Гнездо встретило нас шумом и толпой народа на берегу. «Плясун» тяжело ткнулся носом в доски причала, и ватага посыпалась на берег — перехватывать пеньку, глазеть на добычу или просто горланить, радуясь, что свои вернулись целыми.

Бурилом спрыгнул на настил. Толпа почтительно подалась назад.

— Атаман! Вернулись!

— Живые, слава богам!

— Разгружай! — рявкнул Бурилом. — Мешки в амбар, бочонок отдельно. И нежно мне, криворукие, добро ценное!

Мужики потащили мешки с вонючей селитрой, бочонок с серой, тюки с парусиной. Я стоял в стороне и смотрел, как наше дерьмовое, но бесценное сырье исчезает за толстыми дверями амбара. Выжили. Теперь дело за малым — сварить из этой грязи смерть. Всего-то.

Волк хлопнул меня по плечу и осклабился.

— Ну что, Кормчий, сдюжили?

— Сдюжили, — я коротко кивнул.

— Тогда я жрать. Брюхо к спине уже прилипло на ваших сухарях и сале.

— Ишь ты, сало ему не угодило! — возмутился Бес, который как раз дожёвывал последний кусок, отчего стал похож на чумазого хомяка. — На княжьих вёслах такая еда — праздник!

Пустой желудок меня тоже грыз изнутри. Из поварни тянуло наваристой похлёбкой, дымком и кашей. Я глянул на перемазанного грязью и чужой кровью бывшего каторжника.

— Пошли, Бес, — кивнул я на поварню. — На чурбаке сидеть не будешь.

Он недоверчиво моргнул, но спорить не стал, послушно поплелся следом.

Я толкнул дверь и шагнул в тепло.

Дарья стояла у горнила, орудуя ухватом. Рядом Зойка чистила корнеплоды. Обе разом обернулись.

Зоя вздрогнула, выронив нож на доски:

— Ярик! Живой!

— Живой, — я тепло улыбнулся. — А ты думала, утону?

— Я не думала, я… — она осеклась, спрятав радостную улыбку, и опустила глаза.

Дарья отерла пот со лба передником. Лицо у нее было уставшее, но глаза светились неподдельной радостью.

— Ишь, явился. Голодный, небось, как собака? — она перевела строгий взгляд на моего спутника.

Бес переминался с ноги на ногу у порога, ожидая, что сейчас погонят взашей — пленник же. Но Дарья женщина умная. Раз я его в поварню привел, да еще после такой мясорубки, значит, не просто так. Значит, свой.

— Но сперва вот, — я вытащил из-за пазухи плотный тряпичный сверток и положил на скобленый стол. — Глянь. Из города приволок.

Дарья развернула тряпицу. В свете очага тускло блеснула сталь настоящих игл, рядом легли крепкие льняные нитки. Дарья охнула, прикрыв рот ладонью. Стальные иглы здесь берегли пуще глаза.

— Боги милостивые… Ярик, да где ж ты…

— В городе выменял. Бери, в хозяйстве сгодятся.

Дарья сгребла иглы осторожно и бережно.

— Спаси тебя боги, мастер. Век не забуду. Третьего дня последнюю обломала, хоть иголками сосновыми рванье сшивай…

Поверх суровых ниток на столе остались лежать три шелковые ленты — красная, синяя и зеленая. Зоя смотрела на них, затаив дыхание.

— А это тебе, — я кивнул девчонке. — В косу вплетешь или куда там девки ленты вяжут.

Она подошла, осторожно потянула гладкий шелк кончиками пальцев. Подняла на меня глаза, и в них было столько искреннего счастья, что у меня в груди что-то дрогнуло.

— Спасибо, Ярик, — выдохнула она еле слышно.

— Носи на здоровье. Так что там с похлебкой, Дарья? Дела стынут.

— А ну стоять! — строго прикрикнула она, когда мы шагнули к лавкам. — В кровяке да саже за стол не пущу! Вон бадья в углу и чистый рушник, живо умываться, оба!

Мы послушно пошли плескаться. Вода смыла гарь и кровь. Бес тер лицо и шею так ожесточенно, словно пытался содрать с себя не только речную грязь.

Пока мы утирались льняным рушником, на столе появилось настоящее богатство. Дарья не поскупилась: выставила две глубокие миски с ухой, плошку с рассыпчатой кашей, щедро политой жиром, да деревянную тарелку с хрустящей квашеной капустой, присыпанной лучком.

Бес опустился на край лавки и смотрел на еду ошалело. Втянул носом кислый, пряный дух капусты, густой пар, и у него вдруг мелко задрожали губы. На княжьих галерах кормили баландой, а тут — чистый стол, рушник, горячая домашняя еда. Настоящий бальзам на израненную душу. Он робко взял деревянную ложку, словно боясь, что видение сейчас исчезнет.

Я тоже навалился на еду. Каша и похлебка легли в брюхо плотным, горячим комом. Жизнь сразу перестала казаться паршивой. Я вытер рот, отодвинул пустую миску и посмотрел на бывшего каторжника. Тот ел жадно, подбирая хлебным мякишем каждую каплю жира.

— Ты нам здорово помог, Бес, — негромко сказал я.

Он замер с хлебом у рта. Поднял на меня глаза.

— Если бы не твоё знание тайного пути и города, кормили бы мы сейчас речных раков, — я налил в кружки горячий взвар, придвинул одну ему. — Я долги помню. Надеюсь, и дальше сработаемся. Держись меня, Бес. Тебя здесь никто больше пленником не назовет.

Бес судорожно сглотнул. Кивнул, не найдя слов, и низко опустил голову над кружкой, прячая повлажневшие глаза. Но я видел, как расправились его плечи. Впервые за долгое время он перестал быть цепным псом.

Послы сытной еды я отправился к атаману, а Бес остался помогать женщинам и рассказывать о наших приключениях.

Дверь избы Бурилома была приоткрыта, изнутри тянуло запахами еды.

Я толкнул створку.

За столом сидели трое: Бурилом во главе, Волк по правую руку, Щукарь по левую. Атаман поднял на меня усталые глаза.

— А, Кормчий. Падай.

Я сел на скамью напротив Волка. Тот скупо дернул подбородком.

Щукарь буравил меня прищуренным глазом. Старик выглядел так, будто не спал с самой нашей отвалки. Видать, с кораблем намучился.

— Ну, — Бурилом оперся локтями о стол. — Добро доставили. Что дальше, Кормчий? Для чего мы чуть животы за этот навоз не положили?

Я не стал распинаться про серу, доли и силу пороховой мякоти. Алхимическая заумь им даром не нужна. Этим волкам нужен результат

— Атаман, — сказал я по-деловому. — Дай мне пустую бадью и мужиков на черную работу. Гнуса и Беса хватит. Дело будет грязное, вонючее. Мы на косе расположимся. И ещё женщинам и детям лучше на косу нос не совать. Дай мне время до заката, и я сделаю тебе смерть в горшке.

Бурилом замер, не сводя с меня задумчивого взгляда. Щукарь переглянулся с Волком.

— Смерть в горшке, — медленно, пробуя слова на вкус, повторил Атаман. — Это как?

— На пальцах не растолкую. Увидишь.

— А коли пшик выйдет?

— Не выйдет. Я знаю как делать надо.

Повисла тишина. Только свеча шипела, роняя капли на доски.

Бурилом наконец коротко кивнул.

— Забирай Беса и Гнуса. Бадью тебе мужики принесут. — Он подался вперед, нависая над столом, и посмотрел мне в глаза. — Мы за эти мешки под стрелами ходили, Кормчий. Спины рвали. Смотри, чтоб оно того стоило.

— Стоило, — отрезал я, не отводя глаз. — Сварю так, что княжьим псам тошно станет. Слово.

— Слово, — Атаман усмехнулся и устало откинулся на лавку. — Лады. Твори свое дело. Поглядим к вечеру, какую смерть ты из этой грязи достанешь.

Я встал и двинулся к двери. На пороге обернулся.

— К закату пусть ватага соберется на дальней косе. Покажу, как бьет громовая глина.

— Громовая глина? — Щукарь вскинул седую бровь.

— Мое название. Глина, что бьет страшнее грома.

Я вышел на воздух, не дожидаясь расспросов. За спиной Волк что-то глухо рыкнул, Щукарь хмыкнул. Время пошло.

* * *

Гнуса я перехватил на полпути к амбарам.

— Гнус. Стой.

Он дернулся. Явно хотел юркнуть за поленницу и затеряться, но понял, что уже попался и бегать поздно. Втянув голову в худые плечи, он неохотно подошел, затравленно стреляя глазами.

— Со мной пойдешь, — сказал я веско. — Дело есть. Для всей ватаги важное.

Гнус судорожно сглотнул:

— А… чего делать-то, Ярик?

— Рабочие руки нужны. Котелок у тебя варит, да и подсобить ты не дурак. Мне в этом деле верные люди требуются. Сам же видишь, как на тебя мужики теперь смотрят, после того как мы на «Плясуне» с чужим ушкуем сцепились?

Гнус замер. Страх перед моими мутными, опасными затеями боролся в нем с простой жаждой занять в стае место покрепче. Он медленно кивнул.

— Вот и давай еще одно дело сладим, — продолжил я. — Заодно ремеслу не лишнему поучишься, да и весу среди ватажников наберешь.

— Понял, — он торопливо закивал, и в глазах вместо загнанности появился азарт. — Всё сделаю, Ярик.

— Вот и добро, — я ободряюще усмехнулся. — Пошли за Бесом.

Беса я застал возле поварни. Он опять что-то хомячил, судя по оттопыренным щекам.

— Эй, — окликнул я. — Кончай просиживать штаны. Работа есть. Грязная, вонючая и дурная.

Бес сыто рыгнул и поднялся, утирая рот рукавом, и широко улыбнулся.

— Чего делать-то будем, Кормчий?

— Вместе со смертью смерть варить. Пошли к амбару, по дороге растолкую.

Гнус икнул и вытаращился на меня с ужасом. Кажется, он уже начал жалеть, что согласился.

Из амбара мы вышли груженые, как вьючные мулы. Я тащил мешок с добытой кровью селитрой, Бес волок здоровенный котел и бадью, а Гнус пыхтел под тяжестью бочонка с серой.

Я повел их на дальнюю косу — голую полоску песка и гальки в полуверсте от Гнезда. Место выбрал не просто так. Во-первых, ветер здесь постоянно тянул, он надежно сдует будущую едкую вонь прочь от жилых срубов. А во-вторых, если я где-то просчитаюсь и эта дрянь полыхнет раньше времени, на голом песке мы просто сгорим сами, а не спалим к лешему весь деревянный самострой вместе с женщинами и детьми. Лучшего места для наших грязных дел было не сыскать.

— Скидывай добро. Разводите костер, — скомандовал я, опуская мешок на песок. — И плоских камней из воды натаскайте, чтоб котёл устойчиво встал. А ты, Гнус, бери бадью и черпай воду из реки.

Бес и Гнус переглянулись, но лишних вопросов задавать не стали. Натаскали сухого плавника, запалили огонь.

Гнус сунул нос в мой открытый мешок, принюхался и тут же отшатнулся, скривив тощую рожу:

— Ну и смердятина… Воняет как из старого нужника.

— Хуже, — согласился я. — Это навозная соль. Из этого дерьма мы сейчас смерть и слепим.

Бес недоверчиво усмехнулся, глядя то на меня, то на вонючий порошок:

— Из говна — смерть? Ну ты и голова, Кормчий!

Я развязал горловину шире и вывалил бурую массу в котел. Комья земли, прелая солома, какая-то труха — на вид дрянь дрянью. Залил речной водой и впихнул посудину в самый жар.

— Мешай давай, — я сунул Гнусу деревянную лопатку. — Чтоб к дну не прикипело.

Варево начало нагреваться, забулькало. Едкая вонь поднялась над косой — теперь к запаху нужника примешался дух тухлых яиц и кислой гари. Глаза тут же заслезились. Бес отскочил шагов на пять, натянул ворот рубахи на нос и выдал такой многоэтажный загиб, что уши завернулись.

— Вот же ядрёно варево, Ярик! — прохрипел он. — Ты нас тут самих уморить вздумал⁈ Дышать же нечем!

Я усмехнулся, утирая слезящиеся глаза грязным рукавом:

— Дыши глубже, Бес. Это запах будущей победы. Ну, или выгребной ямы, тут уж как повезет. Терпи, скоро муть сойдет.

Гнус мешал варево, позеленев от натуги и вони.

— Шабаш, — я отстранил его от огня. — Теперь моя работа.

Из-за пазухи я достал три яйца, выпрошенных у Дарьи. Надколол первое о край котла, небрежно перелил желток в скорлупу и на горячий камень его выложил. Зажарится — съедим. Белок скинул прямо в кипящую жижу.

— Ты чего творишь? — вытаращился Бес, забыв про вонь. — Яйца-то за что переводишь⁈

— Зенки разуй и гляди.

Белок упал в кипяток и тут же начал меняться. Свернулся, пошел белесыми хлопьями и начал жадно вбирать в себя всю муть. Вся та грязь, что делала селитру бурой, намертво липла к белку, поднимаясь наверх черной, как деготь, шапкой.

— Ух тыж… — выдохнул Гнус, отступая на шаг. — Колдовство…

Я промолчал. Разбил второе яйцо, затем третье. Черная шапка росла на глазах, пухла, а под ней варево стремительно светлело. Я ухватил деревянный черпак и принялся аккуратно снимать эту грязь, швыряя ее на гальку.

В котле осталась только прозрачная, чуть желтоватая вода. Старый добрый способ очистки. Объяснять этим двоим про химию белка я не собирался — пусть считают меня хоть алхимиком, хоть лешим, целее будут.

— Снимаем, — скомандовал я, после того как мы съели поджаренные желтки.

Мы втроем стащили горячий котел с огня и перелили навар в неглубокое деревянное корыто, отсеивая осадок. Жижа парила на ветру.

— И чего теперь? — шмыгнул носом Бес.

— Ждем.

Мы уселись на бревна. Солнце ползло по небу, река лениво лизала берег. Варево остывало, и на краях корыта начало твориться чудо. Сперва легла тонкая белая наледь, а следом из жижи полезли длинные, острые иглы. Они росли прямо на глазах, сверкая на солнце. Чистые, как первый снег.

Гнус зачарованно потянул руку, но я жестко перехватил его запястье:

— Не лапай. Это селитра. Злая и чистая.

Бес присел на корточки, завороженно пялясь на кристаллы:

— Надо же… Из такой смердящей дряни — и такая чистота вышла.

— Угу. Теперь собираем.

Я осторожно соскреб белые иглы селитры в сухую деревянную миску. То, что надо.

Пока парни пялились на добычу, я вытащил из-за пазухи кусок толстой пеньковой веревки, локтя в три длиной, и бросил в еще теплые остатки мутного навара на дне корыта.

— А это на кой-ляд? — не понял Бес.

— Огневик, — коротко ответил я, утапливая пеньку палкой. — Нажрется соли, высохнет, и хрен её какой ветер задует. Будет тлеть ровно, медленно и жарко. Без неё наш громовой горшок так простым горшком и останется.

Я вытащил мокрую веревку и повесил сушиться на ветку. Курам на смех, конечно, но я-то знал, на что она способна.

— Ну что, бродяги, — я поднялся, отряхивая колени от песка. — Половина дела сделана. Гнус, бери топор, чеши к воде и руби сушняк. Иву или ольху. Будем легкий уголь жечь.

Гнус тяжело вздохнул, но спорить не посмел и уволокся в заросли.

Пока селитра сохла на ветру, мы запалили второй костер. Ветки пережигали под слоем дерна, без доступа воздуха. Уголь вышел на загляденье — черный, невесомый, рассыпающийся в пыль от малейшего нажима.

Бес тем временем подкатил бочонок. Выбил крышку, и над косой поплыл тошнотворный запах серы.

— Ну и смердятина, — он с отвращением сплюнул в песок. — Кормчий, ты точно ведаешь, чего творишь?

— Ведаю. Тащи ступки и песты.

Ступки мы приволокли заранее, так что вскоре всё было готово к замесу.

— А теперь слушайте в оба, — я навис над ними, сбавив голос до страшного шепота. — Сейчас будете молоть серу и уголь. Каждый свое, не смешивая. И главное правило: толкём только деревом. Камнем нельзя, потому и ступки с пестами мы деревянные взяли. Чиркнешь случайно камнем о камень, высечешь искру — сгорим быстрее, чем успеем обгадится. Усекли?

Гнус побледнел и судорожно сглотнул:

— Усек, Кормчий. Без камней.

Бес только хмуро кивнул и взялся за пест.

Работа закипела. Гнус толок ивовые головешки — черная пыль взметнулась облаком, оседая на потных лицах, забиваясь в ноздри и глотку. Бес остервенело крошил желтые куски серы, роняя слезы от едкой химической вони. Я тем временем перетирал высохшие селитряные иглы в отдельной миске до состояния тончайшей белой пудры. Это была самая важная часть.

Солнце уже начало клониться к лесу, когда мы закончили.

— Готово, — Гнус отер лицо рукой, размазав угольную сажу в сплошную черную маску. Глаза на этом фоне блестели жутко и дико. — Дальше чего?

— Дальше — мешаем смерть.

Я поставил перед собой широкую бадью. Сыпал не мерными чашами, а на глаз, но рука не дрожала. Память из прошлой жизни услужливо вытащила из тумана обрывок старой книжной страницы. Точных долей я вслух не называл — местным эти цифры ни к чему, тут нужно понимать саму суть.

Много селитры — это дыхание взрыва. Угля поменьше — пища для огня. Серы совсем немного — для злости и того самого мгновенного жара, что сцепит их вместе. Белое, черное и желтое легли в бадью слоями. Бес и Гнус пялились не моргая.

— Воды дай, — я зачерпнул из принесенного котелка и скупо плеснул на пыль. — Только смочить. Начнешь тереть насухую — эта дрянь полыхнет прямо в руках.

Смесь потемнела, слиплась. Я запустил ладони в бадью, медленно и жестко перетирая комки. Вышла черная каша, смердящая так, что не описать словами.

— Решето.

Гнус торопливо сунул мне сито. Я зачерпнул горсть черной грязи и с силой продавил ее сквозь ячейки на расстеленную дерюгу. На ткань посыпались плотные, влажные крупинки — пороховые зерна.

— Это и есть смерть? — Гнус опасливо покосился на черную россыпь.

— Почти. Пусть на ветру провялится.

Я достал из мешка крепкую, толстостенную глиняную крынку с узким горлом. Поставил на песок. Следом вывалил куски желтой серы и темные комья сосновой смолы, щедро перемешанные с мелкой речной галькой.

— А это на кой-ляд? — нахмурился Бес. — Смерть же вон, на дерюге сохнет.

— Голый порошок в горшке просто бабахнет. Громко, страшно, но доску не прожжет, — хмыкнул я. — А нам корабли жечь. Если взрывом раскидает во все стороны горящую смолу с серой — эта дрянь прилипнет к дереву. Водой не зальешь, хрен потушишь. Дерево займется как солома. А галька нужна, чтоб горшок наверняка в пыль разнесло.

Парни переглянулись. До них, кажется, только сейчас дошло, какого демона мы тут лепили весь день.

— Смерть в горшке, — жестко кивнул я. — Такого угощения Изяслав ещё не жрал.

Зерна подсохли быстро. В крынку я плотно, не жалея, набил куски смолы и серы с галькой. Сверху засыпал зернами пороха. Вдавил в узкое горло высохшую селитряную пеньку — огневик. Оставшуюся щель туго забил паклей.

— Бес, тащи вар.

Он метнулся к костру, где в котелке уже булькала жидкая смола для герметичности, и щедро залил горловину черным варевом.

Я поднял крынку, взвесив ее в руке. Тяжелая, пузатая, с торчащим мышиным хвостом фитиля. С виду — бабий горшок под простоквашу.

— Шабаш, — сказал я, отряхивая черные руки. — Пошли к Атаману. Пусть собирает стаю.

* * *

К закату на дальнюю косу стянулось почитай всё Гнездо.

Ватага пришла первой. Мужики сбились в толпу и переговаривались, косясь то на меня, то на пузатую крынку в моих руках. Следом подтянулись мастеровые: Дубина, Микула-кузнец и прочий люд. Дальше женщины — Дарья впереди всех, за ней остальные, пряча за подолами мелюзгу.

Бурилом стоял особняком. Рядом замерли Волк и Щукарь.

— Назад, — рявкнул я так, чтоб перекрыть шум ветра. — Все за бугор. Женщины, мелюзга — еще дальше, к самым ивам. Живо!

Толпа неохотно заворочалась, недовольно гудя.

— С чего бы? — крикнул кто-то. — Мы поглазеть пришли!

— Из-за насыпи поглазеешь. Сунешься ближе — башку оторвет.

— Брехня, бабий горшок какой-то…

— Этот бабий горшок, — я поднял запечатанную крынку над головой, — сейчас разнесет старый челн в щепу. И спалит то, что останется. Кто хочет проверить на своей шкуре — стой где стоишь. Остальные — за бугор!

Повисла недоверчивая тишина. Бурилом хмуро дернул подбородком, и толпа нехотя потекла за песчаный гребень, к ивняку. Женщины уволокли детей подальше. Ватажники залегли за насыпью, выставив макушки. Волк пристроился рядом с Атаманом, щурясь с хищным любопытством.

На открытой косе осталась только рассохшаяся долбленка, наполовину вросшая в песок. Ее выкинуло сюда еще давно, и с тех пор она гнила, превращаясь в труху. Нынче ей выпало послужить в последний раз.

Я подошел к гнилушке, поднял аккуратно опустил крынку под лолку. Плотно обложил бока сырым песком, чтобы не завалилась набок.

— Кормчий! — гаркнул Бурилом из-за насыпи. — Чего телишься⁈

— Обожди! — крикнул я, не оборачиваясь.

Без суеты достал кресало и кусок сухого трута.

Высек искру. Трут занялся красным глазком. Я ткнул тлеющий огонек прямо в торчащий мышиный хвост фитиля.

Вываренная пенька не дала пламени — она яростно зашипела, заплевалась едкими белыми искрами. Огонек стремительно побежал по шнуру к смоляной пробке, пожирая его с жадным треском.

До взрыва оставалось несколько ударов сердца.

Я опустил лодку и развернулся к толпе:

— В УКРЫТИЕ!!! — заорал я. — ПАДАЙ В ГРЯЗЬ, МАТЬ ВАШУ!!!

И сам рванул с места так, что песок брызнул из-под ног. Бежал, спиной чуя, как догорает смерть. Успел долететь до насыпи и рухнуть за нее, глядя на лодку. Рядом пыхтел Бес.

Шипящий огонек нырнул под смолу.