Утро выдалось стылым. Сизый речной туман еще плотно лежал на крышах Гнезда, когда я сидел за столом в поварне.

Здесь было тепло, пахло протопленной печью и наваристой кашей. Дарья гремела, орудуя ухватом, а Зоя молча поставила передо мной глиняную кружку с горячим ягодным взваром. Девчонка снова бросила на меня быстрый взгляд из-под опущенных ресниц, чуть задержалась рядом, протирая и без того чистый стол, и упорхнула к бочкам с соленой рыбой.

Я не спеша выскребал деревянной ложкой остатки каши, наслаждаясь редкими мгновениями покоя, когда дверь со скрипом отворилась.

В поварню вместе с клубами холодного тумана ввалились Щукарь и Дубина.

Оба выглядели так, словно их протащили на веревке по речному дну, а потом вываляли в костре. Руки по локоть черные от смолы, глаза красные от бессонницы и едкого дыма. От них несло свежей сосновой стружкой, кислым потом и таким мощным духом вареного дегтя, что перебило все запахи еды.

— Здорово, — сипло прохрипел Щукарь, утирая нос грязным рукавом, а потом схватил мою кружку с взваром и выхлебал половину. — Ну что, доедай, беда на наше Гнездо свалившаяся. Пошли.

Я отложил ложку и вытер губы.

— Готово?

— Сладили мы всё, — буркнул из-за его плеча Дубина, поигрывая топором с коротким топорищем. — Всё подготовили с утра. Пошли собирать твое чудо-юдо.

Щукарь допил взвар.

— Мужики твою лохань уже Навью прозвали, Кормчий. Как Атаман её тогда назвал, так и прозвали.

— Всё таки Навью? — я усмехнулся, поднимаясь из-за стола. Навь — мир мертвых, злые духи. Звучало как раз так, как надо.

— А кем же еще? — хмыкнул плотник. — Уродливая выходит посудина. Лес из настила торчит, крылья по бокам, как у нетопыря. Чисто Навь во плоти. Давай, пошли, мужики у стапелей уже ждут.

Я кивнул женщинам, благодаря за завтрак, и шагнул в промозглый утренний туман. Благо, старое моё шмотье было уже на мне, чтобы новье не пачкать

Трофейный княжий ушкуй вытянули носом на раскисшую отмель, подложив под плоское днище бревна-катки. Вокруг кипела работа. Мужики переругивались, скользя сапогами в речной грязи. На берегу лежали свежевытесанные мачты, бухты новой пеньки и сбитые из дуба щиты-шверцы.

— Давай, пошла родимая! — крякнул Лыко, упираясь плечом в ствол новой главной мачты.

Лесина была толщиной в ногу крепкого мужика. Четверо ватажников подхватили ствол и потащили её на палубу по наклонным доскам.

Я стоял в стороне, направляя работу. Пока от меня требовались только подсказки.

— Стой! — крикнул я, когда они занесли мачту над палубой. — Щукарь, направляй в гнездо!

Дед ловко перехватил основание и направил его в вырубленный в киле деревянный башмак.

— Взяли! Дружно! — рявкнул Дубина.

Мужики одновременно ухнули, поднимая лесину торчком. Мачта заскрипела и со стуком уселась на свое место. Плотник тут же подскочил с деревянной киянкой и начал с размаху вбивать по кругу дубовые клинья, фиксируя ствол. Удары разносились над рекой, как выстрелы.

— Сдвинули на шаг к носу, как ты и велел, Кормчий, — Дубина отер пот со лба. — Только сдается мне, нос мы перегрузим. Она волну рыть будет.

— Не будет. Мы корму загрузим. Волоките вторую!

Ватажники зашумели. Поставить две мачты на речной ушкуй — это в их понимании шло вразрез со всем привычным укладом.

— Две лесины на одну лохань? — пробасил Лыко, с сомнением качая головой. — Она же от ветра перевернется нахрен! У нее днище плоское, не удержит столько холста.

— Удержит. Для этого Клыки есть, — я кивнул на дубовые щиты, лежащие на песке. — Тащите их сюда. Микула петли выковал?

Вместо ответа со стороны кузни донесся такой многоэтажный рев, что даже чайки над рекой заткнулись.

— А чтоб вас всех немочь скрючила да чирьями обнесло, иродово семя! — гремел из-за открытых дверей осипший от жара и копоти голос Микулы, сопровождаемый яростным звоном молота по наковальне.

— Я вам кто, мерин двужильный⁈ Самострелы им гни, кольчуги на их сытые пуза латай, а теперь еще и для лохани этой проклятой пуды железа подавай! Чтоб вам эти петли поперек глотки встали да ржавчиной поросли! Песье вымя! Собачья сыть! В гробу я видал ваши выдумки, у меня от горна уже борода тлеет, кровопийцы!

Мужики у стапелей переглянулись и уважительно хмыкнули — кузнец загнул от души, с огоньком.

Следом за этой тирадой из кузни выскочил закопченный подмастерье, волоча связку железа — петли и толстые железные штыри.

— Крепим по бортам, — я подошел к ушкую, постучав костяшками по борту. — Дубина, сверли борт. Петли будем насквозь прошивать штырем, а изнутри, чтобы дерево не промяло, подложите под штырь железные бляхи, и загибайте конец намертво, чтоб ни на волос не шаталось, когда на эти щиты вода надавит!

Заскрипели новенькие сверла, вгрызаясь в сухое дерево. Мужики заколачивали железо в неподатливый дуб. Под ударами кувалд железные штыри пробивали борта, крепо стягивая петли, на которых повисли боковые шверцы — «клыки». Сейчас они были подняты и торчали над палубой, словно сломанные крылья.

Когда туман над рекой рассеялся, обе мачты уже торчали в небо, а к носу приладили бушприт — короткое крепкое бревно, выставленное вперед, как копье.

Но самое сложное было впереди.

— А теперь вяжем путы, — сказал я, поднимаясь на палубу и кидая мужикам бухту толстого каната, щедро пропитанного дегтем.

Щукарь вытащил из мешка круглые деревянные чурбачки с дырками — юферсы, наспех выточенные Дубиной.

Я собрал мужиков, хмуро разглядывающих этот лес торчащего дерева. Лыко, Бугай и Клещ топтались у борта, с подозрением косясь на мотки свежей пеньки.

— Слушайте сюда. Это вам не одного плясуна на единственной палке тягать, — я похлопал по толстому канату. — Лесин теперь две, плюс носовой рог. Оттяжек втрое больше. Крепим хорошо, чтоб мачты нам головы не проломили, когда ветер ударит. А вот это, — я взял веревку потоньше, — ужище или шкот. Вожжа для косого паруса. За нее мы будем ловить ветер, как я на Плясуне делаю.

Я подозвал здоровенного Бугая.

— Бери канат. Продевай через деревяшку вот эту. Тяни! Сильнее, ты лесину ворочаешь или девку за косу держишь? Пупок не жалей! А теперь вяжи узел. Нет, не так, это ты для прямого паруса вяжешь, а здесь натяг под углом пойдет — вырвет с мясом! Клещ, иди сюда, смотри на мои пальцы, ты ухватистый.

В моем теле не было дури, чтобы натянуть эти канаты до звона, но узлы я помнил прекрасно. Вбитая в подкорку наука сейчас стоила десятка сильных рук. Я показывал им мертвые петли, стяжки и хитрые морские узлы, которые не развяжутся под боковым ветром, но которые можно скинуть одним коротким рывком.

До самого обеда над берегом стояла сплошная ругань. Мы резали, тянули, пропускали вожжи через юферсы и перевязывали оттяжки. Руки у парней с непривычки покрылись красными волдырями, жесткая пенька до мяса драла кожу. Но ушкуй постепенно обрастал паутиной. Вожжи, оттяжки, крепежные концы — всё это переплеталось в сложную снасть. Одно дело — тянуть прямое полотно по ветру, и совсем другое — управлять тремя парусами, которые должны ловить ветер сбоку.

— Тенета паучьи, мать их, — сплюнул Лыко, брезгливо разглядывая стертые в кровь ладони, привыкшие к рукояти топора, а не к смоле. — Мы в этих кишках сами перевешаемся. Забудешь в горячке, за какую вожжу дергать — и всё, к праотцам.

— Забудешь — я тебе это до смерти вспоминать стану и ночью буду еще приходить, заставлять все это заново вязать, — пообещал я, стирая пот со лба. — В бою думать некогда будет. Будете дергать то, что скажу.

Я окинул взглядом нашу работу. Навь была готова. Щетинистая, непривычная глазу, стянутая жилами канатов, она ждала своего часа.

— Добро, — я хлопнул по борту. — Щукарь, сталкивайте её в воду. Пора учиться ходить по-новому.

* * *

— Раз-два, взяли! — дурным голосом заорал Дубина.

Десяток спин изогнулись дугой. Мужики уперлись плечами в борта ушкуя, увязая в прибрежном песке. Под плоским днищем истошно заскрипели катки. Тяжелая от нового дерева лохань неохотно подалась вперед.

Еще рывок. Еще один. С громким всплеском Навь рухнула брюхом в холодную воду, подняв тучу брызг. Лодку качнуло так, что мачты угрожающе скрипнули.

Я запрыгнул на палубу вслед за Щукарем. За нами, тяжело дыша, ввалились Бугай, Клещ и Лыко. Воин брезгливо отряхивал грязь с портов, косясь на путаницу снастей над головой.

На берегу начала собираться толпа. Ватага бросала свои дела и стягивалась к мосткам. Пришел Атаман, возвышаясь над остальными, как медведь над стаей дворняг. Рядом с ним, кривя губы в усмешке, стоял Волк.

— Клещ, Бугай — на ужища задней мачты! — скомандовал я, занимая место у рулевой потеси. — Лыко, встань к левому клыку. Дубина, Щукарь — на нос, к поводку. Ждать моего слова!

Я положил ладони на отполированное дерево рулевого весла. Лодка качалась, течение лениво тянуло ее от берега. Порывистый речной сквозняк бил прямо в скулу.

— Поднимай холст! — рявкнул я. — Передний и задний! Быка не трогать!

Скрипнули деревянные векши. Мужики навалились и по мачтам поползли полотнища косых парусов. Ветер тут же ударил в них, попытался вырвать. Холст захлопал с таким грохотом, будто рядом забили в десяток барабанов.

— Держи вожжи! — заорал я, перекрывая гул ветра. — Натяг давай! Бугай, тяни, мать твою!

Бугай зарычал, намотав ужище на огромный кулак, и потянул так, что канаты зазвенели. Косые паруса перестали хлопать и надулись тугими пузырями.

И в тот же миг Навь показала свой дурной нрав.

Ветер ударил в холст сбоку с такой дурью, что ушкуй резко накренился. Настил ушёл из-под ног. Речная вода с шипением лизнула борт, грозясь перехлестнуть через край.

— Переворачиваемся! — истошно заорал Клещ, бросая веревку и хватаясь за мачту.

На берегу кто-то радостно гикнул. Волк заржал, тыча в нас пальцем. Они ждали, что уродец пойдет ко дну.

— Стоять! — мой голос резанул по ушам. — Лыко! Руби клык! В воду его!

Воин, едва удерживаясь на скошенной палубе, вышиб ногой деревянный стопор. Тяжеленный дубовый щит со свистом рухнул вниз и с грохотом вонзился в воду вдоль борта.

Удар был такой, словно мы наскочили на подводный камень.

Навь вздрогнула всем корпусом. Лесины жалобно застонали, но клык вгрызся в воду, не давая плоскому днищу скользить вбок. Крен остановился в пяди от того, чтобы зачерпнуть реку бортом.

А потом произошло то, во что никто из них не верил.

Ветру, не сумевшему опрокинуть лохань, пришлось толкать ее туда, куда пускал руль. Дурь сквозняка выдавила лодку вперед. Как скользкую семечку из пальцев.

Навь рванула.

Вода под форштевнем вскипела белой пеной. Одно дело — когда я на легком вертком «Плясуне» резал ветер, это ватага уже видела. Но чтобы здоровенный боевой ушкуй, утяжеленный лишним лесом, приобрел такую звериную прыть — в это ни один речник не верил до последнего. Мы шли вперед. Против ветра. Наискось к течению.

Я налег на потесь, чувствуя, как она дрожит под руками — лодка была живой, тугой, как натянутая тетива.

— Смена галса! — скомандовал я. — Лыко, готовь другой клык! Перекидывай холст!

Мы заложили поворот. Еще один. Резали реку крест-накрест, неумолимо забираясь всё выше по течению, туда, куда раньше ползли бы на веслах.

Страх на палубе смыло ледяными брызгами и диким азартом.

— Прёт! Мать честная, прёт, окаянная! — дурным голосом заорал Бугай. На его лбу вздулись вены, он вцепился в ужище стертыми в кровь руками, но на лице цвела сумасшедшая ухмылка.

— Против течения режем! Как ножом! — вторил ему Клещ, ошалело глядя на бурлящую за бортом воду.

Лыко, едва удерживая равновесие у борта, дико скалился, подставляя лицо ветру. Для него, привыкшего догонять врага натужным скрипом весел, эта пузатая корова только что превратилась в голодного волка.

— Да мы так любой струг догоним! — рыкнул воин. — В клочья порвем!

Но пора было показать им всё, на что способен этот уродец.

Я заложил крутой вираж.

— А теперь — по ветру! — заорал я во всю глотку. — Бугай, Клещ, роняй косые! Поднимай клыки! Дубина, распускай Быка!

Настил затрясся от шагов. Лесины скрипнули, ушкуй послушно развернулся носом по течению, ловя ветер прямо в корму. Косые полотнища с шелестом рухнули вниз, а вместо них на главной мачте Дубина с Щукарем сорвали стопоры главного паруса — Быка.

Мы сделали не старый, привычный глазу речников квадратный лоскут. Щукарь по моему наказу сшил исполинское пузо, вдвое шире прежнего, пустив в дело весь холст.

На обычном ушкуе такой парус просто выломал бы мачту с корнем при первом же крепком порыве, но у нас она была закреплена надёжно. Необъятный парус с рокотом рухнул вниз, мгновенно надуваясь.

Ушкуй словно чудовищным пинком под зад ударили.

Палуба рванула из-под ног. Клещ сдавленно охнул и рухнул на задницу. Бугай едва успел вцепиться в борт, чтобы не улететь в воду.

Главная мачта застонала так, что у меня зубы свело.

— Вырвет! Лесину вырвет! — истошно завопил Дубина, бросаясь от мачты.

Но те самые оттяжки, на которые мужики ругались всё утро, зазвенели, натянувшись как тетива самострела, и удержали мачту.

Навь вздрогнула и понеслась по реке с такой скоростью, что берега смазались. Течение и попутный ветер слились воедино, помноженные на площадь огромного паруса. Вода за кормой вскипела буруном, заливая настил белой пеной.

— Летим! Летим, Перунова сила! — пронзительно закричал старый Щукарь. Дед стоял на самом носу, раскинув руки, и хохотал как полоумный, глотая речную воду и ветер. — Эй, да река! Мать глубокая! Доля лихая, да смерть синеокая!

— Ну и дурь! — ревел Лыко, вцепившись в снасти. — Да от нас сам леший теперь не уйдет!

Лохань летела над водой так, что потесь едва не вырвала мне руки из суставов. Я навалился всем весом на руль, направляя лодку к мосткам, и скомандовал рубить тягу загодя, пока мы не разнесли причал в щепки.

— Сбрасывай Быка! — рявкнул я. — Бугай, Клещ — багры товсь! Концы на берег!

Лишенный тяги парус с треском обвис. Я крутнул руль, подставляя борт течению и гася остатки хода. Навь по инерции плавно скользнула по глади воды и со скрипом притерлась боком прямо к бревнам мостков. Бугай с Клещом тут же кинули канаты опешившим мужикам на причале. Чисто подойти получилось.

На палубе Клещ разразился такой забористой, многоэтажной бранью, что уши завернулись. В этой брани не было ни капли злости, а только щенячий восторг. Бугай тяжело дышал, разглядывая свои ладони так, словно видел их впервые, и довольно скалился.

А вот на берегу стояла гробовая тишина. Слышно было только, как тяжело дышат ошалевшие от адреналина мужики на палубе, поскрипывают натянутые жилы снастей да плещется взбаламученная вода у бортов.

Я молча накинул стопорную петлю на руль, смахнул со лба пот и перевел взгляд на Атамана.

Бурилом долго смотрел на корабль. На мокрую палубу, на огромный сброшенный холст, на частокол канатов, который удержал немыслимую тяжесть, и на то, как ювелирно я подвел эту тушу к берегу. Потом он поднял взгляд на меня. В его глазах горел хищный, жадный огонь вожака, который понял, какое оружие только что попало ему в руки.

— Ты не соврал, Кормчий, — так что услышали все, произнес Атаман. — Она режет ветер, а по ветру летит, как пущенная стрела.

* * *

К вечеру ветер стих, но Гнездо продолжало гудеть.

Ватага праздновала. На берегу разожгли большие костры, над огнем шкварчала рыба, по рукам гуляли глиняные корчаги. Мужики, даже те, кто утром плевался в сторону Нави, теперь наперебой орали, хвастаясь друг перед другом, как мы резали воду и как лохань летела против течения. Атаман выкатил три бочонка из личных запасов — невиданная щедрость.

Я сидел у огня на перевернутой колоде.

Ноги гудели, ладони горели огнем, спину ломило так, будто по ней прошлись дубиной. Триумф триумфом, но тощее тело брало свое — я вымотался до дна. Я жевал рыбёшку. запеченную на палочке, запивая её простой водой, и смотрел на отблески пламени на лицах ватажников.

Вдруг из темноты бесшумно вынырнула тень.

Я невольно подобрался, опуская ладонь на рукоять ножа, но тут же расслабился. Это был Бес.

Он присел рядом на корточки, обгладывая свою рыбёшку.

Парень не смотрел на меня. Делал вид, что просто присел перевести дух, глядя в сторону костров.

— Сладили? — негромко спросил я.

— Сладили, Кормчий, — так же тихо, едва шевеля губами, ответил Бес. — Горшков много набили.

Он замолчал, нервно ковыряя щепкой землю. Я знал эту повадку. Так ведут себя люди, которые принесли дурную весть и не знают, как с нее начать.

— Говори как есть, — бросил я.

Бес сглотнул, бросил быстрый взгляд по сторонам и придвинулся ближе.

— Дело есть, Кормчий. Гнилое дело. Мне этот Хромой поперек горла встал. Крыв который.

Я перестал жевать. В памяти тут же всплыло то липкое ощущение чужого взгляда между лопатками у порохового сарая.

— Продолжай.

— Он же вроде мусор убирает да сети чинит, на дне самом ползает, — зашептал Бес, дыша мне в плечо. — А я за громовой смесью к сараю когда шёл, срезал путь через дальние мостки… и приметил его. Он у лодки рыбацкой крутился.

— И что? Сети там забыл?

— Если бы сети, Кормчий, — Бес понизил голос до едва различимого. — Я в тени стоял, смотрел. Он уключины жиром мазал. Густо так втирал, чтоб дерево об дерево ни звука не издало. Потом весла под лавку сложил и рогожей прикрыл. Подготовил, значит.

Я почувствовал, как остатки усталости смывает злостью.

— Ты уверен, Бес?

— Я на княжьей каторге таких насмотрелся, Кормчий. Я этот взгляд нутром чую. Он лодку к ночному рывку готовит. У него глаза человека, который собрался бежать. Сегодня ночью.

Всё в моей голове сошлось одно к одному.

Чужой взгляд у сарая с готовыми бомбами. Смазанные салом уключины, чтобы уйти по воде без единого скрипа. Большая рыбацкая лодка. И загнанный в угол бывший кормчий, которому в ватаге светит только мыть котлы до конца своих дней.

Ему некуда бежать одному в дикие леса, а значит, он собирался бежать не в лес. Он собирался к князю.

Но с пустыми руками к Изяславу не приходят — за это сразу сажают на кол, а значит Крыв нашел себе пропускной билет.

Какой? Все просто — оружие, которое рвет законы воды. Горшок со «смертью», который он выкрадет из моего сарая, чтобы купить себе жизнь и княжью милость.

Или я остановлю эту крысу сейчас, или поутру князь получит в руки наш главный козырь.

Я медленно поднялся с колоды.

— Гнус с Рыжим где? — спросил я тихо.

— В сарае сидят, караулят. Как ты и велел, ни на шаг не отходят.

— Пошли к ним. Говорить будем.

Я развернулся и зашагал прочь от праздничных костров.