— Призраков не существует! — твердо сказала я сама себе, в очередной раз проснувшись от наполнивших все здание странных звуков.

Я была готова винить во всем ветер, который, наверное, забивается в дымоход и жалобно завывает там, но внутреннее чутье твердило, что дело вовсе не в этом, что ветер — лишь предвестник чего-то большего. Я включила свет и села в кровати. Я разрывалась между страхом и любопытством и в конце концов решила, что должна встретиться с этой странностью лицом к лицу. Как там сказала мадам Моро? Это старое здание, оно хранит в себе голоса прежних жильцов, а раз это не более чем эхо, то и бояться нечего. Когда-то они были людьми. Обычными людьми вроде моей мамы…

Эта мысль пронзила мой разум, как раскаленный гвоздь. Думать о ее смерти было невыносимо тяжело.

Достав блокнот, я принялась записывать все, что приходит в голову. В детстве я вела дневник: это было безопасное место для мыслей, которыми я не хотела обременять или волновать родителей. Итак, я спросила себя: почему это «наваждение» преследует меня — и стоило начать, как слова потекли рекой.

Возможно, этот кошмар — не более, чем неуместное выражение горя. Возможно, мне кажется, что меня преследует призрак, потому что на самом деле я так толком и не оплакала маму. Я билась в паутине противоречивых эмоций: вина, обида, печаль, жалость к себе… Только начнешь разбираться с одним, как на тебя навалится другое. Я была вымотана, умственно и эмоционально. Наверняка из-за стресса мне кажется, что я вижу несуществующие вещи. Пришло время открыть шкаф с монстрами, доказать себе, что бояться нечего… Я встала с кровати, накинула халат и спустилась по лестнице на первый этаж.

Большая ошибка! На самом деле я была в ужасе. Мимолетно обретенная храбрость столь же стремительно покинула меня. Серьезно, кто вообще гоняется за призраками, желая одолеть их? Только какие-нибудь идиоты в ужастиках, и зрители прекрасно понимают, что ждет этих идиотов в финале. Однако было поздно поворачивать обратно, оставалось невозмутимо шагать и надеяться, что моя последняя теория окажется правдой. Опустившись на корточки в моем обычном наблюдательном пункте под раковиной (миллионы световых лет в этот момент отделяли меня от моей парижской мечты…), я приподняла решетку и оглядела подвал в поисках жизни… ну, или смерти, зависит от обстоятельств. Мадам Моро и Ману, как и в прошлый раз, были заняты работой, хотя я едва слышала их голоса за бешеным стуком собственного сердца. Я начала сомневаться по поводу призрачного наваждения, поскольку, по всем признакам, они были в подвале совершенно одни.

И тут, как и в прошлый раз, что-то замерцало рядом с Ману, и меня охватила паника. Казалось, я вот-вот опять потеряю сознание. Пришлось сосредоточиться на дыхании, постараться замедлить его — и я мысленно обратилась к маме, призывая ее дать мне хоть толику ее смелости и понимания. Я пыталась сфокусироваться на том, о чем думала наверху: кем бы ни был этот человек, когда-то он жил. Он был совершенно нормален, он надеялся и боялся, как и я. Прижав руку к груди, я ощутила, что пульс понемногу успокаивается. Придя в себя, я легла на пол (учитывая, что речь идет про пол в туалете — прощай, гигиена!), чтобы получше рассмотреть призрака. Мужчина — а он определенно был одет в мужскую одежду — похоже действительно был там. Но чем больше я заставляла себя вглядываться, тем более плотным, непрозрачным он казался. Кожа слегка мерцала, но в остальном он вел себя совершенно нормально, двигался как обычный человек. С изумлением я осознала, что он, по-видимому, месит тесто на хлеб. Нет, он ничего не держал, ни к чему не прикасался, но руки двигались точно как у пекаря. Посмотрев на Ману, я поняла, что он копирует жесты призрака с той разницей, что его руки касаются реального теста. Потом я услышала голос мадам Моро, которая стояла где-то в тени:

— Вот так, теперь ты будешь печь хлеб, как истинный Моро! — Ее голос дрогнул. От гордости ли, от печали, или от всего сразу — трудно сказать.

Сбегав за моим верным блокнотом, я следила за ними еще минут пятнадцать и делала заметки, чтобы потом не мучиться сомнениями, не сошла ли я с ума. Следующий шаг пришлось тщательно обдумать. Ясно как божий день: в тот раз Ману точно понял, что я подглядывала за ними, но все-таки он ничего не сказал мадам Моро. Я чувствовала, что он хотел, чтобы я узнала правду — но почему? Нельзя все вываливать им напрямую, пока я не разберусь в ситуации.

Придется свыкнуться с мыслью, что в пекарне живет привидение, потому что сбегать я все еще не хотела.

***

Весь день я дожидалась Ману. Вечером, когда уличные фонари начали загораться один за другим, он приехал на своем скутере и, как обычно, начал складывать остатки хлеба в коробки, чтобы отвезти их в приют для бездомных.

— Может, я поеду с тобой? — спросила я. К этому моменту я уже привыкла, что ничто из того, что я говорю, не вызывает у них с мадам Моро энтузиазма. Но если я чему и научилась в этой стране, так это прокладывать себе путь, не дожидаясь ничьих приглашений.

Ману фыркнул и покосился на скутер. Он был прав: не на руль же мне взгромоздиться.

— Почему бы нам не прогуляться… эм… marcher? Я уверена, это pas loin[116], — предположила я и уточнила: — Это недалеко, ведь правда, мадам Моро? Я могу помочь нести коробки.

Вместо обычного пожатия плечами она посмотрела на меня, как мне показалось, с легкой улыбкой. Может, я все-таки понемногу пробиваюсь сквозь ее броню? Как бы там ни было, вскоре мы с Ману уже тащились по мощеной улице.

— Так значит, ты хочешь стать пекарем? — я решила предварить допрос подобием светской беседы.

— Oui.

— Учишься у того пекаря, которого я видела прошлой ночью в подвале?

Вопрос повис в воздухе.

— Ты видела… его? — нерешительно уточнил Ману.

— Я видела что-то, и это определенно был не сон, — я решила быть откровенной в ответ на его прямоту. — Ce n’était pas un rêve[117].

— S’il vous plait…[118] не говори о пгошлой ночи мадам Моро, — выпалил Ману, демонстрируя неплохое владение английским языком.

До этого момента я все-таки сомневалась, все ли со мной в порядке. Всякий раз, вспоминая призрака, стоящего (парящего?..) в подвале, я чувствовала, что голова идет кругом. Я потратила целый день на мысленные попытки объяснить происходящее. Нехватка сна, игра теней, нервный срыв — любая альтернатива была предпочтительнее того, что, как я чувствовала, окажется правдой.

— Я не уверена, что я видела, — честно сказала я, — но, полагаю, заслуживаю объяснения.

Мы оба на время замолчали. Ману пошел впереди и повернул направо, обогнув большую церковь с той стороны, где мне не случалось ходить раньше. Там обнаружился вход в большое помещение вроде зала, дружелюбно смотрящее на улицу теплым светом из множества окон. Хвост длинной очереди выныривал на улицу. Ману поздоровался с несколькими людьми и весьма галантно пропустил меня вперед. Сосредоточенная на разговоре, я не особо думала о том, куда мы идем, но увиденное поразило меня не меньше ночных открытий.

Это была своего рода столовая со множеством столов, накрытых к ужину. В глубине зала, за стойкой, волонтеры раздавали пришедшим миски с дымящимся супом и какое-то блюдо, похожее на запеканку. Один священник заметил Ману и вышел из-за стойки, чтобы поприветствовать нас.

— Bonjour, Emmanuel, — видимо, таково было полное имя Ману. — T’as amené une petite amie?[119]

— Père Bernard, je vous présente Mademoiselle Lane, — с уважением в голосе ответил Ману. — Elle est irlandaise[120].

Последняя фраза, по всей видимости, была призвана извинить любую грубую оплошность, которую я могу совершить. Я действительно не знала, как в данном случае работают правила французского этикета. Целуют ли французы священников, здороваясь с ними? К счастью, когда я поставила коробки, святой отец первым протянул мне руку, и я с радостью ее пожала. Не слишком помогло и то, что все французские слова, как обычно, вылетели у меня из головы — но священник и здесь пришел мне на выручку.

— Ça vous plaît, la vie ici en France?[121]

Нравится ли мне жить здесь? Ну, это мы еще посмотрим.

— О, oui, je suis très contente ici[122], — я не то чтобы солгала. Франция понемногу пускала свои корни во мне, так что, возможно, в каком-то смысле я была уже на пути к счастью.

— Святой отец ‘оворит, что это наша responsibilité[123] — защищать тех, кто потерян, — пояснил Ману, переводя для меня слова отца Бернара.

Итак, эти люди «потеряны». Многие из них наверняка эмигранты: казалось, из пожитков у них только одежда на плечах.

Мы с Ману отправились обратно в пекарню, и теперь уже меня терзали совсем другие вопросы.

— Те люди, там, в приюте, — начала я, — они ведь не французы, верно?

Он оценивающе взглянул на меня, потом снизошел до ответа.

— Они родом из разных мест. Беженцы.

— И вы, ты и мадам Моро, вы помогаете им? — Он кивнул. — Вы с ней родня?

Я понимала, что задаю чересчур личные вопросы, но ведь это они первые втянули меня в свои дела — а значит, я имею право знать.

— C’est ma grandmère, — ответил Ману.

— Она твоя бабушка?! — повторила я. Это было необязательно, но мне потребовалась эта пауза, чтобы осознать его слова. Почему они скрывали этот факт? Должно быть, что-то ужасное произошло с родителями Ману, с сыном или дочерью мадам Моро, и поэтому забота о нем легла на ее плечи.

— Grandmère ‘оворит, что мы рома, и это наша обязанность — помогать тем, кто брошен.

Я немного знала о рома, то есть о цыганах. В Ирландии бытовало мнение, что это кочевники, и кажется, их во многом притесняли, судили об их жизни, основываясь на стереотипах, стремились принизить смысл их культуры.

— Можешь все-таки рассказать мне, что это было такое прошлой ночью? Это происходит каждую ночь?

Ему явно было неловко обсуждать это, но, видимо, Ману больше опасался, что я заговорю о своих подозрениях с мадам Моро. Сам факт того, что я в курсе, его не пугал. Тем не менее, он держался настороженно.

— Все хорошо, Ману, — я вдруг ощутила прилив материнской жалости к нему. — Vous n’êtes pas obligé de tout me dire maintenant[124]. Мы можем обсудить это позже.

Он явно не был готов говорить, а я в свою очередь сомневалась, что готова принять то, что он скажет. Пока что хватит и знания, что я не сошла с ума и что тайна мадам Моро останется между нами. На том мы и расстались, однако любопытство продолжало терзать меня. Я размышляла: откуда, то есть из какого времени это загадочное явление происходит? Связано ли оно со всем городом или только с самой пекарней?