В Месопотамии тексты, выражающие заботу о мертвых (эта практика известна как киспу), восходят к III тысячелетию до н. э.[841] Они указывают, что умершим следует регулярно приносить подношения в виде еды и питья один раз в месяц во время новолуния, хотя исключительные личности, такие как цари, должны получать их ежедневно. Ответственным лицом, известным как пакиду или «опекун», обычно был старший сын умершего или главный наследник. Невыполнение киспу приводило к тому, что умершие преследовали семью до тех пор, пока она не подчинялась. Однако жители Месопотамии хорошо знали, что подношения иногда терялись, поэтому они – посредством молитв и вотивных подношений – специально прибегали к помощи бога Шамаша, также известного как Уту, чтобы обеспечить их доставку по назначению[842].

Почитание умерших было также способом заручиться поддержкой богов. В надписи из Ниневии, которую ассирийский царь Ашшурбанипал установил незадолго до своей смерти в 627 году до н. э., он утверждает следующее: «Я восстановил правила принесения подношений умершим и возлияний духам моих предков-царей, которые были приостановлены. Я поступил хорошо по отношению к богам и людям, как к мертвым, так и к живым». Затем царь жалобно вопрошает:

Почему же тогда на меня обрушились болезни, чахлое здоровье, страдания и несчастья? Вражда в стране и раздоры в моей семье не оставляют меня в покое. Тревожные скандалы постоянно угнетают меня. Страдания души и тела сгибают меня. Свои дни провожу я в скорби[843].

Это чувство находит отклик на протяжении веков. Менее чем через двадцать лет после смерти Ашшурбанипала Ассирийское царство пало.

А что же фараоны, тайно захороненные в Долине царей? Как их можно было обеспечивать пищей, не раскрывая местонахождение гробниц? Очевидным ответом было предоставить каждому из них так называемый заупокойный храм, где можно было бы совершать культ, и наделить заупокойный храм землей, чтобы жрецы могли продолжать питать фараона в течение миллионов лет. Состоятельные египтяне тратили огромные усилия и средства на благополучие ка, произнося молитвы, читая заклинания, совершая магические ритуалы и, прежде всего, обеспечивая его едой и питьем, а также ладаном и маслами. Хотя ожидалось, что ведущую роль будет играть семья умершего, она могла вместо этого нанять жреца ка, который выполнял бы эту работу за них. Кто может их винить? Это, должно быть, было чрезвычайно трудоемким занятием. Жрец либо сам потреблял пищу, либо избавлялся от нее каким-либо другим способом в качестве платы за свои услуги. Активные и постоянные отношения между живыми и мертвыми были выражением маат, принципа истины и справедливости, который управлял земным обществом.

Те, кто мог себе это позволить, принимали меры предосторожности, предоставляя своим умершим статую, в которой ка мог укрыться в том случае, если по какой-то причине тело окажется уничтожено[844]. Статуя эта стояла внутри закрытой камеры или сердаба (арабское слово, означающее «погреб»), в которой была узкая щель, чтобы ка мог почувствовать аромат ладана за пределами камеры и насладиться ритуалами, которые проводились от его имени. Иногда вторая статуя ка проходит через так называемую ложную дверь, ведущую в гробницу, выдвинув левую ногу, чтобы принять пищу и напитки, которые были помещены на алтарный камень за пределами камеры. На статуе может быть выгравирована формула, гласящая, что умерший уже получил обильные подношения, а также рельеф, изображающий его сидящим за богато накрытым столом в качестве доказательства. На ложной двери из гробницы Метети покойный восемь раз изображен принимающим дары (ок. 2353–2323 гг. до н. э.). Здесь не было опасности, что Метети умрет от голода в загробной жизни. Дома тоже были снабжены ложными дверями, чтобы мертвые могли приходить и уходить, когда им заблагорассудится[845]. В других домах имелись ниши или комнаты, где размещались небольшие стелы и статуэтки умерших. Очевидно, ба мог явиться с визитом прямо на дом.

Поскольку и слова, и изображения обретают жизнь в загробном мире, некий Неферени поручил своим родственникам произносить следующую молитву от имени его ка (около 1940 г. до н. э.):

Скажите же так:

Имейте в виду, что это имеет больший эффект на того, кто это совершает, чем на того, для кого это совершается[846].

У Гомера мы никогда не слышим о том, чтобы кто-то поклонялся могилам [847]. Как будто живые и мертвые эмоционально разобщены – подобно тому, как они разобщены физически. Одиссей не говорит своей матери, что посетит ее могилу, когда вернется в Итаку, и, насколько мы можем судить, она не ожидает, что он это сделает. В «Илиаде» могилы троянских предков служат лишь ориентирами[848]. Только в V веке до н. э. на изображениях с белых лекифов – упомянутых ранее масляных сосудах – появляется множество свидетельств такого обряда. Они приносят еду и напитки в неглубоких корзинах, протягивают руки к мертвым в знак приветствия, обвязывают стелу цветными лентами и ставят лекифы у ее подножия. Иногда покойный изображается так, как будто он является свидетелем этих актов почитания[849]. Афиняне придавали этому обычаю такое большое значение, что считали его отличительным признаком добропорядочного гражданина. Прежде чем какой-либо кандидат мог занять государственную должность, его спрашивали, выполнил ли он для умерших «деяния по обычаю»[850]. Их невыполнение сыном или приемным сыном и наследником было делом настолько серьезным, что могло быть использовано в качестве доказательства в споре о наследстве, чтобы свидетельствовать об отсутствии у претендующего подлинного родства с умершим.

Бездетные афиняне, опасаясь, что за их могилами никто не станет ухаживать, часто усыновляли сына конкретно для этой цели[851]. Закон требовал, чтобы приемный родитель оставил все свое имущество приемному сыну, который, в свою очередь, был обязан обеспечить своему приемному отцу достойные похороны и регулярные подношения к его погребению – замечательный пример принципа взаимности между живыми и мертвыми.

Ложная дверь из гробницы Метети, Мемфис, ок. 2353 – ок. 2323 гг. до н. э. Изображение предоставлено Музеем искусств Метрополитен, Нью-Йорк

Больше всего мертвые любили кровь жертвенных животных, о чем свидетельствует испытываемая ими жажда, когда Одиссей закалывает в их честь черную овцу[852]. Это действовало едва ли не как переливание крови и, видимо, позволяло мертвым общаться с живыми[853]. Также вполне приемлемыми были возлияния, известные как хоэ (choai), главными ингредиентами которого были мед, молоко, ячменное пиво и вино, или, видимо, какая-либо их комбинация. В трагедии Эсхила «Хоэфоры» Клитемнестра приказывает своим слугам принести возлияния к могиле своего убитого мужа Агамемнона в тщетной попытке умилостивить его призрак. Наиболее эффективным способом доставки крови или другой жидкости мертвым было погружение терракотовой трубы прямо в землю или оставление горлышка амфоры над землей, что также фиксируется у римлян. Таким образом, жидкость не просачивалась через землю и глину, а доставлялась напрямую для непосредственного употребления мертвыми[854].

Римляне ежедневно приносили жертвы в своих домах, которые они клали перед ларарием или святилищем ларов. Обычным явлением было также иметь совместные трапезы с умершими у их могил в памятные дни. Надпись из Рима приглашает умерших «прийти в добром здравии и весело провести время вместе со всеми на поминальном пиру»[855]. Как и сегодня, могилы известных умерших посещали многочисленные преданные поклонники. Плиний Младший говорит, что эпический поэт Силий Италик регулярно посещал место упокоения Вергилия, «будто это храм»[856]. Лукиан считал, что кормить умерших – просто глупость. «Мертвые естественным образом получают пропитание от нас посредством возлияний и сожжений у могилы, – презрительно замечал он, – так что, если у кого-то нет друзей или родственников на земле, своими подземными делами ему приходится заниматься в виде недоедающего голодающего трупа»[857].

Афинский белофонный лекиф с изображением погребального обряда, 470–460 гг. до н. э. Цифровое изображение предоставлено программой открытого контента Getty

Во все времена и эпохи культ могил существовал в большей степени в плане спроса, нежели в плане предложения. Иными словами, в то время как мертвые постоянно пребывают в нужде, живые всегда пренебрегают ими. В шумерской поэме «Гильгамеш, Энкиду и нижний мир» Энкиду сообщает Гильгамешу, что, если тот хочет наслаждатьсясчастливой жизнью в подземном мире, ему необходимо иметь по крайней мере четверых сыновей, которые будут обеспечивать его едой и питьем. Однако идеальное число – семь, потому что тогда он, как «спутник богов», будет «сидеть на троне и выслушивать суждения»[858]. Очевидный вывод из этого заключается в том, что большинство шумерских сыновей с треском провалили свою торжественную обязанность. Греческий философ Эпикур (ум. 270 г. до н. э.) откладывал ежегодный доход от состояния, которое завещал своим наследникам, на погребальные подношения своим родителям и братьям[859]. Он тоже не хотел рисковать.

Можно ли всерьез полагать, что древние люди верили, будто бы гниющие рядом с могилой продукты питания содержали питательную ценность для их умерших? Ответить на этот вопрос мы, конечно, не можем. И, наверное, это не тот вопрос, который следует задавать. Культ могилы удовлетворял глубокую психологическую потребность и имел ценное терапевтическое значение для живых, не в последнюю очередь благодаря тому, что предполагал прочную и насыщенную связь между ними и их умершими. Даже Овидий, человек настолько утонченный, насколько это вообще возможно, будучи изгнан императором Августом на берега Черного моря, сетовал на то, что, когда он умрет, его тело «будет лежать в варварской стране без похорон, без могилы, неоплаканное и не получившее почестей»[860].

В большинстве случаев о мертвых помнят три или четыре поколения, после чего они исчезают из коллективного сознания. Могло ли тогда быть какое-то смутное осознание конечности погребального культа и того факта, что, когда прекратятся подношения, мертвые, теоретически, умрут от голода? Или эта трезвая мысль никогда не приходила египтянам и другим народам? Хетты вели записи о жертвоприношениях, приносимых царям, умершим столетия назад, но нет никаких свидетельств, что они заботились о благополучии обычных мертвецов[861]. Еще одной проблемой была повсеместная распространенность воров. Раз уж они готовы были красть содержимое могил, то, безусловно, могли украсть и подношения, а поскольку умершие были похоронены за пределами городских стен, такая добыча была довольно легкой[862].

Хотя монотеистические религии резко осуждали погребальный культ, который они ассоциировали с языческим идолопоклонством, им было практически невозможно искоренить эту практику. Погребальная камера, найденная в Мегиддо на севере Израиля, содержит траншею, которая была предназначена для транспортировки жидкости к мертвым[863]. В книге Второзакония говорится, что когда израильтяне приносили десятину с урожая в храм в Иерусалиме, они должны были принести клятву, что «не приносили никакой пищи мертвым»[864]. Автор книги «Премудрости Иисуса, сына Сирахова», писавший на рубеже II века до н. э., с презрением отмечал: «Добрые вещи, излитые на закрытый рот, подобны подношениям, положенным на могилу»[865]. Эта аналогия могла бы поразить только в том случае, если бы культ могилы все еще практиковался.

Церковь также столкнулась с тяжелой борьбой за запрет культа, который все еще был распространен среди христиан в конце IV века, как с досадой заметил святой Августин:

Празднующие несут хлеб и вино к гробнице и призывают имена мертвых. […] Они наполняют свои собственные животы, а не животы духов мертвых. Ничто не доходит до духов мертвых, кроме того, что они сделали для себя, пока были живы. Если при жизни они не совершали никаких добрых поступков, ничто не поможет им теперь, когда они мертвы[866].

Еще одной проблемой для Церкви был тот факт, что, хотя верующим было позволено пировать у могилы, им не было позволено пировать с умершими – различие, которое многим, возможно, покажется слишком тонким. Да и, к тому же, в чем именно заключалась разница между поминальной трапезой и евхаристией, которую некоторые христиане также отмечали на кладбищах?