Те, кто думает, что учителя на каникулах не работают — категорически ошибаются. Ну ладно, не категорически. В конце концов, в школе на каникулах в двести раз тише, чем во время учебных занятий. В кабинете — прохладно, чисто, стоят ровные ряды парт, на полках аккуратно разложены стопки учебных пособий, атласов и карт, доска — без единого мелового развода… Пол — чистый и блестит, без грязных следов и черных полос от резиновых подошв. Можно спокойно разобраться с документами, подчистить хвосты и дозаполнить бесконечные таблички и списки, разобрать папки с планами, раздаточным материалом и бес знает с чем еще.

Время растягивается, рабочий день из сумасшедшей эстафеты от урока к уроку превращается в размеренную прогулку, что-то типа скандинавской ходьбы. Кто-то заходит, рассказывает школьные новости, что-то спрашивает, уходит — ритм замедляется ровно настолько, насколько уменьшается и уровень шума.

Ко мне заходил Джабраилов — математик, чтобы пошутить свои джабраиловские шуточки: про девушек-коллег, зарплату и бесконечные бизнес-планы, которыми он просто фонтанировал и которые, что характерно, периодически реализовывал. Потом прицокала на каблучках учительница эльфийского Елена Владимировна — она прямо ртом сказала мне, что ей нужна пара полок для рабочих тетрадей и документации, вот дела! Конечно — я освободил ей эти полочки, почему бы и нет? Сам когда-то был в роли свахи переездной, в начале своей педагогической карьеры там, на Земле. Есть некоторое понимание, да и вообще — копаться в моем столе от широты душевной она перестала. И парня, кажется, нашла — какого-то широкоплечего пожарного. По крайней мере, он ее с цветами у калитки поджидал — я из окна видел. Пожарный — это хорошо, это надежно. Пенсия, опять же, льготная. Не то что всякие учителя. Но за каким бесом ей каблуки на каникулах? Вот это осталось для меня тайной за семью печатями.

После этого я принялся подкручивать плоскогубцами и отверткой расшатанные ребятами столы и стулья и настроился на совершенно мирный лад. Однако пришел Кузевич.

— Георгий Серафимович, я это… — Ваня мялся у входа.

— Заходи, бери отвертку, подкручивай, — с ходу взялся за него я.

Парень неплохой, только без царя в голове. Батя у него мужик правильный и зарабатывает много, вроде как даже — горный инженер, но постоянно пропадает на северах — не то в командировках, не то на вахтах. Может быть, поэтому у сына малость не в ту степь голову и наклонило, похоже — хочет доказать всем, а в первую очередь — себе, что он настоящий мужик. Вот и отвертку взял, и тут же принялся проверять, на каких стульях спинка шатается и сидушка отходит. Деловой подход! Сначала все проверил, отставил в сторону неисправные, оставил на местах прочные, а потом уже принялся подкручивать болты.

— Так что там? — мотнул головой я. — Ты ведь не просто так пришел, потому что по кабинету истории заскучал или только и мечтал, что болтами-гайками заниматься, м-мм?

— Два вопроса, Серафимыч. — Он потрогал пальцем свежую ссадину на лице и поморщился. — Что там насчет подработки на автосервисе и как по поводу олимпиады по географии?

— А? — удивился я. — В каком смысле — олимпиады?

— Ну… Я решил, что буду географию сдавать. Хочу по батиным стопам идти, на геолога, а там география нужна. А если на губернском уровне первое, второе или третье место взять — то это без экзаменов в любой великокняжеский вуз… Вот я и подумал!

— Подумал, что за одну четверть подготовишься к первому этапу, всех победишь в уезде и поедешь на губернию? Ну-ну, — сказал я. — Благородно.

А потом задумался.

Кузевич, конечно, был парнем перспективным. А география — предметом не особенно популярным, по сравнению с той же математикой и даже историей. И эти два пункта, собравшись в кучку, уже делали такую педагогическую авантюру предприятием довольно заманчивым. Вообще, если говорить об олимпиадах, то от учителя тут зависит процентов тридцать, может быть — сорок. Если ученику неинтересно, если он не в восторге, например, от решения математических задач или проведения химических опытов, если не ловит кайф от чтения исторических романов про Цезаря или просмотра телепередач в духе «Моя планета» или «Нэйшнл Джиогрэйфик», — то в принципе можно особенно не заморачиваться. Выше местного уровня не прыгнет, сколько его ни муштруй. Нет, бывали исключения, и зубрилки порой занимали первые места на республиканском уровне, но — не в моей земной практике. У других учителей, не у меня.

Но тут ко мне пришел Кузевич! Светлая голова. Пытливый ум. Можно даже сказать — эрудит! А потому…

— А ну — доставай карту мира. Давай, аккуратно — третья полка, желтая наклейка… Ага! Вешай на доску!

Кузевич расправил физическую карту мира, и я хмыкнул: за редким исключением она повторяла нашу, земную. И я, готовясь к урокам географии, немало десятков минут над ней поползал, выискивая отличия… Но пока учил детей — запомнил сам, так что теперь мог погонять его как положено.

— Давай, погнали: мыс Альмади, мыс Игольный, мыс Рас-Хафун и мыс Бен-Секка! Показывай!

— Черт! — сказал Кузевич и наморщил лоб. — Я помню. Помню. Это что-то такое… Хм-м-м! Ага-а-а! Крайние точки Африки! В восьмом классе проходили.

И мигом показал мне их кончиком отвертки…

— Ого! — сказал я. — Впечатляет. Давай вот что: Денали, Аконкагуа, Винсон. И Таунсенд.

— А-а-а! — Он, зараза такая, погрозил мне пальцем. — Конечно, Европу с Азией вы не назвали. Это самые высокие горы на разных континентах, ща-а-ас я…

Короче, карту он знал, и это уже огромный плюс. Можно было работать. Но для начала мне требовалось выйти из состояния когнитивного диссонанса. Не очень-то я привык к разумным и разбирающимся в теме ученикам. Всё больше либо к тем, кто на уроках вовремя сориентироваться успевает, либо — к старательным, либо — к откровенно забивающим.

— Ты почему такой умный, Ваня? — спросил я.

— А чего? У меня с девяти лет карта над кроватью висит, — признался Кузевич. — Физическая — мира и политическая — Евразии…

— Ага-а-а! — обрадовался я. — Доставай из стопки политическую карту мира! Буду тебя заставлять искать Белиз, Суринам и Бутан!

— Ч-ч-черт, спалился… — сделал печальную физиономию Кузевич. — Это ведь все не в Евразии, да? Или что-то в Евразии? Но на олимпиаду-то по географии меня возьмете?

— Возьму. Но гонять буду как сидорову козу, — пообещал я. — Завтра приходишь к девяти, будем задачки решать.

— Зада-а-ачки? — Лицо парня вытянулось. — Какие еще задачки? Это ж география!

— Хо-хо! — сказал я. — Температура, давление, высота над уровнем моря… Влажность абсолютная, относительная и максимальная. Еще не передумал?

— Нет! — решительно помотал головой он. — А Вождю позвоните?

Какой настырный молодой человек! Из него выйдет толк! Я полез в карман за телефоном, а в дверь уже засовывались одна белобрысая башка за другой: Белов привел свою банду.

— Мы на занятия по истории! — Они-то готовились с самого первого сентября!

— Садитесь давайте, будет у нас Ланкастерская школа, — тут же сымпровизировал я. — Равный обучает равного! Итак, Кузевич, ты знаешь, что история и география — родные сестры и одна без другой как иголка без нитки? Однако, приступай — вызывай пацанов к доске и гоняй по карте… А я пока с Вождем поговорю.

Закрывая дверь, я услышал, как хитрый Кузевич заявил:

— Будем искать Бутан, Белиз и Суринам! Вперед, кто первый найдет — тому дам половину яблока!

Определенно, было в нем что-то от Тома Сойера, а?

* * *

Я закинул пачку распечаток с портретами Зборовского и слоганом «ЗА ЗБОРОВСКОГО, ЗА ВЫШЕМИР!» на заднее сиденье «Урсы», обошел машину по кругу и вдруг остановился.

— Однако! — сказал я, разглядывая намалеванную на заднем стекле надпись.

«TEBE KONEZ SUKA» — вот что там накорябали. Дурачок какой-то писал. Вместо Z в слове «конец» согласно местной орфографии следовало писать С, а еще — запятую поставить, потому что «сука» — это обращение. И для экспрессии — восклицательный знак. А то какая-то безликая и безэмоциональная муть получается. Скучно, господа! Я открыл багажник, достал пшикалку-стеклоочиститель и тряпку, стер надпись с заднего стекла. Хотя можно было и не убирать, и тогда те, кто не держит дистанцию — прочтут и, может, будут вести себя осмотрительней. Или нет.

Темнело по-осеннему рано, но если быть честным — я снова поддался школьной черной магии и засиделся там до вечера. Гоняли чаи с Элессаровым, носили новые мониторы в кабинет информатики (компенсация за инициацию Шутова и Игнатова позволяла такую роскошь), потом — занимался в спортзале с пацанами, Белов и его банда попросили провести тренировочку на турниках, потом я, как настоящий буржуин, заказал себе доставку еды к школьной калитке, и мы сожрали ее с Джабраиловым, который тоже что-то шебаршил в своем кабинете и… И все, день закончился.

И теперь вот оказалось, что все нормальные люди возвращаются с работы, и можно проехать по району, расклеить предвыборную агитацию Зборовского и собрать подписи. И начал я, конечно, со Зверинца. Там у меня находился тайный агент влияния — баба Тома, и не воспользоваться ее помощью было бы преступной халатностью.

Так что я заехал в магазин, взял краковской колбасы, забористого лидского темного кваску, у которого полтора градуса алкоголя — это норма, а еще — два десятка яиц и того-сего по мелочи. И заехал к Тамаре Павловне в гости. Поднявшись по скрипучей лестнице барака на второй этаж, я постучал в хорошо знакомую дверь.

— О! — сказала матерая бабуля. — Явиуся не запылиуся! Чаго ты таки худы? Жонка цябе нужна, Пелеяеу!

Эта белорусская манера скрадывать «в» и превращать его в «у» нескладовую (как в фамилии Уотсон) была неподражаема. Я выставил продукты и попросил ее забомбить настоящую полноценную «яешню». Знаете, как это делают полешуки? Они жарят яйца на сале, подают с котлетами, а закусывать сие блюдо полагается, например, бутербродами со сливочным маслом и колбасой. Короче — мясо с мясом. Настоящий гастрономический разврат.

Пока Тамара Павловна суетилась на кухне, я ее пытался распропагандировать за Зборовского. Рассказал ей про то, какой он отличный сосед и примерный семьянин, и про работу его, но она только фыркнула:

— Да знаю я яго! Таки здоровенны, як мядзьведзь, газетчык! Барадаты, ходзиць в сапогах и пишет про всякое гауно!

— В каком смысле — про говно? — удивился я.

— Дык! В самом прямом! Если где-то гауно палезло с труб — ён сразу там будзе! И пожар, и авария, и еще якая трясца… Хлопец толковый, ён там усех у этом земстве попридушивает… Давай свои бумажки, я сама подпишу и дзеукам своим скажу… А сколько подписей надо?

— А сколько дадите? — прищурился я.

— Сколько надо, столько и даду… Дадам! — Она задумалась, а потом досадливо махнула в мою сторону полотенцем: — Да ёлки зяленые, Пепеляеу, ешь давай, а не зубы мне заговаривай!

Я сел за сковороду с яичницей, а она села за телефон и со страшной силой принялась крутить диск аппарата. Дисковый аппарат, какая древность! Я уже и забыл про этот звук из детства: чк-чк-чк-чк-чк-дзынь! А лет в восемь я по количеству щелчков даже пытался угадывать цифры, которые мама набирает, чтобы понять — кому именно она звонит.

Пока я употреблял все пять яиц с дюжиной шкварок и двумя котлетами, пока съел бутерброды — баба Тома уже организовала мне двадцать семь подписей!

— Завтра зайдзешь, дроу наколешь, а я табе бумажки и отдам! — сказала она. — Взвар будешь? С сахарным хворостом, я мно-о-ого сделала…

— Уф! — сказал я.

— ЖРИ ДАВАЙ! — сказал дракон. — КАК ВНЕШНОСТЬ МЕНЯТЬ, ТАК ОН ОРЕЛ, А КАК ПОЖРАТЬ НОРМАЛЬНО — ТАК СРАЗУ «УФ»?.. СЛАБАК!

Под воздействием одновременной атаки извне — от Павловны и изнутри — от дракона, я употребил неимоверное количество жаренного во фритюре хвороста с сахарной пудрой и думал, что как в том мультике — «нажруся и помру молодой».

— Тамара Павловна, я у вас машину оставлю? — спросил я, отдуваясь. — Пройдусь до дома пешком, может, еще подписей соберу… Как там, колеса не открутят?

— Я им яйцы откручу! — боевито заявила баба Тома. — Включу лампочку на улице, да и усё. Иди себе…

Прогуляться точно стоило, так что я сочетал приятное с полезным: расклеивал на досках объявлений и столбах лицо Зборовского, щедро поливая обратную сторону листков формата А4 универсальным клеем, и периодически стучался во дворы домов и двери квартир, чтобы попросить поставить подписи. Несмотря на темноту, время было вежливое — часов около семи, максимум — половина восьмого.

— А ты не аферист? — спрашивали одни, живо напоминая мне мои летние похождения по всеобучу.

— Я вообще не демократ. Вот кого батюшка-государь назначит — то и ладно будет, — говорили другие.

— Все они одинаковые. Сначала вон — худые, интеллигентные, а потом как станет депутатом, так сразу щеки в дверь не влазят! — комментировали третьи. — Рожа что жопа!

Но были и четвертые. Эти прямо радовались!

— Зборовский? Баллотируется? Из газеты? Это, чтоб он мог выдвинуться, подписи, да? Давай подпишу. Он там один никого не боится, разносит всю банду, как положено! Пусть в Земсобрание идет и дрючит их всех по самые гланды! Наконец-то адекватный человек во власти будет!

И таких я при помощи собственных ножек, ручек и личного обаяния насобирал аж тридцать человек и четырех кхазадов, потому как подписывали целыми семьями. И все шло довольно неплохо, я даже некоторый кураж поймал, мол — вон как всё хорошо идёт.

А потом бес меня дернул постучать в калитку белого кирпичного забора, из-за которого басовито гавкали собаки.

— Кого там нелегкая принесла? — раздался какой-то утробный голос. Лязгнула щеколда, и на улицу Бакланова выкатился толстый дядька в потертой дубленке, спортивках и сланцах на босу ногу. — Ого! Подожди-ка! Ты — это он! Мужики — это тот! А ну, иди сюда!

А я и не уходил никуда, стоял и смотрел на лысого дядьку, пытаясь понять, где мог его видеть раньше. Неопрятный, небритый, с явными признаками ожирения, но при этом — живчик и наглец. И мужики, которые толпились в калитке за его спиной, были примерно такого же вида… Будь они лет на пять-семь помоложе и килограмм на двадцать похудее — я бы подумал, что они дембельнулись из армии, но так — их очевидная принадлежность к некоему полузакрытому сообществу сбивала меня с толку.

— Это ж тот черт бородатый, который всю малину вчера испортил! Мы из-за него бабки потеряли, да, пацаны?

И тут все встало на свои места.

Здесь, оказывается, проводили время зрители из «Рассвета». Я сунул руку в карман, нащупал рукоятку ножа и переводил взгляд с одного лица на другое. Они точно были пьяны! Ситуация приобретала скверный оборот.

— Сука, теперь ты попал на деньги, мужик, — сказал мужчина в сланцах и дубленке. — Мы по сотке просадили, понял?

— Однако! И что я должен в связи с этим предпринять? — спросил я.

На меня снизошло вселенское спокойствие, я снова почувствовал себя той самой хладнокровной тварью. Они, эти мужчинки, ведь тоже были подонками, по большому счету, если ставили деньги на детских боях. Или — не подонками. Может быть — просто непроходимыми тупицами? До такой категории граждан обычно все доходит только через удар рублем или удар в глаз. Рублей на Тверди в принципе не имелось, так что…

— Ты, ять, щас все предпримешь… Хватайте его, пацаны! — Он вдруг кинулся вперед, пытаясь то ли вцепиться мне в горло, то ли — ухватить за грудки.

Не знаю, что он точно хотел сделать, но мой метод противодействия оказался дьявольски эффективным: я отпрыгнул, мигом выдернул нож из кармана, щелкнул кнопкой выкидухи и приставил острие к его потному жирному лбу. Выглядит страшно, но по факту — никаких вен-артерий и важных органов там нет, убить — не убью.

— Какие ваши доказательства? — спросил я первое, что пришло в голову.

— А? — Лысый совершенно по-идиотски скосил глаза на нож и стал делать такие жесты руками, как будто отмахивался от своих друзей, которые слегка потеряли координацию, запутавшись друг в друге и в попытках одновременно вчетвером протиснуться через калитку.

Пьяные они были, вот что.

— Бэ. Охолони, мужик, пока я тебе лоб не разрезал, — наконец выдал что-то вразумительное я. — Просто — войди в свою дерьмовую калитку и закрой за собой дверь с той стороны. Мне этот экшн сегодня вечером вообще не нужен, понимаешь?

— А… Ты чего, блатной, что ли? — поинтересовался он, отступая. — Чего там тебя Пеплом звали, да? Ты типа основной теперь тут, вместе с Холодом?

— Учитель я, школьный, — откликнулся я. — Давай, давай, доброй ночи, не знаю, как там тебя…

— Пашка Млосный, — вдруг представился мужик. — Из «Лямбды» мы, это… С Севера приехали, решили развеяться…

— Да мне фиолетово. Хоть Млосный, хоть Маетный… Спрячьтесь и не буяньте!

Буровая компания «Лямбда», точно! Вышемирская контора, строительная. Скважины, сваи, фундаменты и все такое по всей России делают. А мужики — вахтовики, потому такие неуловимо похожие. Хорошие же дядьки в целом, за каким бесом они в этот «Рассвет» поперлись?

— Дава-ай, Паш, ну его… — Остальные как будто услышали мои мысли и потащили своего товарища во двор. — А ты иди своей дорогой, мужик!

И я пошел. Идиотская ситуация, но чем больше я буду совать везде свой нос, тем больше их будет. Как сказал кто-то из великих: играешь в идиотские игры — получаешь идиотские призы.

Так или иначе, когда я дошел до родного подъезда дома номер три по улице Мира, у меня на руках уже было сорок подписей. Это к восьми часам первого дня сбора! А у Зборовского, который с самым мелким из сыновей на плечах тоже обходил райончик (в основном наши четырехэтажки) — у него было восемьдесят семь! Мы уже преодолели минимум!

— Ты победишь, — сказал я. — Мы им положим на стол целую пачку бумаги! Если там будет не сто, а тысяча подписей — черта с два они смогут тебя проигнорировать. Даже если комиссия прицепится к оформлению — всё не запорют!

— Как-то легко получилось… — Зборовский выглядел растерянным. — Они прямо радовались, что я в это дело влезаю.

— Ага, — ухмыльнулся я. — Это как в универе, когда нашелся дурачок, который будет старостой. Помнишь?

— Помню… — Лицо журналиста даже почернело. Он глубоко вздохнул и выдал: — Проблема в том, Серафимыч, что я и был этим дурачком!