Рождество полтора года назад Синеборье отметило шумно. А потом наступил канун старого Нового года. Как известно, этот самый старый Новый год и был самым настоящим, именно тогда, на Святки, все гадали и судьбу себе выпрашивали счастливую у тайных сил. А в Синеборье гадать умели – традиция шла из далекого прошлого. Прабабки дочерям науку передали, те своим дочкам, так и дошло до наших дней. Собирались за круглыми скрипучими дедовыми столами, укрытыми расшитыми бабкиными скатертями, и призывали свидетелей вечности. Взывали к ним со всем уважением и предельной осторожностью. Никакого панибратства. Все чин чинарем. Благоговейно. Сами усопшие шутковать любят, это все знают, стучат, гремят, матерятся, но ты с ними не шути. В ту ночь и призраки появлялись в зеркалах для тех, кто очень хотел их увидеть, и блюдца крутились как сумасшедшие под пальцами жадных бывалых гадалок, а стрелка показывала на буквы. А еще яркая бесстыжая луна горела в стылом зимнем небе, кой-где белесом от рассеянных облаков, как фонарь сияла, манила в даль небесную, предаться фантазиям зазывала; были сани и лошадки с бубенцами, и одна тройка председателя совхоза, местного вождя и богача Семяедова, металась туда-сюда на радость детворе, которая в ней и каталась, и самогон и водочка лились рекой, и горячие пироги сразу из печи полагались на закуску. Хорошо отметили сельчане праздник. Душевно. С добросердечной провинциальной помпой.

А уже с первых дней нового года по всему Синеборью пошел слух, что сбывается старое пророчество. Оживает страшная и увлекательная легенда. А суть пророчества была такова. Однажды зимой на краю села покажется бородатый мужик в длинном тулупе и высокой бараньей шапке. С посохом и сумой. Встанет на холмах у края леса, что нависал над Синеборьем, и громко так завоет – на всю округу. Завоет и заулюлюкает. Чтобы эхо по всему селу прокатилось. Да что там по селу – по полям и всей округе. Чтобы все узнали – пришел он. Владыка. Вершитель. Хозяин. И никто не знает, человек он, тот бородач, или нет. Якобы когда-то он владел всеми этими землями и однажды должен вернуться сюда. Но только за одним – невесту себе найти. Якобы ушел он однажды от людей, живет под землей и хранит много-много золота и драгоценных камней. И зовут его батька Кучерём. Очередную жену должен он подыскать. А кто первый его увидит – тому подарок будет.

В ту самую новогоднюю лунную ночь, когда щедро и с размахом гуляло Синеборье, местный парнишка Колосов Митька вышел на край села. Обошли его дома с подарком – достался ему только свитер от старшего брата, да с тремя крошечными дырками, и подержанный ранец, а хотел-то он сотовый телефон. Пусть даже не новый – подержанный. Вот и обиделся Митька и пошел жаловаться лесу. За спиной весело гудело село, заливалась гармоника. Стоя внизу, тогда и увидел парнишка на косогоре, откуда и начинался сосновый лес – тот самый Синий бор, – высоченного мужика в тулупе и шапке, с посохом и сумой. Поначалу Митька испугался – чего ждать от незнакомца? Но испуг обернулся ужасом, когда мужик воткнул посох в снег, снял рукавицы, сунул их за бараний воротник, сложил ладони у рта и заревел белугой: «У-у-у-у-у! У-у-у-у-у!» – и так несколько раз. А потом и по-другому: «Э-ге-ге-ге-ге-е-й! Невесту мне готовьте! Душа и плоть требуют!» Да так весело и страшно заревел, что Митька врос в землю, едва от страха не околел. И только потом тот самый гость увидел, или соблаговолил увидеть, парнишку внизу, под косогором. Надел рукавицы, выдернул из снега посох и указал тяжелой рукоятью с набалдашником на мальчишку. Указал и громко бросил: «Исполню!» Повернулся и ушел назад в лес. А Митька так и стоял по колена в снегу, пока не очнулся, а затем изо всех сил, то и дело проваливаясь в снег, бросился бежать домой. Дома он долго в постели крутился, одеяло к носу подтягивал, все страшного и веселого мужика вспоминал. Пока под подушкой, уже засыпая, не нащупал то, что так хотел получить, – сотовый телефон. И не подержанный – новый! Вылетел к родителям радостный, счастливый… Только вот какая история – родители, как скоро выяснилось, и не сбирались делать ему такой дорогой подарок. Долго еще переглядывались, а старший брат так и совсем завистью и злостью изошел, врагом смотрел на счастливчика. Хуже того – родители подумали, что украл их Митька аппарат, он едва отбился от них, наврал с три короба, мол, на ярмарке выиграл, а потом, когда приперли к стенке, мол, да на ярмарке никто больше стиральной доски век не выигрывал, все выложил начистоту…

Побоялись родители отбирать такой подарок у своего сына. Кто его знает, а вдруг правда? Да и сын нашелся: «Не понравится ему, если отберете». И тоже злым стал. Родители отступили. Батька Кучерём, все это знали, щедрым был. Мог и автомобиль «Москвич» подогнать, или даже «Ниву». Или терем воздвигнуть, и такое было тут двести лет назад. Молва о том еще лет сто ходила. А мог и хаты лишить, если кто ему поперек пойдет. Запалит – и нет ее.

С того самого дня и потекли слухи о вернувшемся в свои края батьке Кучерёме. А в доказательство рассказа сына нашлись и свидетели, кто слышал и гогот, доносившийся из далекого леса, с окраины легендарного Синего Бора, и дикий кромешный вой. Так от двора ко двору и пошла молва, что пришел домой Кучерём и вновь ищет себе невесту.

А на исходе зимы это и случилось. Февральская пурга закрутила село, снежной замятью заволокло все улицы, и человечка, идущего навстречу, не увидишь. В такую вот ночь две молодые женщины сидели, обернувшись простынями, в хорошо нагретой баньке и мечтали о своем, о бабьем, то бишь о счастье. А стало быть, о мужиках. Одну звали Агафья, другую Катерина. Банька стояла за домом первой, и все у них было: и домашнее пиво, и самогонка, курица, грибы и соленья и прочая закусь на любой вкус. Раз в неделю они вот так собирались и мечтали о лучшей жизни. Сбежать из села от местных ухажеров, цена которым грош, улететь в город и найти там своего принца. Русоволосой и синеокой Агафье это было бы делом плевым, но тут жила ее старая бабка, камень на ногах, да и одно дело мечтать о лучшей доле, а другое – вершить свои мечты. Агафья хоть и видная молодуха была, но избалованная, и потому немного ленивая. Местные женихи ей опостылели, а принца все не было. Заблудился, видать, где-то по дороге в село Синий Бор. А Катерина, хоть и тоже привлекательная, никогда и не думала никуда уезжать – просто боялась. Только мечтала как о чем-то несбыточным. «Уеду – пропаду, – говорила она. – Вдруг судьба сама меня тут найдет? А не найдет: тут родилась – тут и помру». Да и что она умела в этой жизни, кроме того, чтобы, как и ее мать, варить лучший в округе самогон. И местный участковый Семен Семенович Петрухин был у нее в клиентах, и сам председатель совхоза Вениамин Прокопович Семяедов у нее затаривался, как прежде у ее матери. И заглядывался на волоокую темноволосую молодушку. Замкнутую, немного нелюдимую. Однажды даже хлопнул ее по заду, она тогда в халате перед ним расхаживала во время дегустации, крякнул: «Было бы мне лет на тридцать поменьше, Катюша!» Синий Бор жил своей жизнью и своих не выдавал, чего бы они ни делали. Вари самогон или приворотные зелья из диких трав, ты в своем царстве живешь, ты дитя этой земли, плоть от плоти ее.

Так вот, в ту метельную ночь две молодые женщины ели-пили. Катерина сломалась первой, захотела в кроватку под одеяло, сказала подруге: «Я спать пойду, Агафья, а то свалюсь», – набросила шубу, ноги в валенки, пуховый платок на голову. «Я за тобой скоро, – когда та уходила, ответила растомленная Агафья, – сил нет подниматься, так хорошо мне». «Ты бы закрылась», – сказала Катерина. «Да кто ко мне пожалует?» – «Ну как знаешь, но я беспокоиться буду». – «Не дрейфь, подруга, – ответила та. – Помечтаю еще и приду. Уж больно хорошо мне». – «Как знаешь», – сказала Катерина и убежала в дом. Одним словом, осталась Агафья в своей баньке одна.

Тут в дверь баньки и постучались. Раз, второй, третий. Агафья толком и не поняла, реален этот стук или плод ее фантазии. Потому что и фантазия тоже была: сурового короля она ждала, плоть ее ждала растомленная и душа изголодавшаяся. И одно имя назойливо носилось в голове: «Кучерём». Почему он? А потому что о нем все село только и трещало.

Встала Агафья, чуть покачнулась, но вышла в предбанник, платок на плечи накинула, затем в коридорчик, там и к дверям подошла. Почудилось, конечно? И только подошла к дверям, как вновь – стук! Прямо перед ней! Она даже отступила, едва не оступилась, а потом приблизилась вновь.

– Кто там? – спросила Агафья.

– Друг твой сердечный, – ответили за дверью.

Агафья только покачала головой: не послышалось! Да и ладно! Пусть хоть эти три дурака: Ванька Семенов, балбес-гармонист, или Колька Барбарыкин, по пояс деревянный, или Пашка Румянцев, тощий дрыщ. Все равно! Кто бы ни был – примет бедолагу. Попросит отходить ее веником. И все такое, и будь что будет.

Она хотела отодвинуть щеколду, но вспомнила, что дверь-то открыта. Заходи любой тать, делай что хошь. Агафья взялась за рукоять и потянула дверь на себя. На пороге стоял не Ванька-балбес и не Колька-дурак, и даже не Пашка-дрыщ, а высоченный бородатый мужик в бараньем тулупе до пят и высокой шапке, валенках, с сумой и посохом. Порыв метели обдал молодую женщину холодом, и она зажмурилась и сжалась.

– Впустишь? – спросил он.

– А ты кто? – морщась от снеговых искр, в ответ спросила она.

– Дед Мороз, – рассмеялся гость. – Так впустишь или нет?

– Входи, – ответила Агафья, не посмев отказать гостю, едва ли похожему на Деда Мороза.

Отступила назад, а он по-хозяйски переступил порог. Лицом бородатый мужик был и привлекателен и страшен одновременно – и всему виной его горящие глаза и скулы, и две резкие вертикальные черты, прорезавшие щеки, и твердый, как камень, подбородок. Он вошел, закрыл за собой дверь и с блаженством потянул носом.

– Банька! – зажмурившись, то ли проворковал, то ли прорычал он. – Хорошо! И ты хороша, – открыв глаза и уставившись на хозяйку, сказал он. – Как зовут тебя, добрая женщина?

– Агафья, – ответила та. – А ты кто? – повторила она вопрос.

– А дед Пыхто, – ответил он и добродушно рассмеялся ей в лицо. – Неужто еще не поняла? По домам хожу – желанья развожу. Кому на копейку, а кому и телеги не хватит. Так что, не признала меня?

– Даже отвечать боязно, – заикаясь, пролепетала хозяйка.

Хотя от шуток-прибауток ей спокойнее стало.

– Да ты не бойся меня – не обижу. С какой стати мне тебя обижать? Сама подумай. А если угостишь чем – еще и спасибо скажу. Есть водочка у тебя?

– Самогонка есть, – ответила Агафья.

– Самогонка самое то, с морозца-то, – кивнул бородач. – Дай только тулупчик скину.

И скинул он бараний тулуп, шапку, и валенки скинул, и остался чуть ли не в исподнем. В белой рубахе и солдатских штанах. Рубаха на груди была расстегнута и открывала густые черные волосы. И борода была черна и густа, и жестка даже на вид. И глаза горели жадно и страстно, когда он глядел на молодую женщину в простыне и платке. Трепетавшую и едва ли понимавшую, что все происходящее с ней – это взаправду. Но взаправду ли? Сама Агафья поручиться за то никак не могла. Самогоночку-то пила. Может, и перебрала. Да наверняка перебрала.

– Веди за стол, – сказал он.

– Пошли, гость полуночный, – ответила она.

За коридорчиком, где висела одежда, был предбанник, там и стоял небольшой стол на самую малую компанию, а на столе – ополовиненная бутыль самогона, соленья, распотрошенная курица, хлеб, пиво в кринке.

– О-о, – протянул бородатый гость и сел за стол, где только что сидела Катерина. – Да это просто чудеса предо мною, Агафьюшка, а сама ты – волшебница. Наливай, угощай, хозяйка. Да сбрось платок. А то как сиротка.

И она безропотно сбросила платок и так же покорно разлила по стопкам самогонку. Безропотно и покорно не потому, что боялась этого страшного и источающего силу гостя, а потому, что не хотела даже перечить ему, так он был убедителен во всем и так уверенно вел себя. Как будто хозяин домой вернулся.

– За тебя, хозяюшка, – сказал гость, – чокнемся, да?

– Ага, – покорно кивнула она.

– Только до дна.

– Ага, – повторила она.

Они чокнулись и выпили. У нее совсем закружилась голова, а гость сказал:

– А я сразу по второй, чего ждать? Тебя принуждать не буду. С морозцу-то как раз в кон пойдет. Плесни, голуба.

И она плеснула ему. И он опрокинул вторую стопку. И сказал:

– А теперь и третью налей – чтобы в полной мере ощутить радость.

Она налила, и он выпил третью. И только теперь закусил маринованными грибками – метко забросил один за другим в рот три масленка, а потом прихватил цепкой щепотью квашеную капусту из глубокой керамической миски, стряхнул сок.

– Знавал я это место прежде, – сказал он и отправил капусту в широкую воронку рта, всю вокруг покрытую смоляной бородой.

– Какое место?

Он кивнул ей: мол, сейчас отвечу, дай прожевать, голуба.

– А это самое, где твой дом стоит, – утирая тыльной стороной ладони рот от капустного сока, дал он ответ.

– И что же ты знал?

– Тут ровная степь расстилалась и колодец с живой водой был.

– Так и сейчас есть колодец, во дворе, – он всегда мертвым был, сколько я его знала.

– А был живым, говорю.

– Так селу нашему – триста лет, как ты мог видеть тут степь?

– А вот так и видел. Поживи с мое, женщина, – рассмеялся он и откинулся на спинку деревянной скамьи.

– А сколько ты живешь? Молодой вроде. Ну так, почти молодой.

– Это как считать, – усмехнулся гость. – А насчитать я такого могу, что ты и не поверишь. Так чего тебя волновать зря? – Он прищурил на хозяйку один глаз, оглядывая ее лицо, шею и открытые плечи. – Хороша, хороша… Чего сама так смотришь? – спросил он, немного расслабленный и растомленный спиртным.

– Как смотрю?

– Зорко, вот как.

– Кто ты? – в третий раз спросила она.

– Я-то? Ветер вольный, – рассмеялся гость и пригладил бороду. – Ураган беспощадный. Омут глубокий. Лес непроглядный. Свет и тьма. Вот кто я такой.

– Загадками ты говоришь, – набралась смелости и сказала Агафья.

А сама уже твердила про себя: «Знаю, знаю, кто ты! Знаю!»

– Ну что, попаришь меня, Агафья? – вдруг спросил бородач. – Да как следует. Отходишь меня веничком. Мочалкой спину мне потрешь – смахнешь с меня вековую коросту.

– Вековую коросту? – переспросила она, плохо понимая, о чем идет речь.

– Беды и невзгоды снимешь нежной ручкой своей? А я тебе за это брюлик в золоте подарю, а?

– Брюлик в золоте?

– Да что ж ты все повторяешь за мной, а? – снисходительно спросил он. – Отменный брюлик! Изумруд из моих сокровищниц. Одному султану лет пятьсот назад принадлежал. И мне достался по случаю. Так что, поможешь мне, хозяюшка?

– Помогу тебе, – ответила она. – И без брюлика помогу. Только бы сил хватило.

– А что такое?

– Разомлела я в бане. Выпила уже с подругой.

– Так я люблю баб под хмельком, – прищурил глаз ее бородатый гость. – Они веселее и сговорчивее. Ах ты проказница…

– Какая есть, – улыбнулась она.

И только на эту улыбку и хватило ей силы. Вздохнула и выдохнула она – и совсем утомилась. И тоже откинулась на спинку угловой лавки.

– А я сейчас подержу тебя за руку – и вернутся к тебе силы, – сказал ее гость. – С лихвой вернутся.

– Не верю.

– Сейчас поверишь.

И положил свою мощную клешню на женскую ручку и сжал ее – и так сжал, с таким жаром, с каким и сам огонь не сравнится. И пришли, вернулись к ней силы. Влились в нее кипятком. В груди все загорелось. Агафья задохнулась даже – и от восторга, и налетевшего огня, и от трепета. Села разом прямо, еще не веря в то, что с ней происходит. А потом огонь вниз пошел, все топить и мутить, жечь, и запылало ее бабье нутро безумным желанием.

– Ну как, вернулись к тебе силы? – хитро спросил он. – Вижу – да!

– Идем. – Она встала и, взяв его за руку и вытянув из-за стола, повела в парную.

И теперь уже он покорно пошел за ней, разве что заговорщицки улыбаясь, посмеиваясь даже.

– Иду, милая, иду. Куда теперича я денусь? Да от такой, как ты…

Она завела его в парную и кивнула на лавку:

– Раздевайся и ложись.

И гость ее скинул рубаху, а затем солдатские штаны, а за ними и портки, и остался наг перед ней – и глаз она не могла оторвать от его мужественной плоти. Видела она голых мужиков и прежде, ведь тянулся к ней противоположный пол, а она и не отказывала больно. Зачем против своей природы идти? Был молодой учитель из города, хлюпик, был бригадир строителей, увы, женатый, и еще один кавказской национальности, когда она на юга ездила, вот кто в нее клещом вцепился, едва вырвалась. Но это был не просто мужчина – это был наверняка черт. Так подумала она. Разве что без рогов. А еще подумала: ну и пусть! Не дает Господь достойного жениха со светлой сторонки – пусть черт будет. А гость, привлекая ее к себе, уже стягивал с нее простыню – вот влажный материал сполз с молодой налитой груди, а затем пошел и вниз, и упала простыня к ее ногам, открывая широкие бедра и подстриженный куст между ног.

– Парить должна голая баба, – сказал он. – Так оно ловчее. А ты хороша, Агафья…

– Знаю, – кивнула она. – Ложись на лавку.

И он лег вниз лицом, а хозяйка плеснула кипятка на камень, пар взвился, зашипело все, и Агафья взялась за веник.

Хлестала она его долго, потому что сил было много и задор появился, а он покрякивал от удовольствия, приговаривал: «Еще, давай еще, милая!» А потом она отложила веник и сказала:

– Ну, хватит глупостей.

И когда он повернулся к ней, то увидел, что она во все глаза, как ошалелая, смотрит на него, и не просто смотрит, а жадно разглядывает.

– Вижу, знаю, чую, – с улыбкой сказал бородатый мужик.

– Что видишь и чуешь?

– А ты и так знаешь, чего объяснять? – поудобнее укладываясь на спину, сказал он. – А теперь ублажи меня, красавица.

И Агафья, лишь едва помедлив, коснулась его жилистого раскаленного тела, от которого глаз не могла оторвать. Тут и повело гостя – и от блаженства он закрыл глаза.

– Вот так, да посильнее, Агафьюшка, – захлебываясь желанием, рычал-ворковал он. – Умница, умница…

Волосатая грудь его, то ли человека, то ли животного, она так и не могла этого понять, уже вздымалась от дикого возбуждения. Обо всем другом и речь не шла. Его сейчас и ведро холодной воды не угомонило бы, и десять ведер. А пар клубился, и голова Агафьи кружилась, но вернувшиеся силы толкали к нему…

Страшный, влекущий, неутомимый – в ту ночь он был ее много раз. А когда заездили они друг друга и когда она теряла сознание от истомы, ее гость желанный, которого она выпросила у всех земных тайных сил, сказал ей: «Спасибо тебе – теперь ухожу. Дела есть. Век тебя не забуду, Агафья. Теперь ты жена моя – нашел я тебя. И награду, как и обещал, ты получишь». – «Какую награду?» – в полузабытьи спросила она. «Какую надо. Но и ты меня наградить должна». – «Я – тебя? Это как же? Тебе мало, что я уже дала тебе?» – «Мало. Сыночка мне родишь, Агафьюшка. У тебя силы будут, не то что у других, чувствую я это».

И ушел – просто исчез за порогом. Хлопнула дверь, и все. И Агафья отключилась. Последнее она запомнила, что вся эта ночь и прощальный их разговор показались ей бурным и безумным сном.

Агафью, свернувшуюся калачиком на той самой лавке, укрытую полушубком, утром нашла Катерина.

– Говорила тебе, дуреха, – сказала ее подруга, – уснешь ты в бане. Не упарилась до смерти – уже хорошо. Эх ты, пьяница…

– Я тебе такое сейчас расскажу, – уморенная, вяло садясь на лавке, пролепетала Агафья, а сама ежилась от воспоминаний. – Не поверишь. Потому что сама я не верю в это. Едва ли верю…

Катерина сложила руки на груди:

– И что же такое ты мне расскажешь?

Подруга подняла на нее глаза:

– Что со мной ночью этой было.

– И что с тобой было? Уснула, и все. Напилась и вырубилась.

Агафья слабо улыбнулась:

– Нет, много чего было. Другого. Совсем другого, – слабо улыбнулась она. – А главное, кто у меня тут был.

– Чего-чего? – сморщилась Катерина.

– А то что слышала.

– И кто у тебя тут был? Ветеран соседский?

– Не-а, – покачала та головой.

– А кто?

– Батька Кучерём, – глядя в глаза Катерине, понизила голос ее подруга.

– Чего? – изумленно вопросила Катерина, но скорее удивилась бурной фантазии подруги или ее вранью, чем реальности ее внезапного откровения.

– А того – и любил он меня, Катюха, и так любил, и сяк, ну, как любая из нас мечтает.

– Допилась, стало быть?

– Не смейся – все так и было.

– Ага, – усмехнулась Катерина, – последняя стопка тебя и сгубила. Надо было тебя силой забирать. О-о-ой, – выдохнула она, – легкое похмелье-то мучает малость. – Она раздумывала. – Выпить, не выпить? Совсем чуток?

– Выпей, милая, выпей, – улыбнулась Агафья. – Ему твоя самогонка понравилась.

– Кому?

– Уже сказала – кому.

– Будь по-твоему: хочешь фантазировать – фантазируй. – Катерина ушла в предбанник, там наполнила стопку самогонкой и, жутко морщась, выпила ее. – На здоровье мне. – Закусила огурцом, затем прихватила и заветренный кусок пирога. – Прям так все и было, Агафьюшка? – с насмешкой и вызовом бросила она в сторону открытой в парную двери. – Батька Кучерём явился к тебе и любил тебя и так и сяк?

– Было, Катюха, было, – сидя в наброшенном на плечи полушубке в парной, кивала хозяйка. – Было…

– Пошли в дом уже, я посуду заберу.

– Пошли, – сказала Агафья, вставая с лавки.

– Где у тебя пакеты?

– Там пакеты, под лавкой, кажись, поищи.

– Вижу.

Агафья сбросила с плеч полушубок и надела его, а потом рука сама залезла в карман. И что-то нащупала там. Она быстро достала находку и разжала пальцы. На ее ладони лежал золотой перстенек с изумрудом. И как переливался камушек! Словно все солнца мира сумел запечатлеть в себе.

– Охренеть, – зачарованно прошептала она.

– Ты о чем там?

– Да так, – смутилась Агафья.

Катерина встала на пороге с большим пакетом:

– Чего ты там рассматриваешь?

– Да так, ничего, – ответила Агафья, у которой уже и дыхание перехватило и сердце выпрыгивало из груди. – Вспомнилось.

– Ладно. – Катерина ушла собирать посуду.

Пока подруга гремела тарелками, Агафья спрятала перстень обратно в карман полушубка. Не было такого камня у нее никогда – и у бабки ее не было, и у матери тоже. Не было такого изумруда и быть не могло, потому что стоил он целое состояние, или десять состояний, или сто. «А я тебе брюлик за услугу подарю», – услышала она знакомый голос, шедший из самой ее души.

Волшебным был тот камушек! Подарок это был батьки Кучерёма!

– Пойдем в дом, Катюша, – переведя дыхание, сказала Агафья, – на кровать хочу, на перинку, под одеяло, а то изломанная я после этой лавки.

– Пойдем, Агафьюшка. Я уже все почти собрала.

Так прошла та удивительная ночь воплотившихся в жизнь желаний. Нескромных, порочных, безумных. Но таких сладостных!

Камушек спрятать было можно, а вот то, что живот Агафьи стал округляться с той самой поры, этого скрыть было никак нельзя. На первых порах она еще маскировалась – широкие сарафаны вдруг надевать стала, но живот рос, и быстро. Разрасталась в ней новая жизнь, ей неведомая, колотилась ножками в стенки живота.

В какой-то момент в баню она ходить перестала, ссылаясь на головные боли. И жизнь стала вести все более замкнутую.

Но рано или поздно, а с подругой нужно было объясниться. Потому что однажды Катерина увидела ее голой перед зеркалом, все поняла, ахнула, рот закрыла руками и даже отступила. Глазам трудно было поверить! Но было, было!..

– Если скажешь, что тебя пучит, – не поверю, – качая головой, пошутила самогонщица.

– И правильно сделаешь.

– Это от кого же ты понесла, а? – Катерина обошла ее со всех сторон. – От рыжего Ваньки Семенова, болтуна и гармониста, Кольки Барбарыкина, дурня, или от Пашки Румянцева, дрыща? Или от соседа своего – отставного прапорщика?

– Ни с кем из них я не спала.

– А как же ты, от Святого Духа? – усмехнулась Катерина.

Они беседовали в крохотной спальне Агафьи в самом конце весны.

– Помнишь, говорила я тебе, что ко мне в ту ночь батька Кучерём приходил?

– Ну да, во сне? С которым ты на лавке кувыркалась, бока мяла, ага?

– Вот от него и понесла.

– Не морочь ты мне голову. Говорю же, от кого?

– Уже сказала.

– Не хочешь признаваться, и не надо, – с легкой обидой в голосе ответила Катерина. – Мы ведь ничего прежде друг от друга не скрывали. Или не так?

– А я и теперь не скрываю ничего от тебя, это ты не хочешь меня слушать. Чем я виновата?

– Оденься, срамная ты баба.

Агафья набросила халат на голое тело, затянула живот пояском.

– Скоро тебя все разглядывать будут, как новый манекен на витрине магазина или как редкого зверька в клетке, – добавила Катерина.

– Еще как будут, – глядя на себя в зеркало, согласилась Агафья. – А если я закрутила с кем-то из своих, чего они пороги-то у меня не обивают? Не подумала? Уж я бы так смогла полюбить, что он бы, этот мнимый скороплюй, от меня бы просто так не отделался. С цветами бы ходил, серенады бы мне пел у окна. Добавки бы просил. Не подумала?

– Не подумала, – честно ответила Катерина.

И впрямь, получивший такую бабу, как Агафьюшка Скороходова, терся бы под ее окнами с утра до вечера.

– Вот и подумай, Катюша. Где счастливчик-то?

– Неужели с кем-то из залетных успела, а? У меня за спиной?

– Вот именно – успела, из залетных, в ту самую ночь, когда ты в дом спать ушла.

– Болтай-болтай.

– Пошли в гостиную.

В гостиной они повалились на диван. Молодые женщины замолчали. Каждая смотрела в свою точку.

– А хочешь, докажу? – подумав, спросила Агафья.

– Хочу, – обернулась к ней Катерина. – Докажи.

– Помнишь того мальчишку, Антонины сына, Митьку кажись, который, по его словам, на краю Синего Бора встретил Кучерёма? В ночь старого Нового года?

– Как не помнить – все его помнят. Трезвонил ходил. С ума всех свел. Да еще эти крики из леса. О-го-го! Сама не слышала, но знаю тех, кто слышал. Помню, у одного лошадка так и встала как вкопанная. Он ее и так плеткой, и сяк, а она – в снег вросла.

– Вот и я о том же. У дядьки Тимофея это с лошадью приключилось.

– Точно.

– А помнишь, из-за чего звон начался? – спросила Агафья. – Я про этого паренька мелкого?

– Из-за какой-то глупости? – поморщилась Катерина.

– Из-за сотового телефона, который мальчишке, по его словам, Кучерём подарил.

– Верно-верно. Только я этой глупости не поверила. И в лесу выхухоль небось кричала: о-го-го!

– Думай как знаешь. Но там, у снежного косогора, батька Кучерём пообещал мальчишке подарок. А потом паренек дома под подушкой этот сотовый и нашел. Думал, родители ему подарок сделали. А те обалдели. Едва не отняли у него аппарат. А мальчишка только и твердил: «Кучерём подарил, Кучерём подарил, не отдам!»

– Ты это к чему, Агафьюшка?

– А к тому, что и мне Кучерём пообещал подарок сделать. Когда уходил из баньки.

– Ты про живот? – с насмешкой спросила Катерина. – Да уж – отплатил.

– Нет, не про живот. Сейчас покажу. – Она встала с дивана, вернулась в спальню, порылась там и вышла с зажатым кулаком. – Помнишь, под утро ты еще спросила, чего я там в кулаке сжимаю? А я скрыла от тебя. Не решилась показать.

– И чего ты скрыла?

– А вот это, Катюша. – И Агафья разжала кулак.

И засверкал на ее ладони изумруд в золоте тысячами солнц.

– Ух ты, – непроизвольно вырвалось у Катерины. – Это откуда такая красота? Ты мне отродясь его не показывала.

– Серьезно?

– Еще как серьезно.

– Не показывала?

– Да нет, никогда.

– Тьфу на тебя! – сорвалась Агафья. – Сунула я утром руку в карман своего полушубка, а там он, этот перстень. На него даже смотреть страшно, столько он стоит.

– Да, он дорогой…

– Он же с порога мне сказал: попарь меня, а я тебе брюлик подарю. А я ему: да не нужен мне твой брюлик – и так попарю. И забыла про него сто раз, потому что не ждала никаких наград, а брюлик вот он, в кармане лежал. Или ты мне его туда подложила? На, возьми, посмотри, разуй глазки-то, Катюша.

Катерина взяла перстень, положила на свою ладонь и тоже долго-долго рассматривала сокровище.

– Как переливается, часами смотреть можно…

Но отдать перстенек пришлось, Агафья утащила его обратно в спальню и там спрятала.

Вернулась:

– И что скажешь?

– Значит, мать тебе такой перстенек не дарила?

– Самогонщица моя? Не-а.

– И бабка не оставляла?

– Бабка моя, Пелагея Ануфриевна, в колхозе работала с утра до ночи, пока грыжу не заработала и выпадение матки. Так что нет, и она не оставляла.

– И отец по своей линии не мог надыбать?

– Папашка-нищеброд? Увы. Тот мог только спускать все.

– Остается Кучерём? – риторически предположила Катерина.

Агафья со злой насмешкой прищурила яркие зеленые глаза:

– Хочешь так откровенно, что откровеннее некуда?

– Хочу, представь себе.

– Если бы не этот перстенек, Катерина, и не тот ночной непрерывный марафон-перепихон, не здоровенный хер этого бородатого мужика, который я до сих пор в себе чувствую, и не моя беременность, я бы сказала: все мне приснилось. Но и живот у меня есть, и жизнь в нем, а какая, и подумать страшно, и перстень с изумрудом на миллион карат. Вот сама и думай: где правда.

– И рожать ты от него тоже будешь? От бородатого злодея?

– И не злой он вовсе – он ласков со мною был.

– Так будешь рожать?

– Еще как буду. Он же сказал мне: теперь ты моя жена.

– И не простая жена, а с животом. Да еще с каким.

– Ага, – согласилась ее беременная подруга. – Самая настоящая.

– Но кого ты родишь от него, вот вопрос. Если это батька Кучерём?

– С ужасом думаю о том дне.

– А ведь он придет небось за дитятей-то своим, а? – лукаво спросила Катерина.

– Может быть.

– А может, и за тобой явится?

– Не накаркай. Хотя… я не отказалась бы его принять еще разок, – еще более лукаво улыбнулась Агафья.

– Разок в месяцок, да? – съязвила Катерина. – И каждый раз с перстеньком.

– Тогда пусть раз в недельку.

– Да ты так царицей мира скоро бы стала. С такими-то богатствами.

– Не только из-за перстеньков хотела бы. Если честно. Плоть закипает, когда о нем думаю. Он со мной такое делал… – Она даже руку к груди приложила. – Ой-ой-ой…

Катерина покачала головой:

– Говорила уже: срамная ты баба, Агафьюшка. Бесстыдница и развратница.

– Да какая уж есть.

Но и это было не все. У Агафьи сны начались, и не простые – пророческие. Первым, что ей приснилось и напугало ее, был пожар – горел сельский элеватор. Ночью горел. Пламя было на всю округу. Клубы черного дыма с огнем и бешеными искрами так и летели столбом в ночное небо. Агафья проснулась, соскочила с постели, бросилась к окну. Все было тихо – спало Синеборье и видело сны. Но утром Агафья не стерпела и позвонила в офис председателя, сказала, что беду видела. Пожар на элеваторе. Ее не послушали. Тогда она посоветовалась с Катериной, и обе, посидев в интернете, пришли к выводу, что во сне Агафья видела не синеборский элеватор, а соседний – чернодубский, что в селе Черная Дубрава. Позвонила туда, предупредила, мол, так и так, а ей возьми и ответь: вы что, нам угрожаете? Шантажируете? Теракт готовите? «Дураки вы», – только и сказала она. А через три дня сгорел чернодубский элеватор. К ней участковый заявился, свой, местный, Семен Семенович Петрухин, а с ним и соседский участковый, чернодубский, – Терехин, и стали дознаваться, что и как она видела. Она рассказала о своем сне. Оба только покачали головой, а свой, Петрухин, даже сказал: «Ну ты даешь, Агафья. Прежде за тобой такого не водилось». Не поверили, короче. Мимо ушей пропустили. А потом и спросил свой участковый, что было, разумеется, куда важнее: «А живот откуда взялся?» Надо было что-то соврать – и она соврала. Жених у нее в городе появился. Сейчас он в затяжной командировке в Китае. Скоро уедет она от них. Участковый, примерный семьянин, только пожал плечами: «Что ж, поздравляю. В Китай только не умотай – китайцы, говорят, злые до работы, а ты баба ленивая, не приживешься». – «Не переживайте, Семен Семенович, за меня муж будет работать, – парировала Агафья. – И где вы красоток видели, чтобы у них руки в мозолях были?» – «Ну-ну, красотка», – кивнул участковый.

А потом еще один тревожный сон – на этот раз мельница обвалилась. Именно такая, какая была в частном владении и стояла на местной речушке Змеевке. Где та особенно извивалась и течение набирало силу. Старинная была мельница. Агафья об этом рассказала хозяину – и он отмахнулся. Вот еще, глупость какая! Какая-то беременная пророчествует, а если сказать прямо – каркает. Через три дня его мельница рухнула в реку. Сложилась как карточный домик. И вот тут уже о даре предсказания Агафьи Скороходовой понеслось по всему селу. Донимать стали с расспросами, но она ото всех отмахнулась. Сказала только: «Уйдите. Если чего приснится, сама первая расскажу».

И вскоре рассказала: в Синеборье детский садик горел. Она даже увидела, как проводку закоротило. Администрация не поскупилась, вызвала из области электриков, вроде как непьющих, и те сказали: да, проводка была аварийная, и странно, как садик еще раньше не сгорел. А молодой беременной женщине грамоту отпечатали: «За мужество и помощь в борьбе с пожарами».

Именно тогда с Агафьей и стало хуже. С ее головой. Она как будто умом тронулась. Эти предсказания словно жизнь из нее выманивали. В те дни и потянуло ее на Медвежью горку. И стала она туда ходить каждый божий день. Стояла и смотрела вдаль, словно ждала кого-то, призывала, вымаливала. С Катериной они теперь общались мало, да та больно и не настаивала: как общаться с блаженной подругой? Которая как будто и слышит тебя, и не слышит, а позовешь, может отозваться, а может и нет. И с каждым днем, чем сильнее округлялся живот Агафьи, тем эта тонкая нить становилась еще тоньше. Рвалась связь Агафьи Скороходовой с этим миром.

Катерина приносила ей на Медвежью горку обеды, говорила с подругой, но та все чаще и не отвечала даже. «Ну что ты там видишь, скажи, Агафьюшка, что?» – спрашивала Катерина. «Его вижу, – однажды ответила ее блаженная подруга. – Готовится он прийти сюда во славе своей огненной и громоподобной». – «Да кто он-то?» – вопросила ее подруга. «Хан Кучерём, – ответила Агафья низким проникновенным голосом. – Царь Кучерём. И если плохо встретить его – беда вам всем». И ведь как сказала: «вам», не «нам». Словно сама отделила себя ото всех остальных. После этого они толком уже и не говорили.

А там в Синеборье и два гостя из областного центра пожаловали – сыщик Андрей Петрович Крымов и журналистка Кассандра Лопухина, до которых докатились слухи о пророчице из далекого села Синий Бор.

– Ну что, все я вам рассказала, что вы хотели услышать? – спросила Катерина, когда и чай был выпит, и пряников и баранок поубавилось. – Тянет мой рассказ на тостер? Не продешевили?

– Да нет, – покачал головой Крымов. – Он и на пылесос потянул бы. Но уговор есть уговор. Какой же совет вы хотели получить от меня, Катерина?

– Что нам делать, когда батька Кучерём за своим дитятей заявится?

– Вы это серьезно?

Катерина пожала плечами:

– Не знаю. Но сама ответить не могу.

– Да, это задачка. А вы слышали стародавнюю историю, ей уже полвека, как тут у вас в Синеборье старинное кладбище размыло…

– Ага, слышала. Про черепушки младенцев с рожками.

– И что думаете?

– Правда или нет?

– Вроде того.

– Кладбища того не осталось – снесли его. А легенда эта быльем поросла. Сейчас таких фильмов ужасов насмотреться можно, что куда там нашему кладбищу. А вы и этот рассказ перехватили?

– Чтобы лукошко полным было. Если ваш край такой богатый на подобные истории.

Вскоре они прощались в дверях дома милой самогонщицы Катерины.

– А вашу подругу Агафью вы берегите, – посоветовал ей Крымов. – Я бы мог поговорить со знакомыми врачами, и если те согласятся – в город ее забрать. Ей УЗИ уже делали?

– Она больницу нашу стороной обходит, будто там беда ее ждет, – пояснила Катерина. – Что ж, милые люди, – она призывно посмотрела на Крымова, – прощайте. Хотя, может, еще и увидимся.

Детектив и журналистка уже три часа ехали в ту сторону, о которой так много услышали в этот день. Едва вырулили на трассу, как Кассандра спросила:

– Ну что, Андрей, домой или туда, куда сердце зовет?

– А куда меня должно звать сердце? – поинтересовался Крымов.

– За тридевять земель.

– За тридевять – далековато, милая девушка.

– Перелетим по мосту их речушку Змеевку, там мимо лесов и степей, к вечеру будем у Ледяной пустоши. На самом краешке земли.

– Так тянет?

– А тебя нет?

– Хорошо, едем, – вдруг согласился он.

Степи и степи, край татар и калмыков, ногайцев и киргизов. Край степных людей, которые веками совершали набеги на города и села, на крепости оседлого храброго народа, продвигавшегося все глубже в чужую территорию. Как когда-то те же степняки продвигались по территории людей городов, всех безжалостно вырезая, угоняя в плен, все сжигая и уничтожая на своем пути. Такое вот взаимодействие культур. То и дело им встречались стада баранов, оглашавшие дружным блеянием округу, пастухи на лошадях, а дальше стали появляться и отдельные стада залетных сайгаков.

Когда солнце садилось, они остановились на трассе – справа от них, в сторону Казахстана, открывались бескрайние просторы. Именно там, на юго-востоке, и была Ледяная пустошь.

– Что скажешь, Андрей? Может, еще проедем?

– По степи?

– Хоть немного – вон какая ровная поверхность.

Голосок ее звучал жалобно – бесстрашной журналистке хотелось вперед и вперед. Крымов рассматривал в армейский бинокль эти бескрайние дали, по которым уже стелилось красное солнце. Золотые степи и рдяной закат превращали их и впрямь в былинные земли кочевых народов.

– Были бы на джипе, я бы рискнул, – ответил детектив. – Но на «Форде» застрянем – и все, считай, влипли. Постой, постой… – пробормотал он.

– Что?

– Кажется, я что-то вижу. Неужели?

– Да что, что?

– На, посмотри туда. – Он передал девушке бинокль.

Она быстро перехватила его и тоже внимательно стала смотреть вдаль.

– Да, да! – вдруг вырвалось у нее.

– Видишь?

– Неужели они?!

– Возможно, очень возможно, – пробормотал Крымов.

Там, в сгущавшейся розовой дали, высились верхушки трех холмов – три древние гробницы трех демонов этой земли.

Ближе к ночи Крымов и Кассандра вернулись в Царев. Детектив высадил пассажирку у ее дома, журналистка намеревалась немедленно сесть за статью, хотя наброски, зевая, делала уже по дороге. Сам поехал домой отсыпаться.

Но перед сном позвонил Долгополову.

– Каковы новости? – спросил бодрый старик.

– Новостей полное лукошко. Встреча с краеведом Суровцевым меня вдохновила. Такого узнали! Например, о младенцах с рожками со старинного затонувшего кладбища.

– Ого!

– Местные легенды и сказы о трех страшных демонах, сыновьях матери-земли.

– Так, тоже неплохо.

– Найти бы ту главную легенду да почитать.

– Найдем – почитаем.

– Вы оптимист.

– А когда было иначе?

– А еще бородатый батька Кучерём, неутомимый похотун без возраста, он же царь Кучерём, возвращавшийся на землю из подземного царства за новыми женами. Оплодотворил очередную барышню – и назад. А еще есть местная пифия – красотка Агафья Скороходова, беременная блудница.

– Почему пифия?

– После того как она совокупилась в начале этого года с батькой Кучерёмом в собственной бане, это по ее рассказам, у нее появились сверхспособности. С недавнего времени стала видеть будущее – катастрофы, связанные с ее краем…

Крымов создал интригующую паузу.

– Договаривайте, Андрей Петрович, чего тя-нете?

– Есть еще и закуска, – хитро заметил Крымов. – Которая тянет на основное блюдо.

– Да говорите, говорите.

– Какой вы нетерпеливый, Антон Антонович. Завтра все увидите сами.

– Только пораньше, господин сыщик. На зорьке!

– Не подгоняйте – я выспаться должен. Весь день за баранкой.

На том они и попрощались.