Как можно быть такой истеричкой⁈ Как можно такую терпеть! Как можно такую любить?

Да, я сомневалась в его любви. В нём. В себе. Во всём. Потому что я не знала, что меня ждёт. Что нас ждёт.

Нет, я вовсе не хочу бабских банальностей — роль невесты в белом платье меня уже давно не привлекает. Тем более я видела себя в этом одеянии в гробу. Там этому платью и место. Так же, как и мечтам о замужестве. Я мечтаю быть нужной. Без штампов и ярлыков. Просто знать, что я нужна.

Мне хочется, чтобы он прикасался ко мне. Невозможность прикосновений сильно влияет на отношения между двумя людьми. Кто-то способен любить только через прикосновения, кому-то достаточно слов. Для кого-то километры не беда. А кто-то хочет всегда видеть рядом того, кого любит. Для кого-то проявление любви — это дорогие подарки. Кому-то нужны поступки. Кто-то не может поверить в любовь без жертв.

Любовь, наверное, единственное чувство, которое не нуждается в доказательствах. Оно просто есть. Ему неважно, верят в него или нет. Оно не ждёт подходящего момента, чтобы дать о себе знать. Оно как вспышка огня от зажжённой спички — чиркаешь об коробок и не знаешь, зажжётся ли.

Дело не в нём. Дело во мне: я должна заслужить эту любовь…

«Только вот что истина: её не нужно заслуживать, — вмешался в мои размышления Ангел Хранитель. — Просто прими то, что тебя любят».

— А если откажусь?

«Он не перестанет любить тебя».

— А если я не вернусь к нему вовсе?

«Это не ты говоришь».

Я всхлипнула.

«Запомни один важный совет: молчи, если в тебе кипят эмоции».

— А кто скажет за меня, если я буду молчать?

«Твои глаза. Они — зеркало души».

Моё зеркало было разбито. Теперь оно сильно искажало мою душу. Теперь я стояла на перепутье двух абсолютно разных дорог.

И что делала я? Выбирала силу.

Почему?

Потому что никто не научил меня быть слабой…

9 дней. Мать не моргая смотрела на портрет — на портрет своей дочери с чёрной лентой. Сегодня люди приходили и уходили. Что-то приносили с собой. Стол был накрыт на кухне. А за ним ни одной живой души, только одна мёртвая — моя.

Дверь открылась, в прихожую шагнул высокий мужчина. Седина блестела на висках и макушке. Мама, будто почувствовав того, кто зашёл, обернулась. Отец раскрыл объятия, мама в несколько шагов преодолела расстояние между ними и прильнула к нему.

Она плакала, хотя за эти девять дней, казалось, уже выплакала все слёзы.

— Лара… — Отец гладил её по голове одной рукой, прижимая к себе другой.

— Нашей девочки больше нет, — всхлипывала мать, уткнувшись ему в грудь.

— Я знаю, дорогая, знаю.

Если бы не седина, он бы не выглядел на свой возраст. Наверное, молодая жена стала стимулом держать себя в тонусе.

— Родители не должны хоронить своих детей, — тихо произнёс отец.

— Но хоронят, — ответила мать, отстраняясь от него.

— Как ты? Держишься? — Он нелепо уставился на неё, хотя по её виду несложно было догадаться, что ей не за что держаться. Она будто постарела на несколько десятков лет.

— У неё была вся жизнь впереди, — вздохнула мать, уходя в кухню. — Чай или кофе?

— А есть что… покрепче.

Мама обернулась:

— Коньяк? Водка? Вино?

— Составишь мне компанию? — Отец прошёл за ней следом и присел за стол. Напротив призрака своей дочери.

Почти как в моём детстве — вся семья за одним столом.

Мама разлила коньяк по чистым рюмкам, стоя выпила свою порцию и ушла в комнату. Вернулась с моим портретом и поставила его на стол.

Отец взглянул на него.

— На тебя похожа, — констатировала мать. — И характером тоже.

— Знаешь, нет двух похожих характеров. Она была отдельной личностью.

Будь у меня возможность, я бы высказала своё согласие.

Мама налила себе ещё и присела рядом с отцом.

— Я хотел приехать раньше, но не мог, — оправдался он, выпив рюмку, которая стояла возле него.

Мать усмехнулась.

— Наверное, ей это уже неважно.

Я кивнула.

— Ей очень важен был ты при жизни, — спокойно сказала она.

Отец дотянулся до бутылки и наполнил две рюмки.

— Особенно после случившегося.

Он молчал, сложив руки перед собой.

Мать подставила к нему тарелку с салатом.

— Она ненавидела мужчин. И мне было страшно, что она навсегда останется со мной рядом, не выйдет замуж. Лучше б так и было! — она всхлипнула и опустила локти на стол, спрятав в ладонях лицо.

— А его… того… нашли? — тихо спросил отец.

За моей спиной качнулась занавеска от лёгкого дуновения ветерка за открытым окном. Был май. Только начало теплеть.

Родители молчали. Вопрос отца так и повис в воздухе.

— Его никогда не найдут, — ответила ему я. Но он меня больше не услышит.

— Его и не ищут, — добавила мать. — Нет ни улик, ни орудия преступления, ни подозреваемых, ни мотива.

— А что есть? — Отец посмотрел на неё.

— Наша мёртвая дочь есть.

Они снова замолчали.

— Она снилась тебе? — вдруг спросил отец.

Я смотрела на него, а он, будто почувствовав, съёжился под этим взглядом.

— Нет, — ответила мать. Казалось, она очень хорошо держалась: щёки высохли, глаза пустые, губы и руки не дрожат.

— А я видел её прошлой ночью, — признался отец.

— И что она говорила? — А вот голос выдавал её состояние. Мать была на грани нервного срыва.

— Молчала, — пожал плечами отец, так и не притронувшись к салату.

— Так похоже на неё, — улыбнулась она.

— Почему ты кремировала её?

— Однажды она в шутку сказала, что не хочет, чтобы её тело съели черви. Я вспомнила об этом, хотя в тот день очень разозлилась на неё за такие мысли. Кто ж знал…

— Ты думаешь, она это серьёзно?

— Никто никогда не говорит серьёзно о смерти! Но это единственное, что я знала о её желании.

Они выпили ещё по одной рюмке. Отец наконец принялся за салат, но перебирал вилкой как-то не особо вдохновлённо. Мать молча наблюдала за ним. А я переводила взгляд с неё на него.

В моих мыслях ещё витала последняя сказанная мамой фраза: «Но это единственное, что я знала о её желании». Я вспомнила тот день, когда возник тот разговор. Это было за несколько месяцев до случившегося — всё-таки предчувствие никогда не подводит. Мы перебирали шкаф и нашли стопочку одежды. Она была аккуратно сложена и упакована — то, что старушки обычно собирают на свои похороны: нижнее бельё, платок на голову, юбка, блузка. И эти вещи принадлежали бабушке. Наверное, при переезде мама захватила их с собой. Бабушка умерла много лет назад, а вещи мы нашли только сейчас.

Мама присела на край дивана, прижимая к себе этот свёрток, а по её щекам побежали слёзы. Я подскочила к ней:

— Что это? Что случилось?

Она отмахнулась, а потом сказала:

— Если бы она только упомянула об этом. Я же не знала…

Я присела рядом с ней.

— Я бы не хотела традиционных похорон, — сказала я.

— Что? — Мама уставилась на меня удивлённо.

— Я хочу кремирование, — продолжила я.

— Что ты несёшь, Господи! — Она поднялась.

— Я не знаю, я просто не хочу, чтобы моё тело закапывали в землю, чтобы в моих останках копошились черви.

Больше мы никогда не говорили об этом, но она запомнила. Я посмотрела на маму, и на глаза навернулись слёзы: я только после смерти осознала, как сильно любила её.

40 дней. Мама заказала столик в ресторане — на двоих. Но третий стул тоже был занят — призраком. Я не догадывалась, кто составит нам компанию.

В полутьме на столик опустился букет большеголовых красных роз. Я сначала заметила руки, которые держали цветы, а потом посмотрела на лицо — это была Василиса.

На ней был траурный платок, как и на маме. Мать поднялась, подруга оставила букет и раскрыла объятия для неё. Обе расплакались.

— Василисушка, — всхлипнула мать, уткнувшись ей в плечо.

Они присели друг напротив друга, мой призрачный силуэт закрыл букет, но я всё равно всё видела сквозь него и слышала их приглушённый разговор, они почти шептали.

— Мне так жаль, что я не могла приехать раньше, — произнесла Василиса.

У меня же в голове был другой вопрос: почему ты уехала? Я не помнила её среди тех, кто был в крематории.

— Так хотела быть на девять дней.

Но не была.

— Главное, что сегодня ты здесь, — мотнула головой мама.

— Мне так не хватает её, — призналась Василиса. И я чувствовала, что искренне.

Как жаль, что она не могла услышать мой голос, у меня скопились вопросы: почему и куда она уехала? понимает ли она, что я заняла её место? и что сейчас должны бы быть поминки по её телу?

— Как ты? — спросила мать.

— Паршиво, — тихо сказала Василиса. — Терапия не помогает. Я не могу отпустить чувство вины за её смерть. Ведь это я должна была вести эфир, на мне должен быть этот чёртов пиджак!

Я кивнула: понимает.

— Почему полиция не ищет его? — фыркнула Василиса. — Я дала им всё, что знала.

— Ты уверена, что это он? — с сомнением уточнила мать.

— Конечно! А кто ещё? Алексей был так зол меня! И он точно способен на убийство.

Я замерла, когда услышала незнакомое имя. Она явно имела в виду не Михаила, а значит…

— Он исчез. Не выходит со мной на связь. Так бы я сразу сдала его! Мерзавец!

Мать ничего не ответила.

— Можно мне вина, пожалуйста? — Василиса подозвала к себе официанта. — Вы будете? — посмотрела на маму.

Та кивнула.

— Два бокала Sunrise Carmenere, — попросила Василиса.

Я вздрогнула после того, как она назвала вино. Запомнила.

Василиса повернулась к маме:

— Марго любила его.

— Ты знала её лучше, — мама грустно улыбнулась.

— На самом деле, — Василиса поёрзала на стуле, — я её совсем не знала. Она была скрытной. Но самой искренней из тех, кого я знала. Вот такой парадокс!

Они замолчали, когда возле них остановился официант, поставив на стол два бокала вина.

— Что-нибудь желаете к вину?

— А нам могут сделать две порции кутьи[9]? — спросила мама.

— Да, конечно, — с добродушной улыбкой официант отошёл от столика.

Когда мама поднесла к лицу бокал и втянула аромат, я практически услышала его, а на языке почувствовала сочетание перца, ванили и шоколада.

— Так вкусно пахнет, — произнесла мама, и я заметила, как по её щекам потекли слёзы.

Василиса сделала несколько глотков из своего бокала, закрыла глаза и прошептала:

— Я буду всегда помнить тебя, подруга.