Лиза никогда не говорила об этом вслух — ни мне, ни ему, ни даже себе. Но я видела, как этот конфликт разрывает её изнутри каждый раз, когда она прилетала.

Внутри неё шла настоящая война.

Одна часть Лизы — та, что теперь лежала с нами в одной постели, та, что только что жёстко и жадно брала Алехандро, та, что любила меня до дрожи, — хотела верить. Хотела сказать: «Он изменился. Он отец Лусии и Ивана. Он режет манго для моей Ани. Он плачет по ночам. Он развивает Anya-280. Он полезный монстр».

Эта часть хотела ослабить трос. Хотела позволить ему дышать. Хотела сказать себе: «Я могу отпустить. Хотя бы чуть-чуть».

А другая часть — та, что создала «базу монстров», та, что каждую ночь читала новые карточки и новые истории подвалов, — кричала «нет». Громко. Жёстко. Безжалостно: «Если ты отпустишь его — ты предашь всех, кто ещё сидит в клетках. Если ты поверишь ему — ты дашь надежду другим монстрам. Если ты скажешь “он изменился" — ты откроешь дверь монстру. А когда дверь открывается перед монстром, кто-то новый обязательно окажется в темноте».

За годы работы с базой она научилась главному: монстры не меняются. Они могут только притворяться. Любое послабление — это предательство тех женщин, которые всё ещё кричат в подвалах. Единственный надёжный способ защитить возможных жертв монстра — держать его на очень коротком тросе. Или лучше вообще за решёткой.

Именно поэтому она ненавидела себя за нежность. За то, что рука сама тянется к его волосам. За то, что улыбается, когда он тихо мурлычет под её ладонью. За то, что радуется, когда он держит Ивана на руках. За то, что ей хорошо, когда он здесь — с нами, с манго, с кошками, со мной. Она знала, что это идёт вразрез со всем, чему она научилась, вытаскивая женщин из ада.

Но она ненавидела себя и за то, что не может простить. За то, что красная метка остаётся. За то, что по ночам всё ещё думает: «Лучше бы он сидел пожизненно. Там хотя бы гарантия». Она знала, что это жестоко.

Но остановить эту войну внутри себя она не могла. Она держала в одной руке ненависть — как нож, которым можно убить. А в другой — любовь — как руку, которую нельзя отпускать. И не отпускала ни то, ни другое.

Это не противоречие. Это — Лиза.