1

Когда я начал писать эту книгу, идея заключалась в том, чтобы изучить вопрос: ослабевает ли превосходство США в новых технологиях? Момент казался подходящим. Этот вопрос обсуждался по всему миру и получил глубокое рассмотрение в труде Алана Гринспена и Адриана Вулдриджа 2018 года «Капитализм в Америке», где они утверждали, что экономический динамизм, выделявший США среди других наций, теперь начинает угасать: «Взгляните на любой показатель, связанный с созидательным разрушением, – от географической мобильности (готовности к переездам) до числа созданных компаний или уровня допустимых сбоев, и вы поймете, что этого становится все меньше. Отношение Соединенных Штатов к созидательному разрушению все сложнее отличить от отношения к нему в любой другой развитой медленно растущей экономике – европейской или японской»[312].

Происходивший одновременно подъем Китая сделал этот спад еще более заметным. Он начинает походить на США, какими они были всего поколение тому назад, – единственную страну, затмевающую все остальные. Сегодня Китай производит больше солнечной энергии, имеет больше роботов на заводах и больше электромобилей на дорогах, чем весь остальной мир, вместе взятый. Не требуется много воображения, чтобы увидеть США как устоявшегося лидера, пытающегося удержать позиции, а Китай – как быстрорастущего разрушителя, у которого все показатели идут вверх.

Но, внимательнее изучив происходящее в других местах, я пришел к выводу, что предсказания американского упадка, по крайней мере в сфере новых технологий, сильно преувеличены. Доказательств того, что американский инновационный двигатель ускоряется, не меньше, чем свидетельств того, что он буксует. Совокупная капитализация десяти крупнейших американских технологических компаний превышает ВВП любой страны мира, кроме самих США. И это превосходство не пережиток ушедшей эпохи, а современная реальность. В 2018 году Apple стала первой американской технологической компанией, достигшей капитализации в триллион долларов. С тех пор к этому клубу присоединились еще семь компаний, некоторые многократно превысив эту отметку. У всего остального мира нет ни одной такой. Что тут добавить?

Разве что можно отметить: если четверть века назад в технологиях безраздельно правили США, то теперь они по-прежнему лидируют, но появилось еще около 20 стран, которые тоже играют роль. США растут, Китай растет быстрее, остальные тоже растут, но не так быстро, как США и Китай.

И, кроме Китая, остальной мир, похоже, не особенно конкурирует с США в сфере технологий. Многие позиционируют себя как продолжения Кремниевой долины, а не ее антагонисты. В Южной Корее и Швеции стартапы стремятся к двойному присутствию: одной ногой в США, другой – на домашнем рынке. Они хотят восприниматься в равной степени как американские и как местные компании.

Даже китайские руководители неофициально признавались мне: контакт с США по-прежнему очень важен для их бизнеса. Может, не как рынок для ведения дел – это слишком рискованно, и без него можно обойтись, – но как место, где можно ознакомиться с передовыми достижениями в технологиях и уловить ранние сигналы о том, куда движутся дела в передовых областях вроде ИИ, чтобы направить свои усилия в том же направлении.

Китай – единственный конкурент. Остальные пытаются, но недостаточно сильны, чтобы представлять угрозу. Самые успешные технологические компании за пределами Китая, чья бизнес-модель не ограничивается заработком на внутренних рынках, по-прежнему считают престижным в конечном счете попасть в США. В форме прямого поглощения, выхода на биржу или физического переезда. Присутствие в Америке все еще маркер успеха.

Hugging Face недолго оставалась во Франции, UiPath тоже рано переросла Румынию. Даже старые компании, такие как британская Arm, предпочли выйти на биржу в США, а не у себя дома. Так же поступили Spotify и Grab. Большинство европейских венчурных капиталистов, с которыми я говорил, активно подталкивали свои компании искать крупного американского покровителя. Некоторые советовали основателям сначала завоевать США, а потом возвращаться и расширяться в Европе, а не наоборот.

Китай, похоже, не обладает подобным влиянием за пределами собственных границ. Китайские компании хотят получить доступ к зарубежным рынкам, а иностранные компании – к китайскому рынку. Но у него нет таких же симбиотических отношений с другими крупными технологическими центрами, как у американского технологического сообщества с Тайванем и Индией.

Некоторые китайские компании активно дистанцируются от домашнего рынка. Shein, модный ритейлер стоимостью свыше 100 млрд долларов, ликвидировала компанию в Нанкине и перенесла штаб-квартиру в Сингапур. Temu переместила штаб-квартиру в Бостон, а ее материнская компания PDD Holdings – в Ирландию.

Американский динамизм еще может угаснуть, но это будет связано не с внутренними факторами технологической индустрии, а с расколотой политической системой и реакцией против слишком успешной технологической индустрии и неравенства, которое она породила, – парадоксальное следствие избытка инноваций, а не их недостатка. Проблемы Китая тоже налицо. Главная – технологическая индустрия переросла политические рамки, в которых действует. Ярче всего эти противоречия проявились в 2021 году. Остается неясным, был ли предпринимательский класс страны подавлен окончательно или он снова начнет трясти клетку изнутри.

Остальной мир все еще ищет рецепт инноваций. Американские и китайские компании решили эту загадку. Их динамизм ограничивает не неспособность к инновациям, а недовольство огромными новыми полномочиями, которые дало им ее решение.

Интересная статистика: в 1990 году на Китай приходилось лишь около 1,8 % мирового ВВП. С тех пор он вырос в 10 раз и сегодня составляет 19 %. Сравните с США, которые производили четверть мирового ВВП в 1990 году. В 2024 году они по-прежнему производят четверть глобального ВВП. Китай расширился, но не за счет США. В относительном выражении позиции потеряли другие экономики развитого мира – и перед США, и перед Китаем. В 1990 году США составляли 39 % ВВП стран «Большой семерки». Сейчас их доля – 57 %. Полагаю, что относительное развитие технологических секторов США, Китая и остального мира повторяет эту общую экономическую траекторию.

2

Сравнительное изучение происходящего в разных странах мира – не только в технологиях, но и в других областях: спорте, экономике и т. д. – полезно по двум причинам. Первая очевидна: это элемент национального соперничества, который дает яркие заголовки и будит старые племенные инстинкты. То есть кто впереди, кто отстает, каков счет.

Но есть более прагматичный подход: смотреть на эти состязания не как на национальную конкуренцию, а как на проверку сравнительных достоинств разных систем. Все общества решают схожие проблемы – рост, управление, устойчивость. Мир достаточно велик, чтобы экспериментировать с разными подходами в разных местах и видеть, что работает, а что нет.

И это уже происходит с важными вопросами. Если цель – хорошее общество, то тестируются самые разные подходы: от либеральных рыночных демократий до различных оттенков социализма, коммунизма и более теократических форм. Независимо от личных предпочтений важно, чтобы такие эксперименты проводились параллельно – даже самые смелые, – чтобы увидеть, что работает лучше.

В бизнесе тоже есть разнообразие подходов. В Японии существует система кэйрэцу – крупные группы взаимосвязанных компаний с обширным перекрестным владением акциями, обычно сосредоточенные вокруг крупного банка. Mitsubishi – хороший пример. Есть немецкий миттельштанд, который мы обсуждали на этих страницах, – небольшие малые и средние предприятия, составляющие основу промышленной экономики страны.

Экономика Китая чрезмерно зависит от гигантских государственных предприятий типа Sinopec и China Construction Bank, которые превосходят крупнейшие частные компании страны на порядки. В Корее есть гибридные чеболи, где трудно определить, где заканчивается государство и начинается частная инициатива. Разные страны ведут бизнес совершенно по-разному.

Я ожидал увидеть то же самое в том, как страны системно развивают новые технологии: Швеция – одним способом, Китай – другим, Индия – третьим. И можно было бы извлечь уроки из этих подходов. Но это оказалось не так.

Если старые промышленные экономики мира сильно различались, то новые технологические экономики поразительно похожи и становятся еще более схожими. У всех стран стратегия строится по одному образцу: государственное агентство типа DARPA плюс венчурные стартапы в частном секторе.

Эти сходства проявляются на всех уровнях – от структурных элементов до культуры компаний и стилистических аспектов вроде ярких футболок, которые они носят, и даже языковых особенностей, характерных для общения внутри этого подкласса. Загадочные словечки вроде bruv, bruvsky, brotato, broham, brochacho, brofessor и Broseph Stalin, которые мало что значат для непосвященных, служат общей символикой и племенными маркерами – настоящим социальным клеем, скрепляющим сообщество инакомыслящих от Нью-Йорка до Стокгольма и Токио.

IKEA и General Electric были очень разными; Spotify и Stripe похожи гораздо больше. Прежнее разнообразие подходов уступило место монокультуре мышления и действий. Парадоксально, но в управлении новым поколением компаний в разных местах очень мало экспериментов: будь то Klarna в Швеции, Mistral во Франции или Grab в Сингапуре – все довольно похоже. Конкуренция идет не между разными моделями, а между одной и той же моделью, но с разной интенсивностью. Китай политически отличается, но экономически, особенно в технологической отрасли, он гораздо более американский, чем сами американцы. Такие места, как Шэньчжэнь, ощущаются как Кремниевая долина на стероидах. Гладиаторское соперничество между новыми предприятиями, которое восхваляет Ли Кайфу в своей книге, можно описать только как гиперкапитализм – более интенсивный вариант идеологии, которая считалась бы слишком экстремальной даже в своей западной колыбели. Различие не в сути, а в степени.

Я спросил Давида Аллемана, основателя ON, пожалуй, самого перспективного швейцарского стартапа: отличается ли его компания от других из-за того, откуда она родом? ON необычна тем, что у нее два гендиректора, разделяющих власть наверху, и мне было интересно, не связано ли это с тем коммунитарным этосом, который характерен для страны в целом. Швейцарская политическая система высоко ценит распределение власти как по горизонтали, так и по вертикали; у страны даже нет главы государства, а высшая исполнительная власть принадлежит совету из семи человек. Аллеман считал сходство случайным. «Не думаю, что мы настолько отличаемся только из-за того, что так рано стали глобальными», – сказал он[313].

Итак, налицо сближение с американской моделью, а не появление чего-то по-настоящему уникального в разных странах – довольно грустный конец истории в развитии новых технологий. Альтернативные подходы обсуждаются: DeepMind изучает идею стать компанией общественного интереса, Джек Дорси предлагал, чтобы Twitter стал протоколом – чем-то больше похожим на электронную почту и меньше на коммерческую соцсеть. OpenAI тоже экспериментировала с идеей некоммерческой организации, прежде чем превратилась в типичную компанию Долины.

Кроме того, все больше людей выступают за то, чтобы технологии разрабатывались как глобальное общественное благо, подобно тому, как интернет создавался как открытая и свободно доступная платформа, а не коммерческий продукт. Но при этом практически нет никаких свидетельств того, что кто-то разрабатывает принципиально другую модель – радикальную альтернативу современному подходу к технологиям.

Есть два способа конкурировать. Первый – делать то же, что другие, но больше, лучше, быстрее. Второй – делать по-другому. Большая часть происходящего сейчас относится к первой категории.

С одной стороны, единообразие не так уж плохо – это означает, что в мире, полном разногласий практически по всем мыслимым вопросам, есть нечто близкое к глобальному стандарту в одной важной сфере. Но с другой стороны, это удручает. При всех разговорах о фундаментальном подходе, которые так популярны в технологических кругах, можно было бы ожидать похожего стремления переосмыслить всю сферу с основ – что кардинально изменило бы принципы создания и применения новых технологий.

3

Если разные страны становятся все больше похожими друг на друга с точки зрения создания технологий, то не утрачивает ли место свое значение? В последние годы много говорят о том, что великие компании могут появляться где угодно, и стартапам больше не нужно так сильно концентрироваться в одном месте. Знания, инфраструктура и таланты для создания компаний теперь гораздо более распределены.

Некоторые считают, что Кремниевая долина переместилась в облако, а интернет демократизировал предпринимательство – теперь все не обязательно должно происходить в одном месте. Рост удаленной работы и стремление IT-специалистов к мобильному образу жизни, желание избежать переполненных мегаполисов – все это привело к тому, что хабы уже не так важны.

«Технологические хабы проигрывают войну за таланты всем остальным», – писала Wall Street Journal в 2023 году. Автор отмечал: «По мере созревания технологической отрасли она следует модели каждой предыдущей промышленной революции: знания, капитал и таланты распространяются по Америке и миру»[314].

Думаю, вопрос пока остается открытым. Судя по моим беседам, место все еще имеет значение. Знания и ресурсы могут быть доступны в большем количестве мест, но хабы никогда не ограничивались только этим. Их основная функция – создать улей единомышленников, работающих над схожими проблемами, которые могут извлекать пользу из случайных встреч и ускорять обучение благодаря всему опыту и духу соперничества, витающему в этой среде. «Если катаешься на лыжах с лучшими, быстро становишься лучше; если всему нужно учиться самому, это требует гораздо больше усилий», – сказала мне Натали Касас, старший руководитель Швейцарских федеральных лабораторий материаловедения и технологий[315].

Предпринимательство все еще не так распространено, как нам хотелось бы, и значительная доля технических специалистов даже в развитых западных экономиках преподчитают стабильную работу в больших корпорациях. Показательна история Германии, где лучшие выпускники инженерных специальностей скорее выберут работу в BASF или BMW, чем рискнут создать собственное предприятие.

В Швейцарии высокая концентрация высококлассных специалистов по прикладной физике и смежным инженерным дисциплинам благодаря таким храмам большой науки, как CERN. Но практически нет свидетельств того, что достаточное их количество уходит создавать собственные компании или работать в стартапы. Эти технические специалисты предпочитают стабильность и безопасность основной работы. Таланты есть, деньги есть, инфраструктура есть, предпринимательского духа нет.

Хабы делают основание компании социально приемлемой практикой, и предпринимателям не нужно становиться изгоями во время неизбежных трудных периодов. Джон Ким, основатель Sendbird – разработчика API для платформ вроде Reddit и Paytm, – рассказал, как из чудака в Корее он превратился в своего человека, едва попав в Долину: «В каждом кафе стартап питчил проект венчурному инвестору, все вокруг говорили о технологиях. Это одновременно шокировало и успокаивало. Я понял, что нашел дом – место, где хотел быть»[316]. Такое чувство невозможно воспроизвести в Zoom.

Именно поэтому даже громкие примеры стартапов, появившихся «из ниоткуда», в конечном счете переезжают в более традиционные локации. До пятой части стартапов, привлекших более 1 млн евро – ничтожную сумму в общем масштабе – в регионе Центральной и Восточной Европы, в итоге мигрируют за границу; среди них суперзвезды вроде UiPath, Grammarly и Productboard – все компании стоимостью свыше 1 млрд долларов[317]. Согласно одному исследованию, более 50 млрд долларов корпоративной стоимости утекло из региона. Самые амбициозные компании с лучшими перспективами не хотят упустить сетевые эффекты, создаваемые в более устоявшихся технологических хабах. Географическая близость имеет значение.

Это приводит к финальному вопросу: если место все еще важно и есть лишь небольшое число мест, обеспечивающих подходящую среду для технологического предпринимательства, можно ли сформулировать общие выводы о том, что делает эти места такими особенными?

Многие полагают, что свободная среда лучше подходит для таких вещей, чем строго контролируемая; что открытые культуры приносят лучшие плоды, чем закрытые. «Инновации – дитя свободы и родитель процветания», – пишет Мэтт Ридли в своей книге «Как работают инновации: И почему они процветают в условиях свободы»[318]. И такая точка зрения сначала кажется созвучной нашему интуитивному пониманию происходящего.

Но в этом аргументе есть очевидная дыра размером с Китай. Эта страна, бесспорно, гораздо более дирижистская по сравнению с западными коллегами. И все же в технологиях она превосходит практически все страны, кроме США. Китайские инновации движимы факторами, прямо противоположными свободе и процветанию; Ли Кайфу говорит о маниакальной трудовой этике, питающей их технологическую индустрию, которая во многом порождена беспросветной бедностью среднего китайского работника, тянущейся поколениями.

Если свобода и процветание – это то, что движет инновациями, то корреляция между тем, насколько свободными и богатыми являются страны, и их инновационностью, должна быть гораздо более выраженной. Но вопрос интересен и заслуживает детального изучения именно потому, что такая связь не подтверждается на практике.

Если бы все было так просто, мы бы увидели, как центр технологических инноваций переместился из Северной Америки в Западную Европу, затем в Тихоокеанский регион и Латинскую Америку и лишь потом в Азию. Но это не так. Швеция, Дания, Норвегия, Финляндия и Исландия очень похожи по социально-экономическим характеристикам, но Швеция является явным исключением в плане инновационных достижений.

Вопрос о том, что делает разные места благоприятной почвой для нового, гораздо сложнее, чем просто функция свободы и богатства. Исторически некоторые очень жестко контролируемые режимы все же демонстрировали впечатляющую технологическую компетентность: Советский Союз до падения Берлинской стены, Германия и Япония до Второй мировой войны – наиболее очевидные примеры.

Иметь свободу и процветание лучше, чем не иметь их. Идея не в том, что они не важны. Идея в том, что связь между ними и способностью создавать новое не так прямолинейна, как подсказывает интуиция. Это часто те же самые причины, которыми объясняют, почему некоторые места теряют драйв и расслабляются, становясь самодовольными.

В некоторых богатых странах экономические воды слишком спокойны, чтобы мощные течения технологических изменений могли творить чудеса; нет того самого предпринимательского духа. Япония была стабильно свободной и процветающей последние пять десятилетий. По рейтингу Freedom House, она даже свободнее США – 96 баллов против скромных 83. Но роль Японии в технологических инновациях в последнее время катастрофически упала.

Вопрос, почему одни места более инновационны, чем другие, сложно объяснить и невозможно уложить в глобальную теорию. Именно поэтому стоит углубляться в конкретные примеры – что мы и попытались сделать.

Внимательное изучение этих примеров позволяет выделить два основных типа объяснений. Первое – системное, второе – культурное. Системное объяснение объясняет различия в институтах, правилах и процедурах: структурные элементы вроде организации высшего образования, стимулирования исследований, создания и финансирования компаний.

Но системное объяснение неполно, поскольку похожие системы в разных местах могут не давать похожих результатов. Здесь вступает в игру культура. Еще со времен работы Вебера о протестантской этике известно, что разные поведенческие особенности различных социальных групп могут приводить к разным экономическим результатам.

Но было бы полезно рассматривать человеческие культуры не только в социологическом смысле, но и в более биологическом понимании этого термина. Подобно тому, что ученые изучают в чашках Петри. Мы склонны думать о людях как о самых сложных организмах на планете, но такое представление может быть неверным. Совокупность индивидов формирует культуру, и эта культура представляет собой живую, дышащую сущность, которая демонстрирует коллективный разум и намерения. С этой точки зрения разные культурные группы не просто национальные идентичности, а отдельные социальные организмы.

Мало кто из англичан, живших 100 лет назад, жив и сегодня. И все же черты, которые мы считаем английскими, остались удивительно постоянными во времени. Каждый отдельный носитель культуры может погибнуть, но культура выживает – подобно тому, как человеческое тело заменяет практически каждую клетку каждые несколько лет, оставаясь при этом собой.

Биологи пишут о суперорганизмах вроде муравьиных колоний, микробиомов и роев, состоящих из относительно простых организмов – муравьев, бактерий и пчел, которые объединяются и организуются во что-то гораздо большее, чем сумма их частей. Эта крупная сущность составляет отдельный суперорганизм, принципы работы которого могут быть неизвестны его составным частям.

Нет причин полагать, что нечто подобное не происходит с человеческими культурами; в конце концов, общества не просто похожи на биологические системы – они и есть биологические системы. С этой точки зрения поверхность планеты покрыта различными каплеобразными культурами, которые действуют с коллективным разумом и намерениями: индивид – лишь фрагмент своей более крупной культуры. Большая часть того, что мы называем международными отношениями, – это просто крупные социальные животные, шипящие и кусающие друг друга. Общества в целом формируют своего рода социальный океан, а индивид – лишь капля в этом океане. Одни из этих океанов турбулентны с энергичными потоками, другие остаются спокойными и тихими.

Имеет смысл рассматривать различия в способности разных культур привносить новизну в мир как своего рода технологическую плодовитость. Одни культуры особенно плодовиты, постоянно рождают новые идеи и инновации, другие дремлют; одни бурлят, другие остаются инертными и спокойными. Чтобы понять инновации, нужно изучать не только системы и структуры, но и внутреннюю природу культур, из которых рождаются технологии.

Я езжу на Volvo XC40 – внедорожнике, который своей бесхитростной практичностью иногда воспринимается как нечто большее, чем просто автомобиль, – как воплощение шведскости на колесах. Современная версия мозаичных плиток Римской империи или керамических сосудов Древней Греции – повседневные предметы, несущие отпечаток целой культуры, словно говорящие: вот кто мы есть.

Кроссовер прекрасно осознаёт свой символический статус: в шов переднего пассажирского сиденья, как ярлычок на одежде, вшит крошечный сине-желтый шведский флаг. На своих машинах Volvo указывает не «Сделано в Швеции» (Made in Sweden), а «Сделано Швецией» (Made by Sweden). Это выражение национальной гордости, а также тонкое признание того, что компания уже не производит все машины на родине.

В более глубоком смысле технологии – это всегда не просто продукты своей среды, а ее порождения, вытекающие из бурлящих социальных процессов, в которых они зарождаются и развиваются.