Без четверти семь я осторожно спустилась вниз по лестнице. Мадам Моро уже стояла за прилавком, раскладывая по плетеным корзинкам багеты, буханки и булочки всех форм и размеров. Запах стоял совершенно дурманящий. Теплый хлеб наполнял воздух сладковатым, сбивающим с ног ароматом; казалось, будто комната приняла меня в теплые сдобные объятия. У меня потекли слюнки. Поправив платье, я поприветствовала мадам Моро.

— Tiens[24], — вот и все, что она сказала, протянув мне темно-синий клетчатый фартук.

— Merci, — дружелюбно отозвалась я, игнорируя ее сухую манеру вести диалог.

— Мадам Моро, я хотела узнать, когда я смогу посмотреть кухню… ну знаете, печи, то самое место, где творится волшебство? — Я зачем-то развела руки и, растопырив пальцы, потрясла ими, как делают артисты в мюзиклах.

Взгляд, которым меня смерили, можно было охарактеризовать так: презрение, смешанное с изрядной долей раздражения.

— От вас не потгебуется спускаться вниз, никогда.

Ее внезапный ответ потряс меня до глубины души. Я знала, что мадам Моро немного говорит по-английски — это упоминалось в описании вакансии (в той части, где объяснялось, что Компьень весьма популярен у туристов). Но то, что она впервые произнесла на моем родном языке именно эту фразу, могло значить лишь одно: она хотела, чтобы я железно поняла ее. Спускаться вниз запрещено.

— Конечно, без проблем. Я просто подумала, было бы неплохо…

— Non! — отрезала она, впившись в меня темными глазами. От этого взгляда кровь стыла в жилах.

— Non, хорошо, я поняла, — насупилась я.

— Écoutez, Édith[25], — заговорила она, сменив гнев на примирительный тон, — ze Boulanger[26], он très[27] разборчив в том, кто входит в его кухню, hein?[28] Газве не лучше, чтоб вы упгавлялись с магазином, non? — и она покачала головой, как бы соглашаясь сама с собой.

К сожалению, французы не используют глухой межзубный звук «т», так что на протяжении всей ее речи я пыталась осознать тот факт, что вот это «Эди-и-и-и» было не чем иным, как моим именем.

— Édith, vous comprenez?[29]

— Извините? Ох, да, я поняла. Ворчливый пекарь, не беспокоить, — медленно проговорила я, параллельно записывая услышанное.

— Что есть это? — мадам Моро с удивлением посмотрела на блокнот у меня в руках.

— О, это для заметок. Понимаете, я люблю все записывать, чтобы, если что-то вдруг забудется, я могла посмотреть… эм, ну в блокнот.

Ее озадаченный вид сбивал с толку. Нет, серьезно, что надо этой старой ворчунье? Я ведь демонстрирую профессиональный подход!

— А еще я могу записывать сюда заказы, верно?

Услышав это, она усмехнулась, но как-то не неприятно, а немного озорно. От этого я начала нервничать еще больше.

— Ma pauvre[30], у вас не будет вгемени записывать. — Она хихикнула и продолжила раскладывать хлеб по корзинкам.

Трудно было вообразить, что маленькая пекарня в провинциальном городке будет ломиться от посетителей, но я решила оставить свои мысли при себе. В этот момент в дверях появился Ману, и выглядел он куда бодрее и опрятнее, чем накануне вечером. После серии взаимных bonjours он принялся грузить коробки с хлебом на маленький скутер, стоящий на улице. Растущая башня коробок, казалось, игнорировала всякие законы гравитации. Поймав мой любопытствующий взгляд, мадам Моро пояснила, что Ману отвечает за доставку свежей выпечки в местные отели и рестораны. Несмотря на старомодный интерьер, этот бизнес, похоже, был неплохо организован и процветал в достаточной мере, чтобы платить как минимум четырем сотрудникам.

Мадам Моро дала мне первое задание — заполнить витрину возле прилавка разнообразными, но крайне аппетитными мучными изделиями. Начала я с классических pains au chocolat[31] и круассанов, разместив их в больших корзинах, украшавших витрину. Два больших круглых открытых пирога, ярко-желтых, как солнце, положила на нижнюю полку, а рядом — tarte Tatin[32]. Средняя полка предназначалась для несладкой выпечки (croque-madame и croque-monsieur[33]), а также для пиццы, нарезанной квадратами. Ну а верхняя полка — для соблазнительных лакомств: эклеры со свежими сливками, фруктовые тарталетки, глазированные абрикосовым сиропом, ну и, конечно, маленькие печенья madeleines, похожие по форме на морские гребешки. Все это роскошество так и притягивало взгляд, и я вспомнила старую поговорку о том, что есть нужно глазами.

Ровно в семь утра мадам Моро перевернула табличку на двери на Ouvert[34]. К моему удивлению, у дверей уже стояло несколько человек, и она поприветствовала их с таким непринужденным обаянием, которого я в ней и не подозревала. Я приготовилась встретить своего первого французского покупателя, почти уверенная, что знаний основ мне хватит. Как же я ошибалась! Первый джентльмен, подошедший к стойке, проговорил заказ так быстро, что я разобрала только «Bonjour».

— Um, pardonnez-moi?[35] — вот и все, что я смогла выдавить в ответ, и прозвучало это крайне жалко даже для моих собственных ушей.

— Je prends deux croissants et une baguette, s’il vous plait[36], — повторил он, но напрасно: я оказалась совершенно не готова к скорости, с которой французы говорили на родном языке, к местному акценту, к разговорным словечкам. Именно тогда я впервые — и к сожалению, в присутствии толпы зрителей, — ощутила, что моя авантюра была ошибкой. Огромной. Хотелось выбежать из пекарни, уехать прочь и никогда не оглядываться.

Мадам Моро вмешалась и представила меня постоянным покупателям как «Эдит из Англии». В любой другой ситуации эта неточность стала бы поводом для патриотичной отповеди, но сейчас я тонула — а она бросила мне спасательный круг.

Мужчина, одетый в пальто и шляпу и потому похожий на персонажа детективного фильма, протянул мне ладонь и слегка приподнял шляпу.

— Очень приятно познакомиться с вами, Эдит, — в отличие от мадам Моро, он произнес мое имя правильно. Глаза у него были добрые и умные, и я ответила на приветствие благодарной улыбкой.

— Мсье Легран est un avocat[37], — пояснила мадам Моро.

— Avocat, avocat… — эхом откликнулась я, надеясь, что от повторения слова мне откроется смысл.

— Юрист, — услужливо подсказал он.

— О, ну конечно, я знала это, — откликнулась я с таким видом, будто участвую в интеллектуальном шоу.

Он сделал жест рукой на прощание (и это тоже выглядело очень элегантно) и отодвинулся влево, пропуская следующего покупателя — очередь уже вытянулась до самой двери. Вместо того, чтобы помогать продавать, я, казалось, только замедляла дело. В конце концов, мы с покупателями совместно пришли к выводу, что, пока мой французский не на уровне, лучшая тактика — просто показывать пальцем на то, что хочется купить. По большей части стало выходить довольно неплохо.

Все утро покупатели шли и шли в La Boulangerie et Pâtisserie de Compiègne. Кофе-машину мне пока не доверяли, но я быстро освоилась с кассовым аппаратом, который, к счастью, походил на простенький калькулятор. Наступило время обеда: мне сообщили, что с полудня до двух часов дня пекарня всегда закрыта. Немного старомодно, на мой взгляд, — но Ману подтвердил, что мадам Моро неукоснительно придерживается этой традиции. Сначала меня встревожила мысль, что два часа придется провести в одиночестве, в тесной квартирке на чердаке, но, поразмыслив, я пришла к выводу, что это даже идеально — будет время перекусить и малость вздремнуть. Многие блюда теперь казались мне безвкусными, и дома, в Ирландии, мой обед или ужин нередко сводился к пачке хлопьев. Правда, здесь у меня и хлопьев не было: в шкафчиках моей маленькой кухоньки царила пустота. Схватив пальто, я отправилась на поиски supermarché[38].

На улице стояла весна — один из тех ярких дней, когда можно ослепнуть, просто случайно задрав голову к небу. До этой минуты в городе я видела только то, что можно углядеть во время быстрой ночной прогулки от вокзала до пекарни: мощеные улицы, захлопнутые ставни и ничего более. Однако я и представить не могла, как потеплеет все внутри от вида города, залитого ярким дневным светом. Я словно перенеслась на съемочную площадку фильма со стереотипными французскими пейзажами и персонажами. Местные жители не носили береты, матроски и связки чеснока на шее, но от них так и веяло утонченностью, спокойным осознанием собственной важности. Женщины были одеты неброско, в наряды совсем не от-кутюр, и все-таки чувство стиля разительно отличало их от других европеек. А вот количество курящих, особенно среди подростков, вызывало беспокойство. Мне хотелось крикнуть девочкам с сигаретами: «Подумайте о своих зубах!» Но я смутно припомнила, каково это — быть такой юной, что ты кажешься себе совершенно неуязвимой — и оставила комментарии при себе.

Стремясь выглядеть не отстающей от моды (и не замерзнуть на холодном ветру), я подняла воротник кремового пальто и отправилась в путь. Улица, где располагалась наша пекарня, могла похвастаться и другими заведениями в истинно французском стиле. Традиционная crêperie[39] с таким же, как в пекарне, деревянным фасадом стояла на пересечении трех улиц, за ней примостилась tabac[40] (а честнее сказать, газетный киоск), а следом — salon de thé, то есть чайная. Глядя на все это великолепие, было легко вообразить, что французы только и делают, что утоляют аппетит то тут, то там. Однако, похоже, в обеденные часы закрывалась не только наша пекарня, но и все прочие заведения. Удивительно, насколько здесь другая культура! В Ирландии такое было немыслимо.

Я бродила по улицам, останавливаясь, чтобы полюбоваться картинкой как с открытки: несколько стариков играли в буль (или в петанк?) в прекрасном парке под названием Parc de Songeons[41]. Во всем чувствовалась какая-то томность: деревья покачивались на ветру, мужчины добродушно спорили о том, чей шар больше (или, может, ближе?..). Свернув за рекой направо, я попала в более современную часть города: пивные и ресторанчики ломились от посетителей, и те выплескивались наружу, сидели на верандах и просто за столиками под открытым небом, впитывая атмосферу. Меня будто швырнуло из прошлого в настоящее, перед глазами возникли офисы, банки, машины, и почему-то это ошеломило меня. Элегантные фасады из светлого камня с белыми ставнями щеголяли чувством собственной важности и казались кричаще совершенными. Я зашла в супермаркет Monoprix и совершенно потеряла голову от разнообразия фруктов и сыров — но увы, ими все и ограничивалось. Из приличного чая здесь был только «Английский завтрак», а найти молоко оказалось задачей со звездочкой, и в итоге я ушла без него.

Я вернулась на Рю-де-Пари, и мое внимание привлекла маленькая дверь в восточной части пекарни — судя по всему, она вела прямиком в подвальные помещения, где стояли печи. С торцевой стороны улица шла под уклон, поэтому, хотя основной вход был на уровне первого этажа и еще два этажа громоздилось сверху, если смотреть сбоку, обнаруживалось, что здание куда выше. Выкрашенная в темно-синий цвет дверь с декоративной латунной ручкой казалась старинной. Похоже, этим входом не пользовались, и я невольно начала задаваться вопросом, как же, черт возьми, продукты попадают вниз, а выпечка — наверх? Уж конечно, их не носят туда-сюда через помещение для посетителей!

Я украдкой оглядела переулок, прежде чем потянуться к ручке. Уверенная, что все заперто, я с удивлением почувствовала, что дверь легко поддается, и снова огляделась, не в силах избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Стоило чуть приоткрыть дверь, как вдруг она захлопнулась, будто сильный порыв ветра толкнул ее изнутри. После этого замок словно заклинило, и как я ни дергала ручку, дверь оставалась закрытой.