От Сидорова ушла жена. По-хорошему, без скандала, напоследок сварила ему на три дня макарон и сказала: «Жаль мне тебя, Сидоров. Ни рыба ты и ни мясо!» И горько заплакала.

Когда макароны были съедены, Сидоров затосковал. Питаться он привык по расписанию и обязательно диетически, от иной пищи у него заболевал живот. Нежный был Сидоров человек.

Несколько дней он продержался на вареной колбасе. Жир выковыривал, а то, что оставалось, запивал чаем. Вскоре завтраки, обеды и ужины стали ему ненавистны.

В субботу вместо обеда он прилег на диван, собираясь почитать книгу Тура Хейердала об острове Пасхи, но заснул, и приснились ему устрицы в сметане. Он ел их деревянной ложкой из большой глиняной миски, а устрицы брызгались сметаной и пищали, как трехдневные котята.

Доев устриц, Сидоров проснулся. За окном стоял тусклый ноябрьский вечер, в кишках урчало. Он вздохнул и пошел готовить яичницу. Яйца были куплены утром у хромой бабки, торговавшей возле гастронома. «Бери, милок, хорошие яички, деревенские», — засуетилась вокруг Сидорова бабка, стоило ему взглянуть на плетеную корзину, в которой рядком лежали крупные яйца. «В деревенских витаминов больше, чем в инкубаторских», — рассудил Сидоров и купил.

Масла не оказалось, он использовал жир, накануне извлеченный из колбасы. Разогрев сковородку, неловко тюкнул ножом по скорлупе, но ни белок, ни желток не полились. А выскочила, слабо звякнув о плиту, иголка — тонкая, без ушка для нитки, с черным острием. Злой шутник проделал в яйце дырочку, вытряхнул содержимое и загнал внутрь иглу. Следовало пойти и пожаловаться. Но где искать управу на деревенских бабок? К тому же Сидоров совершенно не умел стучать кулаком в присутственных местах.

Затренькал звонок. На лестнице стоял с чемоданом Купоросов, сосед с пятого этажа. По меньшей мере раз в неделю Купоросов ссорился с женой и уезжал на далекие стройки, но дальше вытрезвителя никогда не добирался.

— Завербовался я. На север, на самый крайний, — сказал Купоросов. — Пусть, стерва, одна поживет. Займи на беленькую до возвращения. Можно золотом, можно ценными бумагами, но лучше ассигнациями. Ей-бо, отдам!

Лишних денег у Сидорова не было, но он полез в пиджак, висевший на вешалке. Помнил: Купоросов — мужик крутой, в хулиганстве изобретательный. Однажды, когда Сидоров неосторожно упрекнул Купоросова в пьянстве, тот втащил к нему в квартиру автогенный аппарат и аккуратно срезал перила на балконе. Не давай ему после этого в долг!

— Ишь какая! — заинтересовался Купоросов иглой, которую Сидоров продолжал вертеть в руках. — Подари на память. Опять же, сувенир. Буду на севере, на крайнем, доху подшивать и тебя вспоминать.

«Шут с ней, с иглой!» — подумал Сидоров и вручил ее Купоросову вместе с денежной купюрой. Купоросов воткнул иглу в воротник пальто, сказал:

— Ты мой чемодан, того, постереги. А я на север, значит, поехал.

И зачем-то посмотрел купюру на свет.

Сидоров взметнул легкий, как пушинка, чемодан на антресоли и вернулся на кухню. Жир в сковороде превратился в чадящие угольки. В сердцах он опрокинул сковороду в форточку.

Другие яйца подвоха не содержали. Сидоров заглотил их сырыми. Потом посмотрел по телевизору концерт, посвященный милицейскому празднику, свернулся калачиком и заснул.

Ровно в полночь Сидорова разбудил сильный стук. Дверь прогибалась под ударами, когда он, спросонья перепутав шлепанцы, подошел к глазку. Но лампочка на лестнице перегорела еще позавчера. Сидорову стало страшно.

— Вам кого? — вскрикнул он.

— Тебя! — грубо отвечали из-за двери.

«Телеграмма? Или пьяный кто?» — подумал Сидоров, покрываясь гусиной кожей. Дверь ходила ходуном. С каждым ударом внутри у него скало и обрывалось.

— Приходите утром, — со слабой надеждой сказал он.

— Как бы не так! Отворяй, все равно сломаю!

«В милицию звонить!..» — пронеслось в голове, но тут предсмертно проскрежетал замок, дверь стремительно распахнулась и ударила Сидорова по лбу. Он на миг отключился, а когда очнулся, обнаружил себя сидящим на полу. Перед ним стояли сапоги с загнутыми кверху носками.

Крепкая рука подняла его, встряхнула и поставила на ноги. Она принадлежала бородатому детине в кольчуге и шлеме, смахивающему на статиста из оперы «Князь Игорь». На поясе у детины висела фляга в дерюжной оплетке, на перевязи болтался меч.

«Псих! Такой не пощадит и ничего ему за это не будет!» — взгрустнул Сидоров и с отчаяния, а может быть, желая подороже отдать свою жизнь, сомкнул челюсти на волосатой руке...

На этот раз он приходил в себя значительно дольше. А когда пришел, то увидел, что бандит, наколов на кончик ножа кусок колбасы, внимательно его рассматривает. Стараясь не шуметь, Сидоров перевернулся на живот и по-пластунски пополз к двери.

— Стой, поганец! — гаркнул бандит.

Сидоров вжался в пол, как при артобстреле. Позади раздались тяжелые шаги.

— Не бойся, худа не сделаю. Ко мне ползи.

Бежать смысла не было — все равно догонит, кричать тоже — пока кто услышит да отзовется... А шизик-бандит — вот он, и меч у него, похоже, не бутафорский — наверное, в музее спер.

Псих стоял, почесывая в затылке, и смотрел на Сидорова вроде без злобы, а так - с превосходством и брезгливостью.

— Сказывай, где смерть Кощееву прячешь! — сурово потребовал он.

— Ка-к-кую смерть? —  полязгал зубами Сидоров.

— Не отпирайся. Смерть Кощея на конце иглы, игла в яйце, а яйцо тебе вчера Яга продала. Враз призналась злодейка, когда я ее в печь на лопате заправил.

— Нет у меня иглы, у Купоросова она.

— Ты мне голову не морочь, знать не знаю я Купоросова! У тебя игла, и больше ей быть негде!

— Правду говорю, чем хочешь поклянусь! — Сидоров бухнулся на колени.

— Недосуг мне... — с затаенной угрозой сказал псих.

Сидоров понял: если сей момент он чего-нибудь не выдумает, быть ему изрубленным в кусочки.

— Не спеши, добрый молодец, — забормотал он ни жив ни мертв. — Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается. Не по-людски у нас как-то получается, не по обычаю. Расскажи, кто ты, откуда, а я пока баньку истоплю и на стол накрою. А там и о деле поговорим.

Добрый молодец, он же псих и бандит, приосанился.

— Зовут меня Иваном-царевичем. Ищу я невесту свою Марью — Красоту Ненаглядную. Унес ее Кощей Бессмертный за тридевять земель в полночное царство. Ты владеешь смертью Кощеевой — отдавай иглу!

— Э-э-э... Так просто я тебе иглу не отдам, — пошел ва-банк Сидоров.

— Попробуй не отдай, — сказал царевич и загремел, вытаскивая меч из ножен.

Стало совсем паршиво.

— Погоди, Иван! — возопил Сидоров. — Не губи меня! Так дела не делаются!

— Делаются, делаются... — мрачно произнес царевич, нависая на ним.

— Давай полюбовно, — хриплым голосом сказал Сидоров. — Ты у меня год в работниках послужишь, а я тебе взаимо... взаимообразно иглу в качестве платы. Без обмана!

— В работники?! Я — в работники?!.

— Не ты первый, не ты последний, — героически пролепетал Сидоров. — Иван — крестьянский сын служил, Иван купеческий...

— Так это ж чьи сыны были? А я — царский! Царевич я!

— Василий-царевич служил! — продолжил от страха находчивый Сидоров.

— Васька-то? — менее уверенно переспросил псих. — У его родителя царство в пол-лаптя будет, не более. Курам на смех.

— Какой-никакой, а тоже царевич. В общем, как хочешь; либо согласно обычаю в работники, либо смерти Кощеевой тебе не видать.

Душа Сидорова зажмурилась и бросилась в пятки.

— По обычаю оно, конечно... — вдруг, как и полагается в сказках, согласился царевич. — Ладно! Топи баньку, корми, пои меня, а там все обговорим. Да прикройся, негоже так.

Сидоров смутился: одежд на нем было — трусы да шлепанцы. Торопливо он натянул физкультурные штаны с пузырями на коленях и поспешил в ванную.

Вода шла только горячая. Под пристальным взглядом царевича Сидоров наполнил ванну.

— Хреновата банька, — заметил псих, раздеваясь и распространяя запах давно немытого тела. — Веник у тебя березовый али как?

— Уж какая есть, — виновато развел руками Сидоров. — А веники кончились. Но могу спинку рукавичкой поролоновой потереть.

По-доброму как-то вышло, почти по-семейному. Псих-царевич плескался, крутил краны, интересовался, где находится печь и кто подкладывает дрова. Короче, нес всякую дребедень, вполне извинительную, учитывая его душевное состояние. Человеком он оказался невредным, и Сидоров мылил мочалку уже без особого страха. «Ну, грубоват, воспитания должного, наверное, не получил, — размышлял он. — Ну, пунктик у него... Так у кого не бывает?..»

Отмывшись, Иван без церемоний уселся за стол. Угощение получилось небогатое: батон, минтай в томате и колбаса, зияющая дырками подобно швейцарскому сыру. Поколебавшись, Сидоров извлек из серванта бутылку армянского трехзвездочного, подарок тестя из старых запасов, и вазочку с конфетами « Тузик»

Коньяк Иван одобрил, закусил минтаем и загрустил. Пришлось Сидорову выслушать длинную историю про вероломство Кощея и не состоявшуюся женитьбу. Излагал псих складно: не знай Сидоров наверняка, что никакой он не царевич, то несомненно поверил бы. Но все равно — посочувствовал он Ивану. Переживал тот искренне, по-настоящему. Повеяло на Сидорова романтикой, захотелось ему тоже полюбить кого-нибудь, пусть до умопомрачения, пусть даже окончательно с катушек слететь, но зато воспарить, проникнуться этаким сладостным чувством. Жена тут, понятно, в расчет не шла.

— Завидую тебе, Ваня, — сказал Сидоров, когда бутылка показала дно. — Какое счастье любить! Хочешь, вместе твою Марью пойдем выручать?

— Ты лучше иглу отдай, — печально ответил Иван.

— Нельзя, — сочувственно вздохнул Сидоров. — Сам знаешь, без службы не полагается. Порядок такой... Кроме того, нет у меня иглы.

— Будет врать-то! — поморщился царевич. — Сказывай, какую службу служить, коли порядок такой.

И застал Сидорова врасплох. «Раскис, кисейная барышня... — обозвал себя Сидоров. — Что бы придумать такое? Даст Бог, выпровожу».

В ожидании задания Иван допил коньяк, заел «Тузиком». Сидоров окинул взглядом скудный стол.

— А знаешь, — сказал он, — добудь-ка мне первым делом скатерть-самобранку.

На большее фантазии не хватило.

— Скатерку? — встрепенулся царевич. — Это мы мигом. Не служба это, а службишка!

«Продешевил! — огорчился Сидоров, но одернул себя: — Вовсе рехнулся... С кем поведешься!..»

— Идти надо, Ваня, тебе, пока ночь на дворе.

— Чего мне света бояться?

— Слуги Кощеевы всюду рыщут. Не будь храбрым по-глупому, будь умным по-храброму, — замысловато выразился Сидоров.

— Твоя правда, — согласился псих-бандит-царевич. Он перепоясался, проверил с помощью выдранного из бороды волоска, не затупился ли меч. У двери обернулся. —  Жди меня через три дня и три ночи.

Выйдя из подъезда, он пересек улицу напротив гастронома, поглазел на неоновых трех поросят на витрине, обогнул гастроном и одним махом перескочил через забор на его задний двор.

Обнаженная толстушка-луна бесстыдно выставилась в предрассветном небе. Мошкарой вокруг нее вились звезды. С земли с ними перемигивалась, поблескивая из ящиков, стеклянная тара. Иван миновал груду картонных коробок и подошел к бочке из-под соленых огурцов. На дне бочки тонким ноябрьским ледком застыло небесное отражение. Стояла такая тишина, что слышалось, как в соседнем квартале зажигают спички. Иван присел на край бочки и соскользнул в нее. Хрустнул лед.

Бочка, как была, так и осталась пустой. Иван как сквозь дно провалился.