Мы вышли от Атамана на залитую весенним солнцем улицу. Пошел нерест, и вся ватага высыпала к воде: мужики деловито смолили перевернутые долбленки, женщины прямо на берегу распутывали и штопали длинные сети. Вся ватага готовилась к лову. Воздух пах речной тиной, рыбьей чешуей и горячим дегтем.

— Ну, Кормчий, — Щукарь прищурился на слепящее солнце и вытер пот со лба. — Выкладывай, чего ты там Атаману наплел? Бочонки-то мы свяжем, пупок не развяжется, а вот поджигать ты их как собрался? Из лука горящей стрелой, как в сказках бают?

— Сказки бабам оставь, старик. Нужен огневод. Шнур, который горит под водой. Чтоб огонь по нему полз, как змея, и не гас, хоть ты его на самое дно омута брось.

Щукарь крякнул и остановился как вкопанный.

— Под водой? Ишь ты, прыткий какой. Ты, часом, белены по весне не обожрался? А ещё чего тебе? Может, щуку научить по небу летать или медведя крякать?

— С щуками потом разберемся, — отмахнулся я. — А медведя сам учи, тебе по возрасту положено.

Мы как раз поравнялись с широким навесом, где кряжистый плотник Дубина тесал запасные весла. Рядом на потемневших кирпичах чадил небольшой костерок — чумазый подмастерье грел в закопченном котле древесную смолу для пробивки лодейных швов.

— Чего разоряетесь, как бабы на торгу? — Дубина с маху воткнул топор в колоду и вытер потные руки о порты. — Старик вон аж раскраснелся весь. О чем спор, Кормчий?

Я шагнул под навес. Вытащил из-за пазухи короткий обрезок льняной ткани, зачерпнул из припасенного свертка щепотку пороховой мякоти, насыпал в ткань и туго свернул трубочкой.

— Вот, гляди. Порох внутри, льняная оплетка снаружи. Подожжешь — огонь быстро поползет по нутру, но стоит речной волне хоть раз лизнуть ткань — всё. Порох отсыреет, скиснет, и пойдем мы все ракам на корм. Нам броня нужна.

— Ну так измажь варом лодейным, умник. Делов-то, — пожал плечами плотник, кивнув на костерок. — Вон, в котле кипит. Воду держать будет, мы ей днища кроем, и ничего не киснет.

— Днище у тебя деревянное, Дубина, ему гнуться не надо, а смола остынет и колом встанет, — я покачал головой. — Нам шнур гибкий нужен. Завяжешь ты мне смолу в узел?

— А ты не умничай. Ты макни и погляди, — хмыкнул Дубина, скрестив на широкой груди руки.

Я взял кусок пустой веревки, макнул в кипящее черное варево и бросил в деревянную бадью с ледяной водой, что стояла у верстака. Выждал пяток вздохов. Вытащил, помял в руках. Шнур встал колом, превратившись в черную палку. Стоило согнуть его чуть посильнее — смола сухо хрустнула, покрылась частой сеткой трещин и отвалилась кусками, обнажив беззащитную пеньку.

— Дерьмо сухое, — констатировал я, отбрасывая испорченный кусок.

— Оно самое, — покладисто согласился Дубина. — Хрустит, как кости под сапогом. Я ж тебе сразу сказал — для досок оно хорошо, а гнуть не выйдет, но ты ж у нас Кормчий, тебе своими руками пощупать надо.

Я посмотрел на этого шутника и покачал головой:

— У самого вёсла кривые, а всё шутки шутишь.

Дубина нахмурился оглядел весло и расплылся в улыбке, поняв что я шучу.

Щукарь с мрачным удовлетворением сплюнул под ноги:

— Дурное это дело, Малёк. Вода с огнем от сотворения мира грызутся. Нет в мире огня, что с водой дружит. И не тебе их мирить.

На шум подошел Кряж, тащивший на плече мокрую сеть. Скинул ношу на песок, стер со лба пот и сунул любопытный нос к бадье, разглядывая плавающие ошметки смолы.

— Воска пчелиного вам надо, умники, — авторитетно заявил он. — Он мягкий, воду как гусь отталкивает. Бороду вон помажь — ни в жизнь в реке не намокнет.

Идея была толковая. Я молча сорвался с чурбака и рванул к общинной поварне.

Внутри было жарко, как в преисподней, пахло вареной рыбой, укропом и печеным луком. Дарья с раскрасневшимся от жара лицом орудовала у печи ухватом, тягая чугунки.

— Воск есть? Пчелиный! — с порога бросил я.

Она вытерла руки о замызганный передник и сурово свела брови, уперев кулаки в бока.

— Ишь, чего захотел, прыткий. Воск ему! Он нынче дорог, бабы по крохам на свечи берегут да суровые нитки вощить. За него у купцов серебром плачено. Тебе на кой-ляд это добро?

— Дело горит, Дарья. На защиту припас ладим. Княжьи ладьи жечь.

Она замерла. Вздохнула, цокнула языком, поворчала для порядка:

— Ох, доиграетесь вы с Атаманом… Мужицкие игрища, а бабам потом слезы лить. — Но ухват отложила и полезла в дубовый ларь у стены. Выудила желтый ком, пахнущий медом, знойным летом и пылью. Достала нож и аккуратно отковырнула кусочек с грецкий орех, не больше. Сунула мне в ладонь.

— Держи, окаянный. И смотри мне, не изведи попусту! Узнаю, что ради баловства сжег — ей-богу, этим самым ухватом хребет переломаю.

Коротко кивнув, я помчался обратно к навесу и протянул добычу плотнику. Дубина уважительно хмыкнул, взвесив желтый орешек на мозолистой ладони.

— Уломал-таки, — усмехнулся он. — Ну, гляди.

Плотник отщипнул крохотную крошку, с ноготь величиной, и бросил в малую плошку с горячей смолой. Переводить дорогой припас зазря в Гнезде дураков не было. Размешал щепкой. Желтое неохотно растворилось в черном, пустив сладковатый дымок.

Снова макнули веревку, остудили в ледяной воде. Я с замиранием сердца согнул шнур. Воск трескался не так охотно, тянулся, словно жила, но на сильных сгибах всё равно полезли мелкие белесые заломы. Вода дырочку всегда найдет, ей только дай слабину.

— Просачивается влага, — Щукарь безжалостно растер побелевший сгиб большим пальцем, показав темную, мокрую нить. — Дрянь твой воск, Кормчий. Сам по себе он, может, и держит, а в варе со смолой всё одно ломается. Как сухую глину медом ни мажь — горшок не слепишь.

Я уселся на чурбак, тупо глядя на испорченную веревку. Нужна упругая, пластичная обмазка, которая не боится ледяной воды и не лопается при сгибе. Знания из прошлой жизни тут пасовали — резины, полимеров и силиконовых трубок под рукой не было, приходилось выкручиваться с тем, что есть.

— Слышь, Кормчий, — Дубина вдруг почесал затылок, задумчиво разглядывая свои загрубевшие руки. — А жир если?

— Какой тебе жир? — сварливо буркнул Щукарь. — Медвежий? Или за барсуком по лесам с рогатиной побежишь?

— Рыбий. Вонючий самый, из требухи, — не обратив внимания на старика, сказал Дубина. — Путина же идет! Бабы им руки мажут, чтоб кожа от ледяной речной воды не трескалась и не сохла, как кора. Он в воде не расходится, и на холоде колом не встает, всегда мягкий.

Я уставился на плотника.

Жир в смолу? Смола дает жесткий каркас и непроницаемость. Воск — плотность и липкость. А рыбий жир не даст этой корке задубеть. Сделает её мягкой, как выделанная сыромятная кожа. Как я сам не допер?

— Дубина, — я медленно поднялся с чурбака. — Ты гений.

— Я плотник, а не гений какой-то, — хмыкнул он, не поняв мудреного слова. — Эй, малец! — посмотрел он на своего чумазого подмастерье, что крутился у котла. — Метнись до коптильни, там в колодах этого рыбьего пота полно. Кружку зачерпни. Да мухой ко мне.

Мальчишка сорвался с места и вскоре приволок деревянную кружку с рыбьим жиром, смердящим так, что мухи на лету в обморок падали. Дубина, даже не поморщившись, щедро плюхнул вонючую слизь в кипящий котелок со смолой и остатками воска. Варево страшно забулькало, зашипело, плюясь черными каплями. Под навесом поплыл такой тошнотворный смрад тухлятины, что у меня моментально заслезились глаза, а Щукарь закашлялся, отгоняя вонь рукавом.

— Ну и дух… Как в нужнике у лешего, — прокряхтел старик.

— Зато дело верное, — Дубина подцепил щепкой тягучую, глянцево-черную массу. — Готово. Давай свою кишку, Кормчий.

Я быстро свернул чистую трубку из льна, густо насыпал туда пороху и накрепко завязал ниткой концы. Осторожно, чтобы не обжечь пальцы, обмакнул в смердящее варево, вытащил. Мастика легла толстым, ровным слоем, стекая черными каплями. Бросил шнур в бадью.

Выждал с десяток мучительно долгих ударов сердца. Вытащил.

Черная корка блестела на весеннем солнце, вода скатывалась с нее крупными, круглыми каплями, даже не цепляясь. Я с силой надавил пальцем — упруго. Медленно согнул шнур пополам, скрутил в кольцо, растянул обратно.

Ни единого хруста или трещины. Оболочка гнулась вслед за тканью, словно живая, скользкая змеиная чешуя.

— Щукарь, — хрипло сказал я, чувствуя, как в груди разгорается дикий азарт. — Вышло.

Старик взял шнур, недоверчиво помял в мозолистых пальцах, попытался расковырять ногтем, понюхал.

— Вроде держит, — неохотно, но с пробивающимся уважением признал он. — Змея знатная. Броня что надо. Только в избе ты Атаману две вещи обещал, Кормчий. Искру ты в чем на реку потащишь? Дедовское кресало над волной не пляшет. Сам знаешь.

Дубина, до этого молча протиравший лезвие топора ветошью, согласно крякнул:

— Дело старик говорит. Если вы эту дрянь на борт чужой ладьи ночью потащите, там сухого места не сыщешь. Брызги да сырость кругом. В чем огонь прятать будешь, чтоб не задохнулся?

Я не стал разводить руками. Эта задача давно крутилась у меня в голове.

— Искра нам не сгодится, — ответил я. — Пока высечешь, пока трут раздуешь — трижды увидят и пристрелят. Нам нужен готовый, спящий огневик. Если кусок толстой пеньки выварить в остатках моей земляной соли, из которой мы порошок толкли, она гореть открытым пламенем не станет. Будет тлеть красным жаром, и хрен её просто так затушишь.

— Допустим, — Дубина почесал густую бороду. — Засунешь ты её за пазуху, а она тебе порты прожжет до самых мудей или от пота вмиг отсыреет. Прятать во что будешь? В деревяшку — прогорит дотла. В железную трубку — Микула-кузнец такую мелочь до морковного заговенья ковать будет, да и заржавеет она махом. Глина — хрупкая, расколется, если пузом на борт навалишься.

Я обвел пристальным взглядом наш навес. Дерево, стружка, обрезки кожи. Нужно что-то прочное, как камень, что не горит, не боится воды и валяется под ногами у каждого. Взгляд зацепился за тощего дворового пса, увлеченно грызущего что-то в весенней грязи у соседнего барака.

— Кость, — выдохнул я.

Мужики непонимающе уставились на меня.

— Малец! — я обернулся к чумазому подмастерью Дубины. — Давай сюда.

Тот вытер нос рукавом и с готовностью подскочил ближе.

— Метнись за поварню, к помойной яме. Собери пацанов, сколько найдешь на берегу. Наберите мне костей. Главное, бери с ног, трубчатые. Чтоб толстые были, прямые и пустые внутри. Справишься?

Мальчишка просиял от того, что ему доверили настоящее мужицкое дело. Сунул два грязных пальца в рот, выдал пронзительный, заливистый свист, и от лодок к нему тут же слетелась стайка такой же мелкой, босоногой шпаны. С гиканьем и боевыми криками эта орава рванула за поварню, на ходу подбирая хворостины, чтобы отгонять дворовых псов от заветной ямы.

Я усмехнулся им вслед и пошел собирать свое добро. Сперва заглянул в амбар за мешочком с селитрой, а на обратном пути завернул к жилищу Щукаря. Под стрехой там как раз вялилась связка нашей недавней весенней добычи — мелкая, твердая как камень соленая рыбешка, которую мы со стариком насушили впрок. Я срезал ножом пяток хвостов и сунул за пазуху.

Вернувшись под навес, бросил в котелок с кипятком щедрую горсть белых кристаллов и сунул туда толстый обрезок пеньковой веревки.

Пока варево булькало, пропитывая волокна солью, из-за угла с победным воплем вылетела наша разведка. Малец бежал впереди, гордо оттопырив подол длинной рубахи, в котором брякали мослы. За ним пыхтели еще трое пацанов, перемазанных землей.

Они сгрудили свою добычу прямо на край верстака. С пяток здоровенных, чисто обглоданных коровьих костей.

— Добро, воины, — я перебрал кости, отбрасывая пару кривых и треснувших. Выбрал самую ровную, толщиной в два моих пальца. — Удружили. Держи законную плату.

Я вытащил из-за пазухи сушеную рыбу. Мелочь, зубы сломаешь, но для местной пацанвы лакомства лучше и не сыскать.

Глаза у мальца загорелись. Он жадно сгреб рыбешку, тут же честно поделил между своими, и орава с довольным гомоном умчалась за поленницу грызть соленую добычу.

— Дубина, — я положил кость на колоду. — Руби суставы с обоих концов, чтоб трубка вышла.

Топор ухнул дважды, отсекая широкие мослы. Тонким сапожным шилом Дубина выскреб остатки нутряной слизи и костного мозга, промыл костяную трубку в кипятке и бросил в теплую золу сушиться.

— Теперь чопики, — скомандовал я. — Вытеши две деревянные затычки из дерева. Одну посадим наглухо, на ту же смолу с жиром, а вторую подгони так, чтоб входила плотно, со скрипом, воду не пускала, но вытащить можно было зубами. И в этой второй пробей шилом крохотное отверстие. Прямо с игольное ушко, не больше.

Щукарь, внимательно следивший за каждым моим движением, прищурился.

— Дырка на кой-ляд? Вода ж затечет.

— Если закрыть со всех сторон — тлеющая пенька внутри быстро сожрет весь воздух, задохнется и потухнет, — ответил я, вытаскивая горячую, вываренную веревку и растягивая её у огня для быстрой просушки. — А через крохотный прокол вода не просочится. Зато дышать огневик понемногу сможет.

Работа закипела слаженно. Дубина орудовал ножом виртуозно, стружка летела во все стороны. Вскоре передо мной лежала гладкая, пожелтевшая от огня костяная трубка. Один конец забит просмоленной деревяшкой. Второй закрыт тугой пробкой с едва заметным проколом.

Пенька к тому времени высохла, встав колом и покрывшись белесым налетом соли. Я поднес её край к углям костерка. Веревка занялась мгновенно, но открытого пламени не дала. На конце расцвел яркий рубиновый огонек. Подул влажный речной ветер — огонек лишь разгорелся яростнее, с легким шипением рассыпая мелкие искры.

Я сунул тлеющую пеньку в костяную трубку и с силой вогнал верхний чопик.

— Смотри, старик.

Мы замерли, склонившись над костью. Из крохотной дырочки в деревянной затычке потянулась тонкая, едва уловимая струйка сизого дыма. Верёвка не тухла.

Я перехватил кость рукой, поднес ко рту. Зажал торчащий чопик зубами и резко дернул вниз. Пробка выскочила. Внутрь кости хлынул свежий весенний воздух, и спрятанная там пенька мгновенно вспыхнула красным глазом, готовая делиться огнем.

— Достал, открыл зубами, дунул, прижег шнур, закрыл, — я проделал всё это за пару вздохов, снова туго вогнав затычку на место. Кость приятно грела ладонь. — Хоть в ливень, хоть по горло в ледяной воде.

Щукарь завороженно смотрел на костяной футляр в моей руке. Дубина крякнул, машинально вытирая лезвие ножа об онучу.

— Драконий зуб, мать его… — пробормотал плотник. — Ты, Кормчий, точно с навью знаешься.

Я угрюмо усмехнулся и спрятал костяную зажигалку за пазуху.

— Навь тут ни при чем. Только правильный расчет и тяжелый труд. Малец!

— Ась? — чумазый подмастерье вытянулся по струнке, глядя на меня теперь с откровенным благоговением.

— Беги за Атаманом и Волком. Скажи, пусть идут сюда. Сейчас бочку с водой выкатим и проверять будем всё вместе.

Мальчишка привел Бурилома и Волка быстро. К их приходу мы со Щукарём и Дубиной уже выкатили на середину двора здоровенную, в рост человека бочку, и до краев налили её мутной речной водой.

Атаман шагнул под навес, заслонив широкими плечами солнце. Волк бесшумной тенью встал рядом. Оба молчали, глядя на меня. Они пришли смотреть не на фокусы, а на то, выживет ли их ватага через неделю.

Я молча взял длинный черный шнур, покрытый рыбной мастикой, и сразу опустил один его конец глубоко в воду, оставив на воздухе только короткий огрызок. Достал из-за пазухи костяной футляр.

Поймал взгляд Бурилома.

Зажал деревянный чопик зубами и рванул. Пробка выскочила. Я выдохнул и с силой дунул в открытое горло кости — внутри яростно, с треском вспыхнул красный глазок тлеющей селитряной пеньки.

Прижав раскаленный огневик к сухому, ничем не обмазанному срезу шнура, я дождался резкого шипения. Порох жадно сожрал искру, плюнув белым дымом.

Не теряя ни единого вздоха, я сунул руку в ледяную воду, топя само место стыка.

Вода сомкнулась над горящим концом.

Секунду ничего не происходило. Волк презрительно скривил губы, Щукарь напрягся. А потом вода в бочке задрожала.

Из-под черной, извивающейся под водой оболочки вырвался толстый пузырь сизого дыма. За ним второй, третий. Вода вокруг шнура забулькала, закипела, словно туда сунули раскаленный стальной прут. Огонь яростно грыз порох прямо внутри смоляной кишки, пробивая себе дорогу вперед, несмотря на толщу воды.

Дым рвался на поверхность крупными белыми шарами, лопаясь с влажным бульканьем. Я отпустил шнур, и он змеей забился на дне бочки, извергая из себя гарь и ярость.

Бурилом подался вперед, вцепившись пальцами в край бочки. Волк неверяще уставился на кипящую воду, забыв закрыть рот.

Огонь дошел до конца шнура. Под водой, на самом дне, глухо, как в животе у кита, ухнул хлопок. Вода в бочке вскипела, выплеснувшись через край грязной волной.

Я спокойно вытер мокрую руку о штаны и поднял глаза на Атамана.

— Огонь, который не боится воды. Как и обещал.

Бурилом перевел взгляд с дымящейся бочки на меня. В его глазах плескалось удивление. Атаман с облегчением выдохнул, словно сбросил с плеч камень, и широко оскалился.

— Вот это дело… — хрипло произнес он, хлопнув ладонью по мокрому краю бочки. — Вот теперь я в твоей задумке, Кормчий, уверен накрепко. Вода нам больше не преграда.

Он повернулся к Дубине со Щукарем и глаза его блеснули:

— Ну что, мужики. Работаем дальше. Варите своих черных змей да драконьи зубы. Соберем для князя Изяслава такие гостинцы, что он ими до самой преисподней давиться будет!