отец. — Обсуждать нечего.

Потом шум воды в раковине, стук тарелок. Телевизор бормотал фоном — про какой-то пожар и хлопок из-за бытового газа. Слова сливались в один сплошной гул. Сеня сидела, наклонившись над тестами, но слушала не их, а эти интонации, тянущиеся из кухни.

— Ты сам-то видел ее аттестат? — снова мама. — У военных конкурс, а у нас…

— А нашу возьмут без конкурса, — устало перебил отец. — Только мозг мне не ешь.

Сеня поставила крестик не в том поле и тут же его закрасила. Уже третий месяц она жила в ватной коробке — звуки доносились приглушенно, цвета были выцветшими. В школу она пока не ходила, восстанавливалась «по индивидуальному графику», как сказала психолог из кризисного центра. На кухне об этом не говорили вслух, только шептались по вечерам, когда думали, что она спит.

На столе рядом с тестами лежала тонкая брошюра с серой обложкой — буклет института. Сеня выучила его наизусть: какие предметы нужны, какие проходные баллы, сколько мест на бюджет. Психология. Конфликтология, возрастная психология, основы консультирования. Слова слегка пугали, но тянули, как свежий воздух тянет из открытого окна после духоты. Открыла аську, там уже строчила Гера.

ГеRRRа: ты с ними поговорила??

Sene4ka: нет, но поговорю

ГеRRRа: КОГДА???

Sene4ka: гера перестань

ГеRRRа: не перестану. ТЫ молодец. это нормально хотеть нормальную профессию

ГеRRRа: но документы надо подавать уже в мае

ГеRRRа: а твои родаки до сих пор думают, что ты в строе шагать будешь

Sene4ka: =(

ГеRRRа: Сень, так не пойдет.

ГеRRRа: серьезно, тебе надо НАПРЯМУЮ с ними поговорить

Sene4ka: боюсь

ГеRRRа: бойся, но поговори

Sene4ka:…

ГеRRRа: соберись. скажи им все. ты не маленькая

Sene4ka: ты уверена?

ГеRRRа: ДА. и я рядом

ГеRRRа: иди и скажи. у тебя время до конца месяца

Sene4ka: ладно. попробую

ГеRRRа: не «попробую», а «ПОГОВОРЮ». давай.

Sene4ka: поговорю:)

Сеня перевернула лист с тестом, снова взяла ручку.

— Я вот не понимаю. — Голос мамы задребезжал сильнее. — Физику запустила, математику еще тянет. Кто ее вообще возьмет, если не в военную? Там хоть дисциплина, общежитие, форма. Ты же сам говорил.

Пауза. В этой паузе Сеня услышала, как отец выдыхает. И Сеня вдруг очень ясно поняла: если она сейчас не пойдет и не скажет, дальше будет только хуже. Она поднялась. Ноги стали ватными. По дороге до кухни успела подумать о глупостях — что на ней старая домашняя футболка с откровенно детским принтом, что волосы собраны кое-как, что на носках катышки. А если она сейчас запнется о ковер и грохнется, это будет знак не лезть. Не запнулась. В проеме кухни остановилась, взялась за косяк — пальцы слегка вспотели. Отец сидел за столом, развернувшись к телевизору, в одной руке кружка с чаем, в другой пульт. Мама топталась у плиты, перекладывала что-то из сковороды в кастрюлю.

— Можно… — Голос сорвался, пришлось кашлянуть. — Можно я кое-что скажу?

Мама дернулась, посмотрела через плечо. Окинула ее тревожным взглядом. Ничего хорошего она от дочки уже не ждала. Может, правильно делала.

— Садись. — Отец кивнул на стул напротив. — В ногах правды нет.

Сеня села, положила руки на колени, чтобы не было видно, как те дрожат. Телевизор продолжал что-то рассказывать про ситуацию в мире, бегущая строка под новостями раздражительно мелькала.

— Пап… — начала Сеня. — Я… я не пойду в военную.

Мама тут же перестала греметь крышками.

— В смысле — не пойдешь? — напряженно переспросила она.

Отец молчал, только рассматривал Сеню тяжелым взглядом.

— Я не буду подавать туда документы, — медленно проговорила Сеня, стараясь не сбиваться. — Я… выбрала другой институт. Психологический. Я уже смотрела, там нужен русский, биология и обществознание. Я готовлюсь.

Мама отложила лопатку. Повернулась к ним всем корпусом.

— Это кто тебе такой институт посоветовал?

— Я сама. — Сеня поймала себя на том, что говорит почти спокойно. — Я разговаривала с нашим школьным психологом. Но это не важно. Важно, что я сама решила.

Мама фыркнула:

— Сама, конечно. Ты у нас все сама. Вон сколько дел сама натворила.

В висках стукнуло. Сеня прикусила язык, чтобы не начать препираться. Меньше всего сейчас нужна была очередная домашняя ссора. Отец щелкнул пультом. Звук телевизора резко стих — картинка продолжала мелькать, но голоса оборвались. Он повернулся к Сене.

— Психолог, значит, — сказал он, не повышая голоса. — Людям мозги вправлять.

Сеня кивнула.

— Мне… интересно. — Она сглотнула. — Как это все работает. Почему люди делают то, что делают. Как… — Она запнулась, но договорила: — Как помочь тем, кто… ну…

Тем, кто стреляет в потолок, потому что ему кажется, что мир рушится. Тем, кто берет чужую вину на себя. Тем, кто не умеет говорить вовремя «нет». Она этого вслух не произнесла, но отец, может, и так понял. А может, и нет.

— Это твоя жизнь, — произнес он наконец. — Хочешь — иди в свои психологи.

Мама резко вдохнула.

— Толя! — вырвалось у нее. — Ты что такое говоришь? Мы же… мы же договаривались!

— Мы с тобой договаривались. А не с ней.

Отец отвернулся к телевизору и снова добавил звук, разговор был закончен.

— То есть тебя все устраивает? — Голос мамы зазвенел — Что она после всего будет чужие проблемы слушать? Она свои-то не разобрала…

Сеня поднялась со стула. Сердце колотилось часто, но внутри было неожиданно тихо.

— Я разберусь, — сказала Сеня, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И с чужими, и со своими.

Мама всплеснула руками, но дальше Сеня уже не слушала. Вечерние новости наполнили кухню чужими катастрофами. Собственные на их фоне казались совсем незначительными. Сеня вернулась к себе за стол, взяла ручку. Тесты по обществознанию удавались ей лучше всего. За окном по стеклу тянулись тонкие струйки воды, стирая остатки зимы.

Закончив мучить тесты, Сеня вышла на улицу. Мама даже не спросила, куда это дочь направилась, только обиженно гремела посудой. Воздух был влажный, пах талым снегом, бензином и сырым железом от детской площадки. Под ногами хлюпали лужи — вчерашний лед превратился в кашу. Сеня дошла до конца двора, достала из кармана телефон, покрутила в пальцах. Гера ответила почти сразу, после первого гудка.

— Алло? — голос, как всегда, немного сонный. — Ну что?

— Поговорила, — сказала Сеня. Собственный голос показался ей чужим, более низким. — Живая.

— Уже неплохо. — Гера фыркнула. — И?..

Сеня перешла дорогу на желтый, почти бегом, спрятав подбородок в ворот. Автобусный шум накрыл их голоса на секунду. Сеня вскочила в салон автобуса, кинула мелочь за проезд.

— Папа сказал… — она сглотнула, — что это моя жизнь. И последствия тоже мои. Могу поступать куда хочу.

— Ого! — В трубке стало чуть тише, будто Гера отодвинулась, переваривая. — Это он прям так сказал?

— Угу. — Автобус бодро покатил от центра к лесхозу. — Мама, конечно…

Она не договорила. И так было понятно, как мама. Сжала губы, всплеснула руками, потом ушла греметь посудой.

— Маму я примерно представляю, — вздохнула Гера. — Но главное, что папаня твой дал добро. Молодец.

Она помолчала и добавила:

— Горжусь тобой, кстати.

От этих слов у Сени на секунду щелкнуло в груди, будто кто-то зажег крошечную лампочку под ребрами.

— Я сама пока не очень, — призналась она. — Страшно. Вдруг не поступлю. Или поступлю и окажется, что я вообще не туда полезла.

— Это нормально, — сказала Гера. — Ненормально — жить чужую жизнь.

Голос у нее стал серьезный, без привычных подшучиваний. Сеня выдохнула, задержала воздух в легких, затем все-таки выпустила. Лес за окном начинался сразу за старым гаражным кооперативом, дорожка туда расползалась коричневыми кляксами. Снег лежал только пятнами, грязный, с кусочками прошлогодних листьев.

— Я к сторожке еду, — сказала Сеня вдруг, сама себе удивившись, что признаётся.

На том конце повисла пауза.

— Сень… — осторожно отозвалась Гера. — Ты уверена, что это хорошая идея?

— Нет, — честно ответила Сеня. — Но я все равно еду.

Они помолчали. Телефон чуть скользнул во влажной ладони, Сеня перехватила его плотней.

— Ладно, — первой выдохнула Гера. — Расскажи лучше, что там по делу. Ты же говорила, что к вам следователь приходил.

Сеня кивнула, хотя Гера ее не видела.

— Приходил, — подтвердила она. — И на прошлой неделе тоже. Папа с ним на кухне сидел, меня так и не позвали… Следствие заканчивается, — продолжила она. — Они уже дело в суд передают. Назначили день, кажется. Через две недели.

Гера тихо чертыхнулась.

— Быстро, — сказала она. — Хотя, наверное, им лишь бы поскорее закрыть.

Автобус свернул к нужной остановке. Сеня дождалась, когда он остановится, и выскочила на утоптанную тропинку. Здесь было скользко, земля под ботинком съезжала вбок, приходилось смотреть под ноги.

— Я потом спросила у отца, — продолжила Сеня. — Фросту вменяют хулиганство. С применением оружия.

Слово «оружие» повисло в воздухе, тяжелое, как мокрый сапог.

— Прокурор вроде запрашивает полтора года исправительных работ на заводе, — выговорила Сеня. — Если суд одобрит.

На том конце линии было тихо-тихо. Только дыхание Геры.

— Это еще не самое страшное, да? Не колония.

— Отец сказал, что повезло, — отозвалась Сеня. — Что, если бы нашлись еще пострадавшие, было бы хуже. Или если бы он в кого-то реально попал.

Она ускорила шаг. Под ногой хрустнула тонкая корка льда, скрытая под слоем талой воды.

— Фрост сейчас дома, — добавила она чуть тише. — Под домашним арестом. Типа, ему нельзя выходить на улицу без разрешения.

— Ну… логично, — осторожно сказала Гера. — Слушай, это правда не самый жесткий вариант. Сидит дома, киношки смотрит, чаи гоняет…

— С ним папа, — согласилась Сеня. — Он вообще отличный, так что, думаю, не скучают.

— А ты… — Гера помялась. — Ты с ним вообще никак не можешь на связь выйти?

Сеня усмехнулась, но смех вышел сухой.

— Мне нельзя, — напомнила она. — Я же свидетельница по делу.

Слово «свидетельница» до сих пор казалось ей слишком взрослым, как чужое платье, которое болтается на плечах.

— Они тогда, после всего… — Сеня вдохнула глубже, — в отдел всю параллель таскали. С родителями. И все теперь по уголовному делу проходят.

На другом конце Гера тихо выругалась.

— И теперь… — сказала Сеня, — мне нельзя с ним общаться. Никак. Ни по телефону, ни в аське — нигде. Пока идет следствие. А потом — пока суд.

Она не договорила. Внутри что-то сжалось в тугую пружинку.

— А он тебе писал? — осторожно спросила Гера.

Сеня покачала головой, хотя это было бессмысленно.

— Нет. И не должен, — сказала она. — Ему тоже нельзя. Если узнают, будет хуже.

Тропинка вывела к знакомой поляне. Лес тут редел, стволы были серыми, мокрыми. Впереди уже виднелась будка сторожа — как большой перекошенный ящик в середине сырого воздуха. Гера не сразу ответила.

— Знаешь, — сказала она наконец, — я себя ужасно корю, что не была с тобой рядом, когда все закрутилось. На Трехглазого этого идиотского всю энергию слила, а надо было тебя поддержать.

Сеня невольно улыбнулась.

— Это ты сейчас говоришь «идиотского», — поправила она. — А завтра опять помиритесь, и снова будет трехглазиком сладеньким.

Гера рассмеялась:

— Твоя правда. Но все равно я хреновая сестра тогда была, прости меня, пожалуйста.

Она остановилась. До сторожки оставалось метров двадцать. Крыша у нее была в пятнах, как голова у больной собаки. На подоконнике — пустая банка из-под кофе, ржавая. Дверь, кажется, была закрыта. Сеня почувствовала, как сердце стучит быстрее.

— С тебя трехразовое питание бедной студентки первого курса психфака, — сказала она, только чтобы Гера перестала извиняться.

— Договор.

Сеня подошла к сторожке почти вплотную. Провела пальцами по шероховатой стене, где краска облезла и под ней проступало голое дерево. Здесь все было таким же, как осенью: металлический запах от двери, следы от ботинок в грязи, наклоненный фонарный столб, который толком не светил.

— Ты там? — спросила Гера.

— У сторожки, — ответила Сеня. Голос стал тихим, как будто она боялась разбудить кого-то внутри. — Внутри пусто, наверное.

Она представила, как Фрост сидит сейчас в своей кухне, может быть, сварил кофе и цедит его маленькими глоточками.

— Что чувствуешь? — неожиданно спросила Гера.

Сеня подумала. Под пальцами было шершаво, под ногами сырость, в нос бил запах мокрой коры и старого табака.

— Как будто… — сказала она медленно, — какая-то моя часть осталась в этой сторожке вместе с Фростом и я никогда оттуда не выберусь.

Приложила лоб к холодной двери, закрыла глаза. Телефон тепло лежал в ладони.

— Но еще… — Она чуть улыбнулась. — Еще как будто я все-таки могу сама выбирать: оставаться там или идти дальше.

Гера тихо выдохнула.

— Вот, — сказала она. — Вот для этого тебе и нужен твой психфак.

Они еще немного помолчали, просто дыша в трубку друг другу.

— Ладно, — решилась Сеня. — Посижу тут немного и домой поеду, надо еще позубрить.

— Я на связи, — пообещала Гера и отключилась.

Сеня проверила время на телефоне. Было начало седьмого, она успела вовремя. Сеня спрятала телефон в карман и толкнула дверь сторожки плечом. Внутри пахло свежим кофе и чуть-чуть — древесной пылью. Тепло от небольшого обогревателя смешивалось с сырой прохладой леса, и от этого воздух был густой, тягучий. Сеня закрыла дверь и замерла, привыкая к полутемному пространству. На столе стояла фарфоровая вазочка, а в ней карамельки: лимонные, малиновые, пара ирисок. Рядом — горячий термос, Сеня приоткрыла крышку, кофе не успел остыть, вдохнула поглубже плотный аромат. Уселась на стул, заботливо прикрытый мягкой подушкой. Придвинула к себе магнитолу. Тоже старая, с царапинами. Под прозрачной крышкой — свежая кассета, наклейка еще влажная от выцветающего фломастера. На ней аккуратным почерком было написано: март_эфир_часть3.

Сеня присела, нажала «play». Мягкий щелчок, короткое гудение, затем — легкий шум пленки. На секунду ей стало страшно, что кассета пустая, что это все игра ее воображения, а не запись дневных эфиров, которые Фрост старательно отслушивает в поиске тех самых песен. За копной волос, прячешь свой вопрос, но я-то знаю, устала, хочешь как лучше, представился новый случай, а может, это судьба?[10] Сеня прикрыла глаза. Музыка заполнила сторожку, тихо завибрировала в животе и пальцах. Но снова ошибка, звезды, жар тел и твои морозы сойдутся для тебя. Сеня дотронулась до вазочки, взяла одну ириску, положила ее на язык — сладость расплылась медленно, как теплый свет. Можешь лететь, не будет ничего, я обещаю, можешь лететь, не будет ничего, я это знаю, можешь лететь.