Расчёт у Кривого был верный. В узком проходе нас просто зажмут с двух сторон и переколют, как свиней в загоне. В лоб переть нельзя.

Я лихорадочно стрельнул глазами по сторонам. Слева — высокий забор. Справа чернела узкая щель прохода между покосившимися клетями.

— Бес, — шепнул я. — Там что?

Тот скосил глаз во мрак.

— Тупик. Двор старого бондаря. Дом давно заколочен.

— Ныряем туда. Живо! Сами их встретим.

Мы юркнули в тёмный провал ровно в тот миг, когда передние головорезы ускорили шаг. Тупик оказался крошечным, зажатым между тремя срубами. Под ногами чавкала жижа, да и воняло тут знатно. У стены валялась сломанная телега да пара рассохшихся бочек. Хорошее место для засады.

— Бурилом, — я говорил быстро. — В самый конец двора. Встанешь лицом к проходу. Ты наживка, они на тебя пойдут. Волк — слева, за телегу. Бес — справа, за бочки. Серу на землю брось. Я встану у самого входа. Пропускаем всех внутрь, и как только они кинутся на Атамана — бьём в спину.

— А если кто снаружи на стрёме останется? — рыкнул Волк, скидывая бочонок с плеча и выхватывая топор.

— Не останется. Жадные они. Чужое серебро делить — глаз да глаз нужен, каждый сам свой кусок рвать захочет. Прячьтесь!

Волк скользнул за телегу, слившись с темнотой. Бес присел за бочками. Я вжался спиной в бревна у самого входа, там, где тень была гуще всего. Нож в руке лежал ухватисто.

Шаги, хруст мусора и сиплое дыхание приближались.

— Сюда юркнули, я видел! — хрипнул кто-то за углом.

— В тупик? Во дурные…

— Тем лучше. Режем тихо, серебро забираем и ходу.

Во двор вошли все пятеро. Я оказался прав — ни одна крыса не захотела остаться снаружи и проворонить делёж. Шли уверенно, не таясь. Четверо лесных бродяг с мешком — лёгкая добыча для городских упырей.

Первым на середину двора вывалился здоровый, кряжистый мужик с рябой рожей. В кулаке он сжимал окованную железом дубину. Остановился, привыкая к темноте, и тут же увидел Бурилома. Атаман стоял в самом конце тупика. Расставив ноги и опустив руки вдоль тела. В этом мраке он казался не человеком, а разбуженным медведем-шатуном.

— О, гляди-ка, — Рябой хищно осклабился. — Один храбрый нашёлся. А дружки твои где? По щелям забились от страха?

Бурилом молчал, исподлобья глядя на бандюг.

— Чего язык в жопу засунул, дядя? — Рябой двинулся вперёд, и остальная четвёрка потянулась за ним, проходя мимо нас с Волком.

— Давай по-хорошему. Кошель с серебром на землю, мешки туда же, и можешь идти, куда шёл.

Атаман не шевелился.

— Не хочешь по-хорошему? — Рябой сплюнул и поудобнее перехватил дубину. — Ну, нам же проще.

Он сделал ещё шаг и тогда Бурилом атаковал. Атаман рванулся вперёд и врезался в Рябого прежде, чем тот успел хотя бы поднять свою дубину. Его кулак с влажным хрустом вошёл в лицо бандита. Рябой отлетел назад, сбив с ног того, кто шёл прямо за ним.

— Бей! — заорал я и метнулся из тени, всаживая нож в спину замыкающего.

Он охнул, согнулся пополам, и я толкнул его в сторону, чтобы не мешал.

Волк метнулся из-за телеги, свистнул топор, и один из бандитов осел в грязь с перебитой ключицей. Он тут же переключился на второго. Бес работал без лишнего шума. Краем глаза я зацепил, как он скользнул за спину второму, сверкнуло лезвие, и нападавший рухнул на колени, схватившись за горло.

Бурилом же просто ломал Рябого. Без оружия, одними кулаками. Схватил за шиворот, ударил об стену и бил снова, пока тот не перестал сопротивляться.

Драка закончилась так же быстро, как началась. Четверо лежали неподвижно. Рябой обмяк у забора, едва дыша. Бурилом стоял над ним, переводя дух.

— Кто послал?

Рябой захрипел, выплёвывая слова вместе с кровью:

— Кривой… велел серебро вернуть…

— Ясно.

Атаман сгрёб его за волосы и приложил затылком о стену. Бандит дёрнулся и затих.

— Отбегался, — Бурилом вытер руки о порты. — Прячьте их.

Мы оттащили тела в угол, наскоро закидали досками, сверху перевернули ломаную телегу. До утра не найдут, а к рассвету нас здесь уже не будет.

— Кривой своих псов до первых петухов прождёт, — я вытер нож о чужую рубаху и спрятал за пояс. — А как смекнёт, что дело тухлое, сразу в нору забьётся. Время пока есть.

— Значит, не стоим, — Атаман закинул бочонок с серой на плечо. — Веди, Бес, к своему барыге. Надо всё одним махом забрать и к Греку успеть, пока город не проснулся.

Бес повёл нас запутанными переулками. Город потихоньку просыпался. Изредка за высокими заборами брехали собаки да в подслеповатых окнах зажигались лучины.

— Далеко ещё? — не выдержал Волк.

— Да пришли почитай, — отозвался Бес. — Вон за теми складами Хромой сидит, скупщик ночной. Мужик он до чужого добра жадный, но если ударили по рукам — уговор держит. Я с ним лет пять дела крутил, пока на княжьи вёсла не загремел.

— А страже нас не продаст? — спросил я.

Бес усмехнулся:

— Стража с его руки кормится. Тронь Хромого — у половины Устья кошели похудеют, вой до небес поднимут.

Склады оказались приземистыми бревенчатыми сараями, вросшими в землю. Бес подошёл к двери, стукнул дважды, выждал и ударил ещё три раза. За досками зашаркали шаги.

— Кого там навьи несут? — раздался скрипучий голос. — Торг по солнцу! Проваливайте!

— Свои, Хромой. Бес пришёл.

За дверью наступила тишина. Потом напряженный голос проговорил:

— Брешешь. Говорили люди, Беса в Городце закопали. Князю чем-то не угодил.

— Хреново копали, значит. Открывай, старый, дело есть на серебро.

Загремел засов. В щели показалось морщинистое лицо с перебитым носом. Хромой окинул нас цепким взглядом, надолго задержавшись на перепачканной рубахе Атамана.

— В драке, что ль, были?

— Были да вышли, — отрезал Бес. — Чужая это забота, тебя не касается.

Скупщик пожевал губами, прикидывая, стоит ли с нами связываться.

— Заходите. Только уговор: если за вами хвост привязан — значит, вы на меня напали и силой сюда затащили. Я вас знать не знаю.

— Отрубили мы хвост, — спокойно ответил Бурилом. — Не трясись.

Внутри сарай оказался просторным. На полках от пола до потолка лежала всякая всячина: бочонки, верёвки, холсты, скобяной товар и железо.

Хромой уселся на табурет.

— Ночью торг с наценкой, сами понимаете. За риск беру. Чего надо?

— Струмент плотницкий, — Бурилом по-хозяйски огляделся. — Пилы, буравы, долота хорошие покажи.

Скупщик встал и со стуком выложил на стол железки.

— Пилы крепкие, полотно прямое, не гнутое. Буравы вот, разного размера. Долота в ящике, сами копайтесь.

Атаман проверил заточку на пиле, кивнул и отобрал нужное железо.

— Это забираю. Иглы, нитки льняные держишь?

— Шить, что ли, собрались, лесные? — усмехнулся Хромой.

— Бабам нашим надо.

— Да хоть паруса шейте, лишь бы платили. Вот короб, тут и нитки, и дратва крепкая.

Я прошёлся вдоль рядов, осматривая полки и кивнул на плотные рулоны в самом тёмном углу.

— Парусина?

Хромой обернулся, прищурился.

— Она самая. Прошлой осенью с купеческой ладьи сняли, а хозяин так и не сыскался.

— Оба забираем, — вставил Бурилом.

Скупщик присвистнул, переводя взгляд с пил на холсты.

— Судя по струменту да парусам, не избу вы, мужики, рубить собрались. Корабль строите?

— Избу, — не моргнув глазом ответил Атаман. — Большую. С мачтой, чтоб по весне летала. Ещё ткань давай. Обычную, на рубахи да на портки.

— Есть добрый лён, есть шерсть колючая, но тёплая.

— Всё давай. И жратвы собери, — подал голос Волк, вертя в руках точильный камень. — Крупа, сухари. Сало есть?

— Сало слегка лежалое, сухари каменные, зато в котле не разлезутся, — Хромой захромал вдоль полок, сваливая добро в кучу у двери. Глаза его разгорались — барыга уже прикидывал навар.

Он бросил мешок с ячкой на пол и покосился на Беса.

— А ты, Бес, как из петли-то выскользнул? — спросил скупщик как бы невзначай. — Говорили, Изяслав тебя на цепь посадил вёслами ворочать, пока не сдохнешь.

Бес криво усмехнулся, проверяя на крепость моток верёвки.

— Цепь сгнила, Хромой, а я нет. Сам же знаешь речной закон: меньше спрашиваешь — дольше небо коптишь.

— И то верно, — покладисто согласился барыга, отводя взгляд.

Пока они препирались, я бродил вдоль дальних стеллажей, разглядывая ножи, застёжки, костяные гребни и вдруг глаз зацепился за связку цветных лент, ярких как весенние цветы на фоне всей этой серой гнили.

Я остановился. Вспомнил Зою на берегу и то, как она сунула мне свой камешек на шнурке. Этот камешек до сих пор лежал у меня за пазухой, грел грудь.

— Хромой, — окликнул я. — Ленты почём?

— Да кому они тут сдались? — отмахнулся скупщик. — Бабы ко мне не ходят, а мужикам эта радость ни к чему. Валяются с зимы. Забирай так, в довесок к холстам.

Я сгрёб ленты и сунул за пазуху, поближе к оберегу. Прихватил ещё пару резных гребешков. Глупость, наверное. Ночь на дворе, в переулке трупы стынут, руки в чужой юшке, а я девчонке гостинцы выбираю, но почему-то хотелось привезти в Гнездо хоть что-то светлое.

— Ну, что имеем, — Хромой потёр сухие ладони, оглядывая гору товара у порога. — Струмент плотницкий, два рулона парусины, лён, шерсть, жратва, верёвки да по мелочи.

Скупщик зашевелил губами, старательно загибая узловатые пальцы.

— Шесть гривен рубленого серебра, — выдал он наконец, преданно глядя на Бурилома. — Товар знатный, отдаю почитай даром, из уважения.

Волк хрипло расхохотался.

— Шесть гривен? Ты, старый, видать, с печи ударился. Это ж краденое барахло, которое у тебя крысы жрут. Тебе оно за медяк досталось!

— Так риск же какой! — возмутился Хромой, всплеснув руками. — Торг ночной, стража по пятам ходит, того и гляди нагрянет!

— Стража, которая с твоей руки жрёт? — хмыкнул Бес. — Не юродствуй, Хромой. Мы эту присказку знаем.

Барыга кисло поморщился, поняв, что на жалость надавить не вышло.

— Пять гривен и ни резаной меньше. Я тоже кушать хочу.

— Три, — как топором отрубил Бурилом.

— Три⁈ — Хромой аж задохнулся, хватаясь за грудь. — Да я за три гривны только парусину отдам! А струмент? А сало? По миру пускаете, лесные!

— Четыре, — спокойно произнёс Атаман. — Четыре гривны, и мы у тебя до рассвета оставим наши мешки и вот этот бочонок. Заберём на обратном пути. За постой доплачу.

Хромой замер. Жадность в его глазах боролась с нежеланием уступать, но четыре гривны сейчас и плата за хранение — это лучше, чем остаться с носом.

— Четыре с половиной, — тоскливо выдавил он. — Исключительно ради старой дружбы с Бесом.

— Четыре, — повторил Бурилом. — И мы ещё вернёмся к тебе. С серебром.

Скупщик сдался. Тяжело вздохнул и кивнул. Атаман отсчитал куски серебра и выложил на стол. Хромой мигом их сгрёб, и его морщинистое лицо тут же разгладилось.

Он покосился на бочонок с серой, который Волк опустил в тёмный угол.

— Воняет-то как, — поморщился барыга. — Что там?

— То, что тебе лучше не открывать, — отрезал Бурилом. — Если стража всё-таки нагрянет…

— Не нагрянет, а если и сунутся — скажу, знать не знаю, чьё добро. Стояло тут до меня.

— Вот и славно.

Мы вышли за порог. Небо на востоке уже светлело.

— Теперь к Греку, — Бурилом поправил пояс. — Веди, Бес.

* * *

Бес вёл нас через город, и Устье менялось с каждым шагом.

Сперва мы месили грязь в кривых посадских переулках, пробираясь между покосившимися заборами, но чем дальше мы уходили от реки, тем выше становились тыны. Грязь сменилась плотно утоптанной землёй, а потом под подошвами и вовсе легла каменная мостовая.

— Каменный конец, — вполголоса пояснил Бес. — Тут мошна города звенит. Купцы, менялы да ростовщики. И стража здешняя — не посадская пьянь. Эти за своё жалованье глотки рвут исправно.

— Обойдём? — прикинул Бурилом.

— А то. Я тут каждую крысиную тропу помню.

Он свернул в проулок, потом в другой, ловко протиснулся через дыру в заборе, которую я бы в жизни не приметил. Мы лезли за ним через чужие дворы и задворки. Один раз пришлось замереть у стены — мимо прошел дозор. Двое стражников с факелами лениво брели по брусчатке, зевая и перетирая какую-то свою склоку.

Наконец Бес остановился у угла и кивнул в темноту:

— Вон там. Видите башню?

Я выглянул из-за угла.

Башня была старая, сложенная из потемневшего камня — такая и сотню лет простоит, и ещё столько же выдержит. К ней притулились настоящие хоромы в два яруса. Окна узкие, как бойницы, железные ворота кованые. Забор высокий, каменный, а поверху поблёскивают вбитые железные шипы. За забором яростно брехали цепные псы.

— Тут Грек и сидит? — Волк сплюнул на камни.

— Он самый. Живёт, паскуда, богаче иного боярина. Говорят, у него там наверху, в башне, варня. Мешает свои зелья, никого к себе не пускает.

— Охрана есть?

— Двое у ворот, ещё двое двор топчут. И псы. Гридню серебро сунешь — он отвернётся, а собаке монетой пасть не заткнёшь.

Бурилом прищурился, разглядывая ворота.

— В лоб не сунемся.

— Дохлое дело, — согласился Бес. — В ворота стучать — пошлют к лешему. Через тын полезем — псы поднимут лай, стража со всего конца сбежится.

— И чего делать? — хмыкнул Волк. — Сидеть под забором, пока он сам не соизволит выйти?

— Он из своей башни по целой седмице может носа не казать. Сидит, порошки толчёт.

Я смотрел на башню. В верхнем узком окне горел свет. Значит, не спит. Работает.

— Бес, — спросил я. — А чем этот Грек торгует?

— Да всяким. Зелья лечебные, мази от хворей, яды.

И тут я заметил дым. Из трубы башни потянулась струйка дыма, едкая даже на вид. В нос тут же шибануло кислятиной.

— Ну и несёт же от него, — Волк брезгливо сморщил нос.

— Варня работает, — пожал плечами Бес. — Соседи вечно на этот смрад жалуются.

Я смотрел на дым, и в голове складывалась картинка.

Грек не добывает селитру сам — он её перегоняет. Пытается вычистить ту грязную смесь, которую привозят с востока. И, судя по едкому дыму, он её безбожно пережигает. Даёт слишком много жару в печи. Соль горит вместе с примесями, и алхимик теряет добрую треть ценного сырья на каждой варке.

Занятно. За это можно зацепиться.

— Волк, — позвал я. — До того светлого окна камнем докинешь?

Волк прикинул на глаз высоту и расстояние.

— Докину. А на кой?

— Весточку передать надо. Записку.

— Записку? — Бурилом повернулся ко мне. — Какую ещё записку, Кормчий?

— Такую, Атаман, после которой он сам нам ворота откроет.

Я огляделся. Бес пошарил за пазухой и протянул мне обломок угля.

— Держи. А калякать на чём будешь?

Я молча оторвал лоскут от тряпки, которую таскал за пазухой. Пристроил ткань на колене и принялся выводить крупные буквы, чтобы можно было разобрать в полутьме.

— Чего пишешь-то? — Волк заглянул через плечо.

Я развернул лоскут:

«Знаю, как снег белым сделать. Без огня. Выходи.»

— Снег? — Волк почесал затылок. — Какой ещё снег, весна на дворе.

— Снежная соль. Селитра, — пояснил я. — Грек таскает её с востока вперемешку с грязью и песком, а я знаю, как её вычистить, не сжигая в печи. Если он настоящий зелейник, а не шарлатан — клюнет.

— И откуда ты такие мудрости ведаешь? — Бес смотрел на меня с подозрением. — Брешешь поди?

— Оттуда. Знаю и всё.

Я подобрал с земли подходящий голыш, плотно обернул его лоскутом и сунул Волку.

— Закинешь? Только в окно, а не в стену.

Волк привычно взвесил камень на ладони.

— Если промажу — псы взвоют, охрана всполошится.

— Вот и не промажь.

Волк усмехнулся:

— Не промажу.