Была бы возможность — помчалась бы сама на метле, и сразу к министру, устроила бы там такой тарарам, никому бы не поздоровилось! Но еще одна нервно выкуренная у темного окна сигарета — вот и все излишество, которое можно себе позволить.

И удивительно. К моменту сгоревшей до середины сигареты усвоились услышанные слова и пришло ценное понимание того, что делать.

Именно «сами»!

Шор позвонила Сорокину, потом Вере Акимовой. Обоим был поставлен ультиматум: или закрываем леса от детей, или останемся без детей. Потом был разговор с Эйхе, которого Маргарита Вильгельмовна спросила:

— Присылали к тебе из других районов больных с клещами?

— У меня все в паразитах.

— Витенька, нет времени. С укусами и лихорадкой.

Он, традиционно подумав, попытался повыступать:

— Что, я бы вас не уведомил?

Она привела его в чувство:

— Виктор!

— Простите. Нет.

Хорошо, значит, не по всему городу беда. Это немного утешает, хотя не отменяет срочных мер на местах.

Наутро по ту сторону железнодорожных путей лесные деревья на опушке обмотали веревками, на которых были развешаны красные флажки. Вылезла из земли поросль предупреждающих табличек на палках. Надписи, исполненные неизвестными авторами, отличались разнообразием. Были тут нейтральные типа «ВХОД ЗАПРЕЩЕН» и директивы «Грибник! Оставь ребенка дома!» Были прямые угрозы в виде нарисованных черепов и костей. Самым лаконичным и доходчивым посланием был кусок фанерки с готической надписью: «АХТУНГ. СДОХНЕШЬ».

Население реагировало по-разному. Разумные бабули, которые шли к лесу затемно, увидев таблички, крестились и уходили. Если с внуками, то уволакивали и их. За них не было боязно. А трудящийся люд, в особенности под хмелем, воспринял красные флажки как посягательство на свободы. Срывали тряпочки, орали, что «клещ им не указ», что другие дураки, «комар цапнет — и они в рев».

Иван Саныч вызвался подежурить, его присутствие дисциплинировало, а он заодно осуществлял санпросвет. Умники задавали каверзные вопросы:

— А что, Саныч, правда ли, что клещ ваш с черным крестом на спине?

И Остапчук охотно объяснял:

— Клещ твой будет, если копыта не унесешь. И клещ — зверь невиданный, Маргарита смотрела в телескоп и все видела: свастика у него меж лопаток.

— Диверсанты то есть?

— Предположительно.

— Откуда ж взялись?

— Заброшены врагами. На парашютах.

— Крупные?

— Ну как сказать. Вроде бы нет, но куски мяса вырывают и кровь в бидонах уносят. Малы́м залезают под кожу и выедают мозг. Ну, сами увидите — если не уйдете, конечно.

Блестяще выкручивался Саныч, но вскорости запросил смену.

Внезапно вызвалась тетка Анна Приходько — и впервые ее луженое горло и скандальный нрав послужили на всеобщее благо. Невероятный страж оказалась.

Стоило ей углядеть кого угодно приближающегося к лесу, она поднимала ужасный крик, причем неважно, с какой стороны приближались. Она ухитрилась задержать даже дачников с «Летчика-испытателя» — а это был товарищ Луганский с какой-то родственницей или кто ее знает. В любом случае герой-летчик на земле заплутал, возвращаясь со сбора грибов, а из лесу их тетка Анна не выпустила.

— Стоять. Не положено.

Непривычный к таким явлениям воин попытался взять на голос:

— Что это значит?!

Но он быстро был загнан за Можай, Приходько переорала:

— Полный карантин! Валите со своими корзинами, нанесете клопов!

Измученная «родственница» умоляла:

— Тетенька, мы же местные, нам бы домой.

Но тетка Анна была непоколебима:

— Прочь от огородки!

По счастью, подоспел на смену Акимов, вызволил и Луганского, и «родственницу». Ох и устроил генерал уже Сорокину, вспоминать больно: что за самодеятельность, махновщина, под трибунал и прочее.

И пусть самодеятельность, самоуправство — только сработало. И красные волчьи флажки, и рассказы тех, кто уже выписался, и слухи, которые распускали тетки, — все вкупе так подействовало, что за следующие несколько дней грибников не поступало.

Потом опять началось, начали поступать ребята — хотя родители клялись, что в лесу ни они, ни дети не были.

— Укусы-то вот они, — указала Шор, — где держите верхнюю одежду?

Разумеется, держали в общем коридоре, а в коридоре на этаже восемь комнат, и в каждой минимум по пять человек, и кто из них ходил по грибы — неведомо.

Старуха Лия зудила слепнем: запасов препаратов нет, на парах работаем. А тут еще среди ночи нагрянула Введенская с Сонькой. После осмотра кончилось терпение Маргариты:

— Тебе что, больше всех надо?!

Ибо мелкая была вся в прыщах, причем ни температуры, ни жара, ни помутнения рассудка у нее не наблюдалось — в отличие от мамы. Та точно была готова окончательно свихнуться. Загибая пальцы, перечисляла отсутствующие симптомы и притом кричала:

— А что же это тогда?! Что?!

Сонька сопела и на все отвечала: «Нет». На подходе было кровавое смертоубийство, но опытная медсестра его предотвратила. Оттерев главврача от Натальи, она закапала в последнюю прилично валерьянки. Маргарита остывала в кабинете, как раз поскребся Эйхе, с покаянием:

— Казните, моя вина.

— Что еще?!

— Она клюквы с сахаром налупилась.

Убить бы его тотчас, но было жалко, сама ведь откачивала. Шор процедила:

— Твое счастье, что признался. — И, вколов Соньке против аллергии, приказала идти вон.

Этот инцидент немного повысил настроение, и ночь оказалась стабильной.

Но тут пришло понимание: след у инфекции тяжелый, инвалидизирующий. Отбились от нее, но после нее, как после Мамая, оставались лишь развалины.

На ребят смотреть было больно. Кто-то ходил, но с палочкой, у кого-то отказывали руки, не могли удерживать даже ложку, карандаш. Кто-то оправился, но оставался таким слабым — ужас. Сил у них хватало хныкать в углу, держась за голову.

Люська вообще отказывалась спать — уложат ее, сядет и таращится стеклянными глазами в стену. Спрашивают: почему не спишь? Отвечает: «Боюсь». Обманом приходилось кормить снотворным, но это не дело.

Бьет и по мышцам, и по мозгу. Шор соображала: «Нужна полноценная реабилитация, не сидеть на лавочке — греть кости, нужен специализированный санаторий — физиотерапия, лечебная физкультура, усиленное питание… или так, или калеки на всю жизнь, а то и идиоты».

Она честно попыталась поднажать на главк, получила еще более грубый ответ:

— Нет мест. И не предвидится.

— У нас дети…

— У всех дети. Соображайте на месте, привлекайте общественность, организуйте…

Маргарита не выдержала, бросила трубку. Так, так… спокойно. «Все решаем поступательно. Сперва текущие проблемы, возможно, что-то подвернется…»

А тут вдруг ворвалась в приемный покой Анна Приходько, волоча Светку, красную, почесывающую пятую точку. Господи, здоровая же кобыла, а названая маманя все охаживает ее прутьями по седалищу, и конца-края этому наказанию не видно. Одной рукой удерживая дочь, другой тетка Анна трясла какой-то склянкой:

— Вот!

Главврач спросила:

— И что это?

— Как это что? Клоп ваш!

В самом деле, шевелилось что-то за стеклом.

— Сцапан враг народа, с поличным! — Анна толкнула Светку: — Эта вот, лахудра, со своим хахалем по кустам трещала…

Девчонка, багровея, лепетала:

— Мама, стыдно!

— Я тебе покажу «стыдно»!

Шор, холодея внутренне, спросила:

— Света, вы в лес ходили?

— Н-нет, — пролепетала та, — не переходили мы через пути.

«Черт. Вы не перешли, а они перешли. Так, тихо, спокойно…»

Приходько-старшая потребовала:

— Вколите ей лошадиную дозу, чтобы вообще сесть не могла! А то заявилась домой — коса на боку, цветет, как подсолнух, а вон какая паскуда по шее ползет.

Главврач взяла бутылочку, пригляделась и не сразу сообразила, что там шуршит внутри. Обычных клещей приходилось видеть, и таежные твари встречались. Но этот был необычный. Во-первых, гораздо крупнее, во-вторых, не однотонный, а вроде бы мраморный — местами темно-коричневый, местами — ржавый. В-третьих, поражали ножки, даже скорее лапы. Они не были такими тонкими, безобидными, как у сородичей. Они отливали неестественным блеском, и когда он ими перебирал, казалось, что они скребут по стеклу.

Маргарита достала увеличилку, разглядела на лапах какие-то крючки, и хобот у этой зверюги был о-го-го, как корона из зазубренных серпов. Вся эта тварь, целиком, не выглядела как обычный лесной паразит. И рассматривать его было невмоготу, он выглядел неестественно, паскудно и гадливо-красиво, ну что твой колорадский жук.

— Так что? — спросила Анна. — Он, вражина?

Маргарита машинально подтвердила:

— Он, он. Баночку я заберу?

— Само собой. А эту? — Мама Аня снова толкнула Светку.

— Все сейчас сделаем. Света, иди на осмотр. Где Канунников, между прочим?

Тетка Анна кровожадно покаялась:

— Упустила сволоча́! Как мой голос услышал, так и задал стрекача. Ну ничего, цапнет его — сам найдется, так ведь?

— Все верно, — успокоила Шор и отправила Светланку к фельдшерам уже как пациентку.

Тетка Анна удалилась, успокоенная и торжествующая. Главврач соображала, что делать с пленным? Того и гляди кончится, а ведь он нужен живым.

Надо его везти в центр, в лабораторию, но кому ехать — некому. Шор как раз прикидывала, не вызвать ли такси, но тут прибежали с известием: поступил еще один, который в лес ни ногой не ступал. Родительница трепыхалась, как флаг на ветру.

Так, похоже, бесценный клещ сдохнет бесславно. Но тут на улице Маргарита узрела интересное и даже обнадеживающее.