Мы поехали на пляж на следующий день, 5 октября — ближе к полудню, все вместе. Лусия сидела у меня на коленях на заднем сиденье, Иван спал в автокресле. Алехандро вёл машину, Лиза сидела рядом с ним — молчала, смотрела в окно, иногда касалась его руки на руле. Он не отводил взгляд от дороги, но я видела по его плечам: он напряжён. Он чувствовал, что подарок будет не вещью. Не деньгами. Не сувениром. Но догадаться, что именно — не смог. А может, и не хотел. Потому что если бы догадался — пришлось бы принять, что Лиза готова дать ему то, чего он считает себя недостойным. А принять это — значит отпустить часть вины. А он пока не был готов.

На пляже мы расстелили одеяло под пальмой. Лусия бегала по песку, Иван спал в коляске под зонтом. Лиза разделась первой. Спокойно, без малейшего стеснения. Она сбросила одежду и осталась совершенно голой под ярким солнцем.

Её тело было сильным и гибким — загорелая кожа, чёткие линии мышц на плечах и бёдрах, небольшая, но упругая грудь с тёмными сосками, уже затвердевшими от лёгкого ветра. Талия узкая, бёдра крепкие, живот плоский, с едва заметной линией от старого шрама. Лобок — гладкий, аккуратный, без единого волоска. Короткие тёмные волосы слегка растрепались от ветра, а в глазах горел тот самый огонь — колкий, дерзкий и одновременно нежный. Она стояла прямо, не пытаясь прикрыться, будто солнце и вода принадлежали ей по праву.

Потом она посмотрела на меня. Я тоже разделась. Мне было тридцать три. Светло-русые волосы с лёгкой волной, серо-зелёные глаза. Грудь стала тяжелее после кормления Ивана, соски — светло-розовые, чуть больше, чем раньше. Лобок я не брила полностью — оставляла короткую, аккуратную полоску светлых волос. Тонкие белые шрамы от цепи всё ещё были видны на шее, несколько маленьких ожогов от тока — на сосках. Талия шире, бёдра мягче, живот с лёгкой округлостью после двух родов. Я не пыталась казаться худой. Я просто была собой — женщиной, которая вынесла 280 дней ада и научилась снова жить в этом теле.

Потом она посмотрела на Алехандро и чуть прищурилась.

— Твоя очередь, Але.

Он встал. Руки дрожали. Снял футболку. Шорты. Трусы. Остался голым. Я видела, как он пытается дышать ровно. Как старается не смотреть на Лизу слишком долго. Как краснеет.

Лиза медленно обошла его кругом. Провела пальцами по его спине, спустилась ниже, коснулась бедра. Потом, почти невзначай, но намеренно, тыльной стороной ладони задела его член — легко, но достаточно, чтобы он резко втянул воздух. Он вздрогнул всем телом. Лиза усмехнулась — коротко, колко, с лёгкой злостью в голосе:

— Хорошо стоишь. Не прикрываешься. Не прячешь. Оборудование приличное. Глаза загорелись — вижу. Но помни, кто здесь инспектор.

Он кивнул. Шепнул едва слышно:

— Помню.

Она отпустила его. Повернулась ко мне, и в её глазах уже было другое — жар, который она редко показывала:

— Анюта, иди сюда. Пусть смотрит.

Я подошла. Она обняла меня за талию одной рукой, другой — взяла мою грудь, нежно, но властно. Поцеловала меня — глубоко, долго, почти жадно. Я ответила. Мы целовались, пока он стоял рядом — голый, возбуждённый, дрожащий, но не двигающийся с места. Лиза оторвалась от меня, посмотрела на него. В её голосе звучала смесь раздражения и желания:

— Видишь? Мы с ней можем без тебя. Но сегодня я хочу с тобой. Потому что ты мне нравишься. И это меня бесит. Но нравишься.

Мы легли на плед. Втроём. Голые. Под солнцем. Он лежал между мной и Лизой. Иногда она гладила его по бедру — медленно, проверяя. Он дрожал, но не двигался. Не тянулся к ней. Не просил. Только иногда тихо выдыхал, когда её рука проходила слишком близко к его члену.

Я смотрела на него и думала: «Он боится. Он хочет. Но он держит себя в руках. Потому что знает — один неверный шаг, и всё может измениться».