Поднялся ветер. Он с ревом пронесся по улицам, хлопая ставнями и опрокидывая непрочные изгороди. Вырвавшись из лабиринта домов, рухнул за дворцовую стену и принялся пластами срывать лежалый снег, поднимая его в воздух и утягивая водоворотом снежной пыли. Мертвенный холод полз по улицам, оставляя за собой толстый слой инея. Длинные белые вихри поднялись к темным тучам, как сотни указующих перстов; иссохшие ветви с треском отрывало от стволов и тащило по обнажившейся стылой земле.

Ненадолго утихнув, ураган набрался сил и снова понесся вперед. Он врезался в стены дворца, заставив величественное сооружение содрогнуться от крыши до самых глубоких подземелий. Деревянные резные рамы с жалобным треском сложились внутрь, осыпав пол осколками и впустив в залы обжигающий холод.

По полу заклубилась пыль пополам со снежной крупой. Ледяной поток забирался под одежду, оставлял иней на ресницах и срывал пар с приоткрытых губ.

Срок жизни мира велик настолько, что человеческий разум не в силах объять и осознать его протяженность. Целые народы, страны и континенты зарождаются и исчезают, когда приходит их черед, но для мира все это не имеет никакого значения. Его покрытая шрамами шкура переживет тысячи тысяч таких потрясений, прежде чем треснет и впустит вовнутрь огромное ничто, непознаваемую пустоту — и тогда настанет конец и ему. Всему приходит конец, но этот мир был юн, и жесток, и жаден, и яростен, и он не желал сдаваться без боя. Незримые трещины зарастали и раскрывались снова, глубинный стон пятнал разрывами облака, а небо становилось тонким и прозрачным, как ветхая ткань. За ней притаилось не зло, но безразличие.

Не было у пустоты злобы или желания уничтожить. Она лишь искала путь, как река прокладывает себе русло. Непрочные миры — как треснувшие сосуды: до поры кажутся целыми, но разлетаются на части от любого неловкого прикосновения. Пустота была водой, которая понемногу просачивалась в этот сосуд и готовилась разорвать его в клочья.

Ши Мин подхватил тяжелый клинок. Мерцающее лезвие жадно тянулось к Ду Цзыяну, к бледной коже горла. Оно исходило ликованием и горячим безрассудным желанием причинять боль; эту жизнь меч выпивал бы по капле, бесконечно долго растягивая чужие страдания.

Рукоять пульсировала болезненным жаром, но оставалась единственным источником тепла среди выстуженных стен. Это тепло ласкало ладони, заставляя кровь быстрее бежать по венам. Неосознанно Ши Мин крепче сжал руки, чувствуя в глубине металла ниточку пульса.

Меч опалил бы эти ладони огнем, да что-то внутри противилось, не давая посчитать державшего его врагом и причинить боль.

С усилием отведя лезвие от горла, Ши Мин нацелил острие точно в сердце. Если уж суждено ему убить, так пусть в смерти этой не будет страданий и боли.

«Я не дам тебе мучить его, — с ожесточением и долей отчаяния подумал Ши Мин. Эта уступка острым осколком бродила по венам. — Я вовсе не должен убивать его, но мне придется».

Ничего страшного, я убивал и раньше. Только вот друзей лишать жизни не приходилось.

Голос Кота не утихал ни на секунду. Он звучал успокоительно, тепло и ласково, но все чаще устало спотыкался и подрагивал. Юноше еще не доводилось испытывать на людях свои способности, и силы его подходили к концу.

Глубоко вздохнув, Ши Мин зажмурился и мгновение постоял так, удерживая меч в вытянутых руках. Когда он открыл глаза, в их глубине не осталось никаких чувств, кроме горечи, да и та опустилась на самое дно.

— Ты готов? — ровно спросил он.

Ду Цзыян улыбнулся тускло и устало, прикрыл веки и опустил голову, но тут же снова поднял лицо и посмотрел на Ши Мина.

— Позволь мне встать, — попросил он и неловко поднялся, опираясь о стену. — Не хочу умирать на коленях.

Какой он мне друг? Он использовал меня, как использовал всех вокруг, даже Юкая. Эта смерть не будет незаслуженной, нет: он заслужил все те страдания, которые получил.

На бывшем императоре были простые, но плотные темные одежды. Такая ткань впитает всю кровь и не покажет алых следов. Если не видеть, то не так больно; если не видеть, то ничего будто и не было…

Густая пелена застилала глаза, рукоять меча нагревалась и ласкала ладони горячечным бредовым теплом. С глухим вздохом Ши Мин качнулся вперед. Кончик лезвия пробил ткань на груди и коснулся кожи, выдавив первую крошечную капельку крови.

Ду Цзыян запрокинул голову и замер, не смея даже вдохнуть.

Руки Ши Мина дрожали все сильнее.

Друг. Враг. Зло. Жертва.

Друг.

Враг…

Мысли смешались, перебивали одна другую, и Ши Мину никак не удавалось найти в этом хаосе себя: голова словно наполнилась липкой грязью, гнусавыми голосами и темными желаниями, от которых никак не укрыться.

Мастер замер в двух шагах, не пытаясь вмешаться. Его глаза были пусты, будто мыслями он был далеко отсюда. Глядя на замершего Ши Мина, он едва заметно нахмурился и вдруг шагнул вперед, грубо вырвав меч из его рук.

Темное орудие загудело негодующе и с треском пустило по рукояти молнию, обжигая узкую ладонь, но Ло Чжоу только оскалился, настойчиво отталкивая бывшего маршала в сторону.

— Что ты делаешь? — Вырванный из собственных мыслей, Ши Мин потряс головой и с недоумением посмотрел на свои руки, еще хранящие жаркое и успокаивающее тепло.

— Я смогу с этим жить. Ты не сможешь, — глухо объяснил Мастер и направил меч на Ду Цзыяна. — Не мешай мне. Это ведь моя работа — убивать безоружных.

Бледные пальцы наливались багровой краснотой в месте соприкосновения с рукоятью. Мастера меч не жаловал и щадить не собирался, и только навеянный сонный дурман удерживал его от кровавой расправы.

— Хватит тянуть, — резко заговорил Ду Цзыян, и клинок звоном отозвался на его слова: «Хватит тянуть, убей, хватит…»

Прекрасное лицо Мастера превратилось в маску. Уголок рта пополз вниз.

Отведя локоть далеко назад, он прицелился и прошептал что-то едва слышное, короткое и сухое, похожее на проклятие.

«Трус, — с отчаянием подумал Ши Мин и зажмурился на мгновение. — Какой же я трус… Ему ведь будет не легче, ему никогда не легче».

Он отчаянно не желал видеть этого и вместе с тем понимал, что вся вина снова достанется ему. Будь на его месте кто-нибудь другой — смелее, умнее, честнее — и все могло повернуться иначе, и наверняка можно было бы обойтись без этой последней жертвы.

Не спас ее, молча наблюдая, как свет гаснет в ее глазах, и теперь снова взгляда не отводи. Смотри.

Негромкий голос Кота упал до хриплого шепота и совсем стих.

Острие меча блеснуло, приковывая взгляд.

Глухой и болезненный возглас заставил Ши Мина обернуться; мимо пронеслось что-то крошечное и стремительное, серебряным росчерком разрезав воздух.

Меч разочарованно взвыл и с грохотом рухнул на пол. Его вой ощущался всем телом, как дрожь перед землетрясением. Ду Цзыян подался вперед и растерянно попытался перехватить острое лезвие, но вовремя отдернул руку.

Ло Чжоу скорчился и наклонился вперед, едва удерживаясь на ногах. На его спине под ребрами расплывалось темное пятно.

— Сначала тебе придется убить меня, Мастер, — прошептала Ду Цзылу. — Пока я жива, я не дам тебе навредить ему.

Она отступила на несколько шагов — легкая и беззвучная маленькая смерть; в ее руках танцевала обагренная кровью стальная шпилька. Наложница настороженно следила за Ши Мином, готовая ударить снова. С болезненной ясностью он видел немного округлившийся живот, упруго выделяющийся под складками плотного платья, видел отчаянием горящие зеленые глаза и в кровь искусанные губы. Вслепую шагнув назад, Ши Мин наклонился и подхватил старый кинжал, не сводя взгляда с напряженной девушки.

— Что ты наделала? — сипло пробормотал Ду Цзыян, с ужасом смотря на невесту. — Если я останусь жив, то погибнут все…

— А зачем мне мир, за который придется платить твоей жизнью? — нехотя отозвалась Ду Цзылу. — Зачем мне ребенок, если ты не сможешь увидеть его?

С узорчатой шпильки сорвалась крупная алая капля и упала на пол.

Кот ввалился в зал, обеими ладонями зажимая рану на животе. Еще одна длинная и тонкая рана пересекала ноги выше колена, сквозь прорехи виднелась окровавленная плоть. Увидев девушку, он зарычал ей в спину и дернулся вперед, но со стоном осел на пол, закусив губу. Его огромные глаза почернели от боли, зрачок лихорадочно пульсировал.

— Вот так и спасай девчонок, — едва слышно пробормотал Мастер и завалился вперед, прямо на руки Ду Цзыяну.

Серая пустошь тянулась в бесконечность, у нее не было ни краев, ни границ. Сколько не иди, а впереди будет столько же шагов, сколько осталось позади. Эта темница была огромна, невозможно огромна и в то же время ужасно мала — не тюрьма, а крошечная игла, на кончике которой застрял целый мир.

Свою жизнь за пределами меча Ши Янмей помнила смутно. Только лица и боль, резкие пустые слова да бесконечный страх. Страх стер все теплые воспоминания, заставил исчезнуть пейзажи и плеск морских волн, аромат цветов и вкус любимых блюд. Самой себе девушка казалась древним стариком, теряющим рассудок, зрение и слух разом. Она уже не помнила, что именно потеряла, но пустота внутри ширилась и заставляла страдать по чему-то неуловимому.

Это странное место было ее домом. Только здесь она была в своем праве и не боролась за каждый вздох. Все было сложнее и одновременно проще: она была свободна, но скована договором, одинока среди тысячи озлобленных духов, но вместе с тем чувствовала к ним странную причастность.

Ощутив прикосновение знакомых рук к рукояти меча, она удовлетворенно и немного грустно улыбнулась. После визита Ши Мина ей вдруг расхотелось терять человеческий образ, и строгий серебристый силуэт скользил в бесконечной дымной серости.

Вместо фиолетовых молний на горизонте расползался настоящий пожар. Он захватил и землю и небо, острыми языками цепляясь за плотные тучи и распространяясь все дальше. Яркие искры сыпались вниз и обжигали душу, как огонь обжигает плоть, и Ши Янмей не пряталась от этого пламени — жгучие поцелуи помогали вспомнить ей важное, но давно потерянное.

Месть порождала месть, и это черное колесо катилось и катилось по дороге из человеческих судеб, мимоходом переламывая хребты. Боль вынуждала причинять боль.

Счастье берегли и скрывали. Несчастьем делились и множили.

Девушка упорно шла вперед, серебристый туман волнами расходился и снова соединялся в подобие хрупкого тела. Спустя какое-то время она ощутила чужое присутствие.

— Устала, — негромко пожаловалась женщина и разочарованно вздохнула, по-детски раздув щеки. — Упрямая псина. Чует его, что ли? Уже почти сломался, а теперь снова с ума сходит, не подойти.

Ши Янмей коротко взглянула на свою спутницу. Поджарая, низкорослая фигура Безымянной терялась в когда-то ярких, но потускневших от времени складчатых шароварах и узком платье с разрезами по бокам. Широкий пояс туго охватывал гибкую талию, на бедра спускалась драгоценная золотая нить с нежными колокольчиками едва ли в ноготь величиной; такие же колокольчики ярко звенели в смоляной косе. Выцветший красный наряд в неверном свете казался грязно-коричневым.

— А говорила, что за неделю управишься, — с невольной усмешкой заметила Ши Янмей.

Безымянная только плечами передернула:

— Чем сложнее, тем интереснее.

Призраки не ощущают усталости от движения, но в них живет куда более страшная усталость — от невозможности покинуть мир и войти в круг перерождений, очистившись и получив новую судьбу. Эта тяжесть жерновами лежала на их плечах.

Остановившись, Ши Янмей осмотрелась и опустилась на землю, подобрав под себя ноги. Серая пелена под ней заколыхалась.

— Нам ведь все равно некуда идти, — отозвалась она на удивленный взгляд Безымянной. — И спешить некуда. Поговори со мной.

— О чем нам с тобой говорить? — фыркнула та, но покорно села рядом. — Ты так и не выбрала сторону.

— Я выбрала свою сторону. Просто на ней больше никого нет.

Повисла тишина, но в ней не было никакого напряжения. Обе женщины давно оказались заперты наедине и сроднились против собственной воли, пусть и не признались бы в этом никому, даже самим себе.

— К чему ты стремишься?

Безымянная молча смотрела перед собой. Казалось, она не услышала вопроса. Ши Янмей подалась вперед, пытаясь заглянуть ей в лицо:

— Откуда ты пришла? Ты и вправду настолько хочешь вырваться, оставив за собой только пепел? Неужели наш мир настолько противен тебе?

Безымянная покосилась на спутницу с выражением брезгливого изумления.

— Что ты несешь? — выплюнула она и прищурилась. — Кого я должна там пожалеть? Я забочусь о себе и о своем народе, о тех, кто мне поклоняется. Весь остальной мир может катиться к демонам, а мы пойдем дальше.

— Куда? — горько спросила Ши Янмей и покачала головой. — Весь твой народ давно здесь. Они все мертвы, и ты для них враг, предатель. Ты была в мече, принимая их клятву; ты выпила их жизни и заточила здесь, вынуждая терпеть муки. Думаешь, они всё еще преданы тебе? Они ненавидят тебя.

— Ненавидят? — фыркнула Безымянная. — Не тебе говорить об этом, маленькая жалкая калека. Я показала им путь, научила быть свободными, а ты даже убийцу своего не смогла толком возненавидеть. Только я кажусь тебе чудовищем, а ведь просто пытаюсь выжить любой ценой. Я делаю то, на что тебе никогда не хватало мужества, — борюсь.

— Может, ты и прожила сотни жизней, но о жизни ничего так и не узнала. — Ши Янмей посмотрела на женщину с внезапной жалостью. Мятежная и неспокойная душа казалась ей то абсолютным, непреложным злом, то вдруг обращалась обиженным ребенком. — Только о смерти. Какой бы я ни была, ты все равно не пощадишь меня.

Безымянная пожала плечами:

— В первой своей жизни я была такой же никчемной, как и ты. Маленькая и нежная, как клочок хлопка, вечная жертва. Ты ведь сама себя не пощадила, никто не толкал тебя на этот путь. Ты все решила сама, так к чему теперь обвинять меня? Духам орудий никогда не давали права вступить в круг перерождений. Для тебя все закончилось в тот день, когда ты согласием ответила на предложение стать сердцем меча. Все те, кто отдал мне свое тело, тоже были нежными и жалкими. Смерть сделала меня сильнее. Смерть всех делает сильнее, но не каждому выпадает шанс заново ступить на свой путь.

— Ты не стала сильнее, просто в тебе больше нечему ломаться. Тела, которые ты занимала… Куда девались души тех девочек?

— Как красиво. — Безымянная с насмешкой закатила глаза. — Красиво и бессмысленно. У меня хватило сил начать все заново, и девочки с самого рождения знали о своей судьбе. Знали, и кланялись мне в ноги, и почитали эту судьбу. Я никогда не преследовала тех, кто бежал в поисках другой жизни. Тех, у кого хватало зубов и наглости дать мне отпор, я не трогала. Вот рыжая — двуличная кошка! Никто не служил мне так, как она служила, — и она же сдала меня и сбежала, как только представился шанс. Ее не надо лишать души, понимаешь? Она цепляется за жизнь, она достойна. Будет бороться и кидаться до самого конца, никогда не опустит руки. Зачем жизнь тем, кто ее не ценит?

В ее яростных и насмешливых глазах была уверенность в собственной правоте, а порывистые движения преисполнились кипучей силой. Ши Янмей вдруг ощутила, насколько устала. Опустив голову, она вслушивалась в неумолчный шепот и плач заточенных в мече душ.

Кто из погибших был достоин смерти? Им ли решать?

Мне тоже казалось, что месть — достойный путь. Казалось, что моя жизнь и смерть будут замечены, если дальше я пойду дорогой крови; но во мне слишком мало гнева и много обиды. На самом деле я никогда не хотела мести, я желала своего пути и памяти о себе. Как и тот, кому я принесла клятву. Нам обоим не нужна была чужая боль, мы просто хотели заглушить свою.

Наполненное отчаянием сердце слепо.

— Ты погубишь всех, кто еще остался в живых; и не будет никакой разницы, насколько крепко держатся они за жизнь и как яростно могут за нее бороться.

От спокойного тона Безымянная вздрогнула и вскочила на ноги.

— Чего ты от меня хочешь? Жалости? Стыда? Думаешь, от твоих речей я смирюсь и решу сдохнуть? Уйду и сдамся?

Ши Янмей беспомощно вздохнула и посмотрела на собственные руки. Серебряное мерцание было похоже на звездное небо, но сквозь него была видна только вездесущая, бесконечная мертвая серость.

— Знаешь, в мире и без того слишком много боли и ненависти. Я тоже должна злиться, но больше не могу. Может, пора перестать мстить всему свету?

— От тебя никто и не ждал мести. — Безымянная надменно вскинула подбородок, сверху вниз глядя на девушку. — От тебя никто ничего не ждет. Просто не путайся у меня под ногами. Со мной тебе не справиться, и мы обе это знаем.

Договорив, женщина развернулась и танцующей походкой двинулась к центру огненного вихря. Вся ее фигура выражала предвкушение очередной битвы, в которой она непременно выйдет победителем.

Безымянная превратила свою жизнь в череду сражений и изменилась сама, но когда-то и в ней было тепло. Была жизнь и смысл беречь эту жизнь, настоящий смысл, а не выдуманный уставшим от бессмертия разумом.

— Тебе ведь необязательно было пробираться в меч. — Ши Янмей поднялась с земли и заговорила, зная, что Безымянная на любом расстоянии услышит ее. — Ты могла просто побыть в клинке и переселиться в чье-нибудь тело. В городе было достаточно лишенных разума. Но тебе вдруг показалось мало одного мира. Чем дольше ты остаешься на земле, тем больше в тебе злобы и жадности.

Безымянная обернулась через плечо и помахала ладонью.

— Ты все равно не сможешь остановить меня, — насмешливо напомнила она.

Ши Янмей молча посмотрела на удаляющуюся фигуру и задумчиво наклонила голову к плечу. С новыми силами Безымянная бросится сейчас на истерзанную душу Юкая, которая держится неведомо какими надеждами и чьими молитвами; бросится и все-таки добьется своего. Ему осталось немного: Ши Янмей чувствовала, что сил в нем уже совсем нет.

И тогда не будет никаких преград. Больше никто не встанет у Безымянной на пути. Она вырвется из мира, как бабочка выбирается из кокона, сбросит его и не оглянется на реки крови позади. Куда она пойдет дальше, не все ли равно? Юкая к тому времени не будет, не будет и меча, и самой Ши Янмей не станет…

Глупой Ши Янмей, так и не успевшей попробовать жизнь на вкус. Так и не успевшей полюбить.

— А я ведь могу справиться с тобой, — пробормотала она и усмехнулась, запрокинув голову. С тлеющих небес на ее лицо просыпалась целая горсть жгучих искр. — Я могу бороться.

Оглянувшись, она совсем другими глазами посмотрела на свою бесконечную тюрьму и раскинула руки. Странная легкость вдруг поселилась в ней, стремящаяся вырваться наружу. Словно готовая взлететь птица, она расправила плечи и хрипло рассмеялась.

— Эй! — крикнула она вслед Безымянной. — Чем сильнее сжимаешь пальцы, тем быстрее счастье ускользает от тебя, знаешь? Может, стоит отпустить?

Женщина оглянулась с гримасой усталого отвращения, но при виде ликующей Ши Янмей ужас перекосил призрачные черты. Она оцепенела на секунду, развернулась и стремительно метнулась назад, и колокольчики оглушительно зазвенели, отмечая каждое ее движение.

Время внутри течет иначе, и расстояния складываются так, как пожелает того сердце орудия, — Безымянная застряла на одном месте, как муха в капельке смолы.

Ши Янмей закрыла глаза и потянула за все ниточки, которые связывали ее с телом меча. Словно оголенные нервы, они отозвались на прикосновение обжигающей болью.

Клятва крепка. Только месть держит дух, и месть еще не исполнена.

Так больно, как будто я снова живая.

Я не хочу больше никакой мести.

Мне одиноко и страшно, мне стыдно и больно, но я остановлю это колесо.

Первая ниточка лопнула — и небо беззвучно разорвалось на части.

Остальные нити не пришлось разрывать: они расползлись сами, как прогнившая ткань. Серая пелена под ногами пошла волнами и вдруг взорвалась изнутри, выпуская тысячи яростных духов.

Безумный поток настиг Ши Янмей и накрыл с головой, как морская волна. Боли она не ощутила, только тусклая усталость наконец рассеялась, да короткая вспышка гордости за саму себя мелькнула и погасла вместе с чередой полустертых воспоминаний.

Безымянная с яростным криком бросилась прочь, но лишившийся души меч рассыпался на части. Волна душ подхватила и ее, и десятки скрюченных пальцев принялись раздирать свою тюремщицу, вымещая на ней всю свою посмертную боль и отчаяние. Фиолетовое пламя в клочья рвало багровые тучи, и рев этого пламени заглушил предсмертные крики Безымянной.