Обычно люди видели его улыбающимся, склонным отпускать шутки и беззаботным, не замечая того, что на душе у Хань Цзишэ уже как несколько лет ничего нет. Смерть отца забрала у него маленький лучик света и счастья, который вдохновлял его на новые свершения. Только Хань И понимала, как ему больно, что внутри у него что-то умерло после потери близкого человека. Даже мать не понимала, почему Хань Цзишэ постоянно тянуло в горы, хотя именно эти снежные великаны погубили Хань Сюаня.

Он никогда не думал о Хань И как о тёте, скорее, как о старшей сестре или подруге, с которой можно вместе дурачиться и делиться мыслями. Несмотря на её серьёзность и тяжёлую работу, которые создавали вокруг неё ауру сильной и суровой женщины, он знал, какая ранимая девочка прячется под этой бронёй.

Они поддерживали друг друга, обсуждали бытовые мелочи и сплетничали о коллегах и знакомых. Переживая за её будущее, Хань Цзишэ не один раз устраивал ей «случайные» свидания, а потом ему доставалось за подобные вольности.

Мама не любила Хань И, говорила, что та дурно влияла как на Хань Сюаня, так и на Хань Цзишэ. Но тому было наплевать, потому что родная душа оставалась для него ближе всего по сердцу и разуму. Их будто связывала невидимая нить судьбы, но теперь она беспощадно оборвалась, и, словно слепой котёнок, Хань Цзишэ бродил в потёмках, отчаянно пытаясь нащупать другой конец этой нити.

– Брат Хань… брат Хань, прошу, поешь хоть немного. Ты со вчерашнего дня так и не притронулся к еде.

Если бы не нестерпимый голод, он, наверное, и вовсе перестал бы есть.

Обложив себя подушками, Хань Цзишэ сидел на кане, равнодушно смотря на кашу на подносе. Он чувствовал себя разбитым и обессиленным, но здравомыслие победило, и он принялся неспешно пить жидкую кашу. Желудок довольно заурчал, но Хань Цзишэ с трудом удалось подавить злость и желание швырнуть тарелку в стену. Пока он тут сидел на мягком матрасе и ел тёплую пищу, Хань И, возможно, страдала и переживала самую жуткую агонию. Какой же он мужчина, если бросил родную тётю в том ужасном месте?

Хань Цзишэ почти не помнил, как они с Нань Гуацзы прошли четвёртое судилище. В какой-то момент он просто обнаружил себя на тропе перед высокими городскими стенами, а когда они миновали их, то возвращаться было уже поздно. Состояние шока молниеносно сменилось паникой, Хань Цзишэ пытался вырваться наружу и бежать обратно на поиски Хань И, но Нань Гуацзы не пустил его.

И не просто не пустил, а ещё и оглушил его, после чего Хань Цзишэ очнулся уже на кане, с которого потом не поднимался долгие дни. Он с трудом понимал, сколько прошло времени с тех пор, как они зашли в город. Отчаяние и горе так сильно захлестнули Хань Цзишэ, что минувшие дни прошли для него как в бреду. Он не хотел вставать, ему даже в туалет оказалось ходить лень, не говоря уже о приёме пищи.

Тяжесть в груди не просто тянула вниз, она разрасталась подобно опухоли, сжирающей организм изнутри. Единственное, что заставило Хань Цзишэ подняться с постели, это мысль о том, что у судебного ведомства вывешиваются списки проходящих в город людей. Как оказалось, с каждым новым городом время обновления списков увеличивалось из-за снижения потока душ.

Для Хань Цзишэ эта прогулка стала испытанием. Как бы Нань Гуацзы ни уговаривал его отдохнуть, он настоял на своём и отправился изучать списки. И мало того, что не увидел знакомого имени, так ещё и на обратном пути чуть не потерял сознание от истощения.

С тех пор минуло три дня, и только сейчас Хань Цзишэ начинал собираться с духом, чтобы окончательно не умереть разумом. Как бы тяжело ни было, он всё же напомнил себе, что душа не может умереть, и если Хань И всё же попалась в лапы палачей, она…

Нет, о таком слишком тяжело думать… Так что Хань Цзишэ начал размышлять о другом, а точнее – о Нань Гуацзы. И, честно говоря, эти мысли его никак не радовали.

Возможно, этот человек действительно проникся к нему сердечным теплом тонкой творческой натуры и именно поэтому не дал Хань Цзишэ вернуться на мост и броситься на помощь Хань И. Но откуда в этом хрупком юноше взялось столько силы для того, чтобы удержать на месте? А вот сил на то, чтобы самому забраться по небольшому скалистому склону у него не хватило…

Обдумывая произошедшее, Хань Цзишэ приходил к неутешительному выводу, что едва ли помнил путь из четвёртого судилища. И как Нань Гуацзы, который дрожал из-за каждого шороха и лип к нему репейником, сумел преодолеть такое испытание? Он ведь по мосту боялся идти, когда их было трое. А тут…

– Брат Хань, – послышался тихий голос, и Хань Цзишэ невольно поднял мрачный взгляд на сидевшего на краю кана Нань Гуацзы. Тот выглядел жутко обеспокоенным, стыдливо потупив взгляд. – Прости меня, брат Хань, это из-за меня госпожа Хань И… я такой ужасный человек….

Что-то шевельнулось в груди Хань Цзишэ. Неужели Нань Гуацзы осознавал, что из-за его действий они потеряли шанс спасти Хань И?

– Понимаешь, я очень испугался за тебя. Ты был так добр ко мне, да и… я испугался за себя. Не хотел снова остаться один. На втором и третьем судилище мне помогали добрые люди, но их доброта погубила их и дала мне шанс выжить. Я был так напуган, что забился в тот храм и никуда не мог уйти.

Хань Цзишэ молчал, ожидая, что ещё поведает Нань Гуацзы. Он выглядел искренне расстроенным своим поведением.

– Знаешь, я ведь по жизни всегда был трусом, – с печальной улыбкой вздохнул Нань Гуацзы. – Наверное, я попал сюда потому, что чинил препятствия своим соперникам на сцене. Я всегда мечтал стать кем-то особенным, мне очень нравилось, когда мой учитель хвалил меня. Но потом стали появляться другие талантливые актёры. О нас говорили одинаково хорошо, а мне хотелось чего-то большего… Меня никто не понимал, кроме моего брата, который, правда, ничего не смыслил в опере. Зато он работал в полиции. И люди, стремящиеся к успеху, во многом одинаковы. Он желал стать лучшим детективом, я – лучшим актёром. Но из-за того, что он пытался спасти невиновных либо дать шанс преступникам, которые совершали не такие серьёзные преступления… сам погиб. И оставил меня одного.

Хань Цзишэ только мысленно хмыкнул, скупо пробормотав:

– Сочувствую.

На самом деле ему было всё равно. Хоть он и знал, каково это – терять близких, вряд ли их ситуации можно сравнивать. Тем более, раз Нань Гуацзы так печалился о погибшем брате, то какого дьявола дал помереть и Хань И, не пустив к ней на помощь Хань Цзишэ? Увидел в нём своего брата? Только проблема в том, что Хань Цзишэ ему не брат, они всего лишь люди, которых свёл случай. Он мог лишь поблагодарить его за то, что тот не бросил его в четвёртом судилище.

– Я тоже сочувствую тебе, брат Хань.

Подавив раздражение, Хань Цзишэ только кивнул. Наверное, в нём кричало горе, однако один только вид этого человека вызывал в нём злость. Хотя до этого он даже сочувствовал ему, пытался помогать. Но тогда у Хань Цзишэ был для этого ресурс, а теперь его доброты и на себя едва хватало.

Опустив взгляд на тарелку с кашей, Хань Цзишэ невесело выдохнул и отодвинул её от себя. Нань Гуацзы удивился и растерянно принял её, но в следующий миг запротестовал:

– Брат Хань, тебе нужно набраться сил. Пусть умереть здесь и нельзя, но тебе нужно восстанавливаться для прохождения следующего испытания.

– Времени ещё полно. Здесь можем находиться месяц, ещё успею наесться, – сползая с кана, проворчал он.

Стоило ему подняться, как Нань Гуацзы засуетился, ища место, куда поставить тарелку. Не обращая на него внимания, Хань Цзишэ направился к выходу, ступая босыми ногами по полу, – ботинки с носками остались у входа в просторную комнату, которую они сняли на ближайшее время.

– Брат Хань, куда ты собираешься?

– В судебное ведомство, нужно посмотреть списки.

– Брат Хань… – в голосе Нань Гуацзы послышались жалобные нотки.

Это вызвало у Хань Цзишэ ещё большее раздражение, но он промолчал, решив проявить снисходительность к Нань Гуацзы. Всё-таки тот беспокоился о нём, хотя, главным образом, из страха остаться в одиночестве – в этом вопросе Хань Цзишэ не обманывал себя.

Его вежливость и игривость всегда были маской, за которой пряталась сломанная пустая душа. Он мог заигрывать с девушками, дурачиться, выискивать среди женственных мужчин скрывающихся дам, но единственные, к кому он был искренне привязан, – это родители и Хань И. И он намеревался сделать всё, чтобы отыскать её в этом проклятом месте.

– Брат Хань, ты же устанешь, – ухватив его за длинный рукав нового ханьфу, который стал для Хань Цзишэ неожиданным подарком, Нань Гуацзы неловко потупил взгляд. – До судебного ведомства так далеко, тебе лучше набраться сил, а вечером сможешь пойти…

– Почему ты пытаешься остановить меня?

Вопрос прозвучал куда спокойнее, чем ожидал от себя Хань Цзишэ. Но ровный холодный тон как нельзя лучше подчёркивал его настроение. А Нань Гуацзы то ли не заметил этого, то ли сделал вид, что не заметил, и продолжал держать его за руку.

– Я… беспокоюсь о тебе, брат Хань. Не хочу, чтобы с тобой тоже что-то случилось. Прости меня за такую грубость…

Совсем сникнув, Нань Гуацзы наконец отпустил его и отпрянул, как побитый щенок, вид которого вызывал жалость. Хань Цзишэ стало совестно. Он с сожалением посмотрел на Нань Гуацзы, а потом, не сказав ни слова, молча покинул комнату.

На улице царила отвратная погода. Не сказать, что здесь хоть когда-то было приятно находиться под открытым небом, но опустившийся туман и серость давили морально, делая атмосферу до безобразия унылой. Учитывая, что у Нань Гуацзы деньги появлялись так, словно он собирал их на дороге, Хань Цзишэ остановил извозчика и, разместившись в коляске, приказал ехать к судебному ведомству.

Он отметил, что с каждым новым судилищем города становились всё богаче, но компактнее. Конечно, от раза к разу количество душ уменьшалось – многие надолго задерживались в местах жестоких наказаний либо бесконечно бродили по судилищам. Но атмосфера внутри каждого последующего города не становилась лучше, наоборот, из владений местных ванов будто выкачивали всю человечность и праздность. Если в городе второго судилища на улицах стояло много торговых лавок, люди пили и играли в кости, а некоторые устраивали и потасовки ради развлечения, то в городе четвёртого судилища уже не нашлось места шумным забавам.

Люди ходили мрачные и тихие, обстановка напоминала съёмку фильма о бандитах. Хань Цзишэ чувствовал себя неуютно у всех на виду в коляске, которая ехала по грязной длинной улице.

Вдыхая влажный воздух, ощущая, как волны невидимого вблизи тумана лизали его лицо, Хань Цзишэ невольно порадовался, что взял с собой только несколько монет. Теперь становилось понятно, почему Нань Гуацзы не хотел отпускать его одного. Но невольно возникал вопрос: как сам Нань Гуацзы, этот робкий, боязливый парень, зарабатывал деньги? Вряд ли здесь было уместно давать на улице представления с оперными ариями. А о других способах Хань Цзишэ предпочитал не думать.

Он постарался выкинуть из головы мысли, беспокоившие совесть. Когда вернётся, тогда и извинится перед Нань Гуацзы за грубое поведение, а пока ему лучше подумать, что вообще делать дальше. Как понял Хань Цзишэ, он мог оставаться в этом городе примерно месяц, возможно, даже больше, потому что прошло уже три недели с момента прибытия, а он всё ещё не испытывал знакомых признаков истощения. Он должен дождаться Хань И во что бы то ни стало, дотерпеть до последнего, а если потребуется, и подписать с кем-то контракт на работу, чтобы выиграть для себя время.

Когда спокойствие улиц сменилось поднятым шумом, возничий вдруг остановился и неуверенно сказал:

– Господин, дальше, боюсь, нам не пройти.

Отвлёкшись от размышлений, Хань Цзишэ окинул взлядом некогда пустовавшую площадь, которая теперь выглядела как настоящий палаточный рынок. Но продавали тут далеко не еду с тканями, что стало понятно по грозной страже, окружающей шумное сборище людей.

– А в объезд никак не получится?

– Увы, господин, площадь везде охраняют люди господина Угуань-вана. Это большая удача, если господин ни разу не сталкивался с охотниками. Вам благоволит само небо. Они торгуют оружием, редкими товарами, рабами. Так что…

– Рабами?

Возница явно не услышал прозвучавшего в вопросе Хань Цзишэ удивления, вероятно, приняв его по своей простоте за любопытство богатого господина. А ведь действительно, Нань Гуацзы купил для него столь хороший ханьфу, расшитый серебряными нитями по тёмно-синему шёлку, что со стороны он наверняка производил впечатление зажиточного человека. Тогда напрашивался вопрос, как его до сих пор не обокрали?

– Да, господин, – обернувшись, с оживлением отозвался возница. – Охотники получают специальный документ у господина вана, чтобы иметь возможность отправляться на земли судилища. Там они охотятся за грешниками, хоть и рискуют умереть от лап чудовищ. Сам этот малый человек[90] как раз оказался в руках такого охотника, а потом его купил достопочтенный дажэнь[91]. Уже и не припомню, сколько лет прошло с тех пор.

Звучало, признаться, плачевно и грустно, однако луч надежды неожиданно пробил туман грусти, окружавший Хань Цзишэ последние недели. Что, если Хань И захватил такой охотник? Как бы ужасно ни звучало, он должен проверить этот вариант, чтобы потом не терзать себя сомнениями.

Поблагодарив возницу, Хань Цзишэ вылез из коляски и уверенно направился к рынку. Он опасался, что стража остановит его и развернёт обратно, что случилось уже с парой человек, по виду которых сразу становилось ясно, что у них ни гроша за душой. А вот новое одеяние, подаренное Нань Гуацзы, сослужило добрую службу, став пропуском в подобного рода место, которое иначе как злачным, не назовёшь. Хань Цзишэ уже в который раз с печалью подумал, что его вот-вот зажмут в тёмном проулке, чтобы ограбить или побить.

Чьё Хань Цзишэ и привлекал внимание, то далеко не разбойников, а местных торгашей, которые липли к нему с самыми разными предложениями. Стоило признать, что рынок выгодно отличался от прочих частей города, – ходить по вымощенной камнем площади было намного приятнее, чем месить грязь на улицах.

Поначалу Хань Цзишэ испытал приятный интерес, рассматривая рынок, где товар в его глазах выглядел ценным антиквариатом. Самое дешёвое оружие, продававшееся за пару лянов серебра, в реальном мире могло бы стоить до ста тысяч юаней – весьма солидные деньги. Атмосфера рынка, казалось, несильно отличалась в любой из эпох великой Поднебесной: шумно, людно, полно запахов и хаоса. Хань Цзишэ бы всерьёз подумал, что боги смилостивились над ним, решив провести по рынку, словно по более лёгкой тропе судьбы, где он мог хоть ненадолго позабыть о печали. Но с каждым шагом его всё сильнее начинало преследовать дурное предчувствие, и от осознания, куда он попал, у него похолодело на сердце.

Люди. Люди в клетках. Хань Цзишэ не воспринял всерьёз слова возницы о рабах, но представшая перед ним картина заставила изменить своё мнение. Запертые в клетках без возможности выпрямиться и вытянуться в полный рост, запуганные, побитые и грязные люди смотрели на покупателей затравленным взглядом. От запаха их немытых тел щипало нос, от криков надзирателей и показательных ударов розгами звенело в ушах. Кого-то держали не в клетках, а на цепи, словно собак, привязанных к телегам и столбам. В отдалении от мужчин в ряд стояли женщины, скованные тяжёлыми браслетами поверх обычных деревянных кандалов…

Кандалы. Невольно Хань Цзишэ порадовался, что длинные рукава ханьфу скрывали деревянные колодки. Внешне он оставался сдержан, но внутри ужасался увиденному. Ведь среди женщин находились совсем молодые девушки, жавшиеся друг к другу, как замёрзшие воробьи.

Хань Цзишэ с трудом заставил себя пойти вперёд. Он мог попробовать обойти это жуткое место, но напомнил себе, что должен убедиться, что там нет Хань И.

Он пошёл дальше. Торговцы облепляли его, словно слепни, почуявшие свежую кровь, отчего Хань Цзишэ мысленно обругал вычурный вкус Нань Гуацзы. Перебарывая отвращение, он описывал работорговцам внешность Хань И, но те, отмахиваясь, пытались продать ему «девушек получше». Честно говоря, ему будто десять тысяч стрел вонзались в сердце[92], стоило посмотреть на несчастных пленниц, в глазах которых горел звериный ужас или чернело бесконечное смирение.

Одна деталь всё никак не давала ему покоя, и только рядом с рабами Хань Цзишэ отметил отсутствие деревянных браслетов на запястьях торговцев и стражников. А ведь он не помнил, чтобы запястья возницы тоже были закованы в колодки. Неужели это связано как раз с тем, что люди нашли здесь официальную работу?

«Официально работать работорговцем, значит, приемлемо?» – с сомнением подумал Хань Цзишэ, поспешно отворачиваясь от стайки девушек, смотревших на него не то с опаской, не то с надеждой. Похоже, думали, раз он красив, молод и хорошо одет, то станет для них отличным хозяином.

Печально. Люди здесь ценились на вес нескольких лянов, а при виде того, как некоторые мужчины, носившие деревянные колодки грешников, с звериной жадностью осматривали и хватали женщин, крутили их, словно… товар, становилось мерзко. Громкие раздражённые крики мешались с жалобными всхлипами, слезами, руганью. Пребывание в этом месте серьёзно проверяло Хань Цзишэ на стойкость, и даже та грязь, которая пряталась в тени бизнеса семьи Хань, казалась не такой омерзительной.

Несмотря на презрение к людям, торгующим себе подобными, Хань Цзишэ хватало выдержки сохранять ровный шаг и осматривать заточённых людей, словно животных в зоопарке. И среди пугающего разнообразия его внимание привлёк лишь один пленник, из-за которого он даже остановился посреди дороги.

Мужчина с оголённым торсом стоял на коленях со связанными над головой руками. Верёвки тонкими змеями оплетали столб, из-за чего истерзанный пленник не мог сменить позу и напоминал экспонат, выставленный на всеобщее обозрение. Кровоподтёки, синяки и грязь сплошь покрывали его крепкое тело, закалённое далеко не только физической активностью, о чём говорили многочисленные шрамы.

Такой человек, уже далеко не молодой и не наивный, наверняка был выставлен в назидание другим рабам, как кричащее предупреждение о том, что раз уж ему не удалось сбежать, то и другим не стоит пытаться.

Что ж, это действительно имело эффект, и каждый, кто проходил мимо, непроизвольно оглядывался на несчастного. Но если бы не вызывающий вид, Хань Цзишэ наверняка бы не обратил на него внимания, а затем и не присмотрелся бы к лицу, показавшемуся смутно знакомым. Оглянувшись и убедившись, что работорговцы заняты другими делами и не обращали внимания на выставленного напоказ пленника, Хань Цзишэ подошёл к нему.

Хмурясь, он всё пытался вспомнить крутившееся в голове имя.

– Вы Тянь Цзы?

Мужчина не шелохнулся, отчего Хань Цзишэ подумал, что тот пребывал без сознания, но внезапно услышал недовольный низкий баритон:

– Тянь Цзе. Откуда?.. – Тянь Цзе поднял голову и мрачно посмотрел на него, и тут же в его глазах промелькнуло удивление. – Ты?

– Я, – растерянно отозвался Хань Цзишэ, признав в пленнике Тянь Цзе того самого воина, которого повстречал в первом храме вместе с Шу Дуньжу и Юнь Сяо. – Вы как тут оказались?

Похоже, Тянь Цзе сильно удивился его появлению.

– Повздорил с одним отбросом, когда пошёл добывать припасы, – помедлив, ответил он. – Не суть, скоро освобожусь. А ты лучше не привлекай к себе внимание. Хоть в чём-то боги смилостивились надо мной…

Его слова казались Хань Цзишэ полной бессмыслицей, потому что Тянь Цзе разговаривал с ним так, будто они приходились друг другу если не близкими людьми, то неплохими знакомыми. Но ответ сам пришёл к нему в руки, когда Тянь Цзе произнёс:

– Иди на постоялый двор «Красный карп» на востоке, там ты найдёшь Го Бао.

– Го Бао?!

Вот чего-чего, а такой новости Хань Цзишэ не ожидал услышать. Он уже смирился с тем, что Го Бао, хороший друг его отца и Хань И, пропал навсегда, но судьба подарила ему хоть одну обнадёживающую новость. Сердце радостно забилось в груди, и в то же время Хань Цзишэ с испугом оглянулся в сторону закрытого города судебного ведомства, чьи стены возвышались над площадью грозным бастионом.

От волнения из-за столь радостной, и в то же время ошеломляющей новости, Хань Цзишэ вдруг растерялся. Что ему теперь делать? Он ведь пришёл узнать, есть ли в списках имя Хань И. А Го Бао? Будет ли тот и дальше находиться на постоялом дворе, или же счёт уже шёл на минуты?

Только Хань Цзишэ хотел задать вопрос, как со стороны раздался раздражённый крик:

– Эй, там, а ну, отойдите от него!

От неожиданности Хань Цзишэ аж отпрыгнул, чуть не налетев на мужчину в строгом одеянии, который лишь презрительно хмыкнул. Он невольно забеспокоился, как бы обозлённый работорговец, напоминавший не то карикатурного пьяницу из злачного кабака, не то пациента диспансера, не посадил бы и его на поводок. Но свой гнев мужчина обрушил не на Хань Цзишэ, а на Тянь Цзе, ударив по груди розгой. От хлёсткого удара, рассёкшего кожу алым следом, Хань Цзишэ передёрнуло. Он поразился, как Тянь Цзе не издал ни звука, лишь наградив обидчика столь суровым взглядом, что любому бы захотелось держаться от него по-дальше.

– С этим животным нужно быть настороже, молодой господин, – сварливо забормотал работорговец, кивая со знанием дела. – Этот ублюдок убил аж двух опытных охотников Фэйюй[93], а они те ещё отморозки. Хотя не такие, как Локуан[94], у тех как новый глава недавно появился, так вообще цены задрали и поставляют только отбитых ублюдков.

– Отбитых?..

– Пф, словно спрос на них есть… хотя, есть, конечно, на бои многие любят посмотреть. О, а вы, молодой господин, видимо, как раз для боёв себе кого-нибудь ищете, раз к этой злой собаке присмотрелись?

– А…

– Этой собаке самое то зубы все выдрать, возможно, и перестанет кусать кормящую руку. Всего пару дней у меня, а такое ощущение, словно целую вечность вожусь с этим гадом! Видят боги, и чем этот достопочтенный заслужил подобное отношение?!

– …

– Ох, точно, молодой господин, лучше посмотрите, какой…

– Стоп, – прервал его Хань Цзишэ, пытаясь остановить бесконечный поток слов. – Меня интересует этот человек. Какую цену за него просите?

– Этот? Хм. – Похоже, торговец не собирался продавать проблемного «раба». В его скептическом взгляде проскользнуло беспокойство. – Простите, молодой господин, этот пёс не продаётся. Фэйюй выставили его в качестве боевого петуха, но если молодому господину интересно, он может поставить пару золотых пластин на его победу.

Только Хань Цзишэ хотел спросить, почему бои между рабами не запрещены и проводятся так открыто, но тут же прикусил язык. Этот торговец, похоже, увидел в нём новоиспечённого чиновника или купца, не заметив за дорогим нарядом деревянных кандалов.

Тянь Цзе в напряжённом ожидании исподлобья смотрел на Хань Цзишэ, и в его взгляде читался немой намёк на то, что лучше бы не болтать лишнего. И тут Хань Цзишэ пробил холодный пот от жуткого осознания собственного положения. Один, без титула или звания, даже без денег, а только в дорогом пёстром ханьфу, который вряд ли бы кто-то надел для посещения такого места. Более того – его волосы. Он убрал их в небрежный пучок на затылке, отчего с трудом угадывалась настоящая длина, но если бы он распустил их, то они едва ли доставали бы до лопаток.

«Да я будто чей-то сбежавший красавчик-любовник, пока его хозяйка осматривает для себя рабов в услужение. Или хозяин». – От таких мыслей кровь отхлынула от лица Хань Цзишэ, но он усилием воли поборол накатившее волнение.

– Ладно, не стану вас беспокоить, – с лёгкой пренебрежительностью, пряча за ней неуверенность, бросил Хань Цзишэ и двинулся прочь.

Торговец бросился за ним, пытаясь завлечь другим предложением, но Хань Цзишэ поспешно скрылся в толпе, словно ветер, пронизывающий траву. На негнущихся ногах он добрался до судебного ведомства и только тогда перевёл дух. От нахлынувших эмоций дрожали руки, хотелось просто закрыть глаза и представить себя где-то далеко от увиденного ужаса, где-нибудь на зелёных горных склонах, где мирно паслись овцы, позвякивая колокольчиками на шее.

Увы, вместо прекрасных альпийских лугов он видел вечно серое небо и грязь под ногами, а вместо пушистых овец скотом стали люди.

Имени Хань И не было в списках. Отчаяние с новой силой нахлынуло на Хань Цзишэ, однако окончательно не пасть духом ему удалось благодаря полученным сведениям. Го Бао жив, точнее, смог пройти жуткие испытания и теперь находится в том же городе, что и он. Соврал ли Тянь Цзе или же сказал правду – неизвестно, однако Хань Цзишэ просто не мог упустить такую возможность.

Обогнув рынок и поймав возницу с коляской, он велел ему ехать на восточный постоялый двор «Красный карп», отчаянно молясь, чтобы возница знал его местонахождение. Знать-то он знал, вот только кислое выражение лица, подкреплённое намёком, что в такую даль он повезёт его исключительно за двойную оплату, разозлили Хань Цзишэ. Пообещав вторую половину после поездки, он получил в ответ слегка пренебрежительный и оценивающий взгляд, а затем и выразительный плевок на землю – благо, что не к его ногам.

Злость с новой силой захлестнула Хань Цзишэ. Вцепившись руками в подол ханьфу, он едва поборол желание порвать одежду на мелкие клочья. Будучи погружённым в горе из-за потери Хань И, он даже не обратил внимания на свой внешний вид, а первый возница был с ним так приветлив, что у него не возникло никаких дурных мыслей. А теперь липкие, противные мысли о том, что он выглядел как дешёвая проститутка для женщин в возрасте, вызывали стойкое омерзение.

О чём вообще думал Нань Гуацзы, наряжая его в это?! Будь проклят его актёрский вкус! Им следовало оставаться в тени, а не привлекать чужие взгляды подобно петухам, возомнившим себя орлами.

Сгорая от стыда и злости, Хань Цзишэ чуть не превратился в раскалённый уголёк ярости, пока возница не привёз его в пункт назначения. И причина, по которой он отреагировал столь своеобразно, предстала перед ними во всей красе: да это же чёртов клоповник, у входа в который не хватало пары карикатурных пьяниц и проституток!!! Но если первые голосили где-то за углом, то вот ряженным обрезанным рукавом в этот миг рисковал стать именно он!

Возница укатил коляску так быстро, что Хань Цзишэ застыл, как воск охладевшей свечи. Нет, конечно, и из тысячи мыслей одна бывает удачной, но не соваться же в злачное место в таком виде!

Выдохнув и решив позориться до конца, Хань Цзишэ окинул оценивающим взглядом постоялый двор, в котором признаки жизни подчёркивали горящие фонарики. Ворота будто приглашали его войти не в дом, где можно найти место для ночлега, а подцепить какую-нибудь болячку. Если зайти, будет ли шанс отступить в случае опасности? А вот пока он на улице…

Набрав полную грудь воздуха, Хань Цзишэ мысленно возвёл о себе молитву, а затем закричал во всю мощь:

– Го Бао, если ты здесь и сейчас же не выйдешь, клянусь твоим али-пэй[95], госпожа Му найдёт способ обнулить все твои счета!

Гулкое эхо разлетелось по округе, отчего у Хань Цзишэ не осталось сомнений, что его крик услышала каждая крыса, прячущаяся в самых глубоких погребах. Хань Цзишэ машинально сжал кулаки и чуть пригнулся, готовый бежать прочь. Но тихий топот, донёсшийся из глубины постоялого двора, зажёг в нём искру надежды, а затем и вовсе раздул настоящее пламя, когда входная дверь с грохотом распахнулась и на пороге показался разгневанный мужчина.

– Не упоминай имя моей бывшей жены и счёт али-пэй в одном предложении, мелкий ты засранец! – в чувствах закричал Го Бао.