Желтые листья падали на скамейку рядом со мной, на дорожку, пожелтевший сырой газон и на крышу изящной часовенки с большим оцинкованным баком со святой водой. В бак были встроены несколько краников, и бабульки всех рас по очереди набирали себе в баклажки водичку. Похоже, в церкви только что отслужили водосвятный молебен, и прихожане запасались благодатью впрок. С колокольни донесся перезвон — пробило час дня.

Не знаю почему, но после всего пережитого ночью, едва проснувшись на своем диване в Вышемире, я пошел в церковь. Потянуло! И вот теперь сидел на сырой лавочке во дворе собора и почему-то стеснялся зайти. Может, потому, что на руках, под ногтями и в складках кожи все еще оставались неотмытые бурые пятнышки? Или потому, что дракон нашептывал мне изнутри головы, советуя пойти к Холоду и узнать, какую такую информацию он обещал мне передать и до сих пор не сделал этого… Это ведь сулило новую хорошую драку! Новые приключения! Новую славу!

— Славу… — Я оперся локтями на колени, ухватил себя за голову и пробормотал: — Докатились мы с вами бес знает до чего, Георгий Серафимович.

Это уже не педагогическая поэма, это — супергеройское кино из киновселенной «Марвел». Хотя нет. Не «Марвел». Для «Марвел» тут слишком нетолерантно и мрачно… Да и психически неуравновешенные персонажи — это скорее из ДС или что-то из японских анимешек. Всякие Рюуки и Ягами Райты с Торфиннами и Аскеладдами. С каких пор меня вообще стало интересовать честолюбие и самоутверждение?

— С ТЕХ ПОР, КАК ТЫ СНОВА СТАЛ МОЛОДЫМ И ЗДОРОВЫМ. С ТЕХ ПОР, КАК ТЫ СТАЛ МНОЙ, — прорычал дракон. — ТЫ ВОИН, ТЫ ЛИДЕР, ТЫ МУЖЧИНА. ПРИЗНАЙ УЖЕ ЭТО. ТЫ — ДРАКОН!

— Я — человек! Учитель! — Мне хотелось заткнуть себе уши и не слушать его, но это было невозможно. — Я — интеллигент, в конце концов!

Звучало все это неубедительно и жалко.

— ХА-ХА, — сказал дракон.

И вдруг я услышал усталые, шаркающие шаги. А потом — увидел край серой рясы, покрытый осенней грязью, и тяжелые армейские ботинки — и поднял глаза. На меня смотрел отец Клаус, тот самый поп-кхазад, который так толково общался с земским офицером в мой последний визит в церковь.

— А! — сказал он. — Это вы? Очень рад вас снова видеть. Я присяду?

— Присаживайтесь, конечно. — Я подвинулся.

Лавочек тут было аж три, но он выбрал мою — под березой. Священник расправил рясу, уселся рядом и, как будто отвечая на мой вопрос, извиняющимся тоном проговорил:

— Я тут всегда отдыхаю после службы. Березку эту в детстве сажал, когда еще и собора-то не было. То есть он был — но в руинах, после войны. Когда мне десять годков исполнилось — его восстанавливать начали. А теперь вона какой красавец! — Гном с явной любовью смотрел на громадину базилики. — И березка выросла. Уже и пара ветвей у нее засохла, и гусеницы ее съесть пытались, и коммунальщики — спилить, ан нет, живет!

Кхазад похлопал своей лопатообразной ладонью по белому стволу, обдав нас холодными каплями с ветвей дерева, а потом встал, улыбнулся, размашисто перекрестился и снова сел:

— Слава Богу! А вы чего в церковь не заходите? У нас сейчас певчие — из музыкальной школы преподаватели… Ну чисто ангельские голоса! Я не с точки зрения религиозной пропаганды. — Он усмехнулся. — Но вы-то — человек культурный, оценить должны.

— «Культурный»? — прицепился я к его слову, чтобы сказать хоть что-нибудь. — Откуда вы знаете?

Мне зверски не хотелось, чтобы он встал и ушел, если честно.

— Так вы ведь тот учитель! Который тут вот, в пятистах метрах, на набережной с хлопцами на турниках занимался. А еще — у вас парнишка на уроке Светом полыхнул. Об этом весь город говорит! Отчество еще такое, огненное… Светозарович? Огнеславович?

— Серафимович! — улыбнулся я.

— Так Серафим Пепеляев — ваш отец? — Он искренне улыбнулся. — А ведь мы с ним вместе храм восстанавливали! Он вам не рассказывал? Когда все отказывались на куполах работать, он и его ребята со страховкой и без страховки так шустрили там, на верхотуре… Любо-дорого смотреть! Не зря вас сюда тянет, да?

— Не зря… — согласился я.

Мы помолчали. И дракон тоже молчал. Наверное, поэтому я решился:

— Мне нужен совет, отец Клаус.

— Совет — или исповедь? — прищурился кхазад.

— Наверное, и то, и другое — но до исповеди я еще не дозрел. — Я чувствовал себя глупо и неловко.

— Если вы считаете, что я вправе давать вам советы, то — помогу чем смогу, — пригладил бороду священник.

— После того как… После того что со мной случилось летом, после моего возвращения в Вышемир… со мной стали происходить странные и страшные вещи. Я начал делать странные и страшные дела, — рубанул ладонью воздух я. — До этих пор мне несвойственные.

— Насилие? — спросил отец Клаус. — Вы говорите о насилии? Не на войне, против врага, а тут — в Вышемире?

Я кивнул.

— Я не могу пройти мимо, понимаете? То, что противоречит моим принципам, вызывает во мне лютую ярость, желание стереть с лица земли виновника… Виновников! Всех! — Я снова рубанул ладонью воздух. — Это физическая потребность, практически неконтролируемая.

— Вы читали Писание? — спросил священник.

— Да… Да!

— Евангелие от Иоанна, глава вторая, стих пятнадцатый… — Кхазад поднял глаза к небу, вспоминая, и процитировал: — «И, сделав бич из верёвок, выгнал из храма всех, также и овец и волов; и деньги у меновщиков рассыпал, а столы их опрокинул!» Евангелие учит нас не сидеть сложа руки, когда творится непотребство. Деятельное противостояние скверне — это вполне по-христиански.

— Одно дело взять бич и выгнать, а другое… — Я замолчал.

— Вы можете сказать мне, какие именно принципы заставляют вас действовать решительно и жестко?

— Порой — даже жестоко, — поправил его я. — Могу, отчего нет? Это прозвучит, наверное, наивно, но я — учитель, педагог и… Когда на моих глазах кто-то унижает детей, вредит им, отравляет им жизнь, причиняет боль, лишает права на будущее — меня просто выворачивает, я убить гада готов и…

Останавливающий жест священника помог мне сдержаться. Все-таки он был хорошим мужиком, этот поп. Одно дело — философские душеспасительные беседы, и совсем другое — признание в убийстве.

— «А кто соблазнит одного из малых сих… — снова процитировал отец Клаус, — … тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской!» От Матфея, глава восемнадцатая, стих шестой. Может быть, вы и есть тот мельничный жернов, Георгий Серафимович? У вас ведь есть на это сила и решимость, верно? Наш мир, созданный Богом, совершенен, но мы — те, кто его населяет, — создали несовершенное общество, и не у каждого есть сила это несовершенство исправить — словом и делом.

— В чем сила, отец Клаус? — невесело усмехнулся я. — Что, если, исправляя несовершенство, сам потеряешь всякий облик человеческий?

Тут я смутился: священник-то человеком не был! Но его такой мелочью прошибить было невозможно.

— Сила? Сила, Георгий Серафимович, в твердости принципов и в решимости эту самую силу применить в соответствии с ними. Какой толк с танка, если танкист внутри не готов стрелять? Дикарь с дубиной одолеет такого танкиста! — Он размышлял вслух, но мне казалось, что эти размышления имеют в качестве основы реальные воспоминания. — А что касается облика человеческого… Вы ведь имеете в виду вашу бессмертную душу, верно? Потерять душу — вот что страшно. Облик… Взгляните на этих милых женщин: вон та, с прямой спиной, в бежевом тренче — явно галадрим. С авоськами — моего народа, а две в цветастых платочках — вашего! Все остальные — снага. И ничего. Разного облика, но почему-то здесь! Душа-то — она… Она у каждого имеется. И ищет, ищет ответы, да?

— «Бежевый тренч», — сказал я. — Никогда не ожидал услышать такое словосочетание от священника!

— А-ха-ха-ха! — Кхазад гулко рассмеялся. — Это от младших дочек нахватался! Купи да купи, говорят! Бежевый тренч — тренд этой осени… Нацепляют авалонских словечек, все уши прожужжат, а мне потом голову ломай, как на проповеди про скуфов и газлайтинг не загнуть!

— Знаете… Я ведь совсем не это ожидал от вас услышать, — признался я. — Я думал, вы станете призывать меня к смирению и…

— «Сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит!» — поднял палец вверх священник, снова цитируя писание. — Сердце! Господь его видит! Если ты делаешь то, что делаешь, с тщеславием и гордыней, наслаждаясь собой и красуясь в своих глазах, или хуже того — корысти ради, то дьявол подберет к тебе ключик. А если всё это — ради малых сих, искренне, ибо по-другому — нельзя… «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя!» Иоанн, глава пятнадцатая, стих тринадцатый… Уф… И вот еще что… — Он подался вперед, к самому моему уху, и прошептал: — Тут, под храмом, такие катакомбы… Никто не найдет. И припасов у нас хватит. Церковь может позаботиться о тех, кто заботится о нашей пастве и защищает ее от творящих беззаконие! — А потом добавил уже обычным своим громогласным тоном: — Но на службочку приходите, приходите. Песнопения истинно ангельские!

А потом встал и ушел, шлепая подошвами армейских ботинок по осенним лужам, напевая что-то явно не церковное. Репертуарчик-то из Тиля нашего Бернеса!

— гудел басом отец Клаус.

* * *

Я очень давно не испытывал это чувство: когда есть кому звонить, и перед звонком — волнуешься. Когда в принципе есть кому звонить! Не по работе, не по делу, а просто так — потому что хочется голос услышать. Хочется знать, как там у кого-то дела. Мне — очень хотелось!

Поэтому я и стоял на балконе вечером с чашкой чая, пялился на светящиеся желтым светом окна домов напротив и держал в руке телефон. И думал: поднимет она трубку или нет? Все-таки девушки в большинстве своем — натуры переменчивые. Проснулась, умылась, дала деду таблетки, подумала и решила: все-таки какой-то вышемирский загадочный Пепеляев с неясными перспективами — это чересчур! Зачем без пяти минут главе рода странный парень из земщины?

Но она подняла — и быстро! И трех гудков не прошло!

— Да! — сказала Яся. — Слушаю!

Очень решительная у нее была интонация, собранная. Как будто не вечер воскресенья, а разгар рабочего дня.

— Привет, это я. — Я чувствовал себя дураком: моего-то номера у Вишневецкой не было!

— Кто — «я»? Подожди — Пепеляев? — Она рассмеялась, и я тоже улыбнулся — смех у нее был очень заразительный. — А я думала — не позвонишь!

— Это почему? — удивился я.

— Решила, что я тебя напугала! Или — скажешь, что забыл номер. Или вообще — все забыл. Ну, алкоголь, драка… Ты вообще мастер исчезновений. Мне сказали, тебя прямо от «Орды» конвертоплан опричников забрал!

— Ну нет, теперь ты от меня так просто не отвертишься! — Я скалился как сумасшедший, и сердце у меня в груди стучало очень громко. — Не пропаду, не надейся. Дело в том, что я в тебя некоторым образом влюбился, однако!

— «Некоторым образом»? — Я был готов поклясться, что Яся там, по ту сторону своего телефона, тоже улыбалась. — Ничего себе — признания! И почему ты так решил?

— Кучу времени мне не хотелось никому позвонить просто так, — сообщил я. — А тут — захотелось! Стоял, волновался… Думал — звонить или нет?

— Конечно, звонить, дурак дурной! — возмутилась она. — Всегда звони! Я если на парах буду или занята — сброшу, потом сама перезвоню. Теперь-то у меня твой номер есть, самый загадочный в мире мужчина… Я вообще только утром сообразила, что твоего контакта у меня как раз и нет! Слу-у-ушай, а что ты завтра вечером делаешь?

— Ого! — удивился я. — Завтра? Утром — уроки. В семь часов вечера — тренировка в спортзале, а в восемь совершенно свободен. Есть предложения?

— Тебя не пугает такая инициативность с моей стороны? Бог весть что можешь обо мне подумать! — В ее голосе явно слышались смешинки. — Я как будто вешаюсь на тебя, да? Какая невоспитанность, какая бестактность!

— Однако! «Пугает»? Напротив — льстит! Я еще не разобрался, в чем подвох и почему девушка вроде тебя… А, плевать. Даже если подвох и есть — я готов рискнуть. Так какие предложения на завтра? Ловить раков при луне в прибрежных норах днепровских обрывов? Пойти на урок кхазадских танцев? Читать в общественном туалете вслух любовную лирику эльдарских поэтов четырнадцатого столетия? Командуй, Вишневецкая! С тобой — куда угодно!

В телефонной трубке раздавались какие-то странные звуки, а потом Яся сказала сдавленным голосом:

— Пепеляев, у меня дела в Гомеле на пару дней, и я, чес-слово, хотела предложить тебе съездить со мной, по парку погулять, кофе выпить, но идея с кхазадскими танцами — это-о-о-о… — Она там снова смеялась, похоже! — Я бы любые деньги отдала, чтобы посмотреть, как ты выделываешь коленца, машешь над головой руками и орешь «дигги-дигги холл»!

— … но и кофе тоже неплохо! — откликнулся я, посмеиваясь. — Один вопрос: как добираться будем? Если на твоей машине — можно я на сей раз сяду впереди? Если на моей — от меня до Мозыря и от Мозыря до Гомеля всего километров триста, и я в общем-то не против провести их с тобой в замкнутом пространстве, но…

— На моей, — хмыкнула она. — Заеду за тобой к школе.

— Окей, я посмотрю, когда последний обратный ночной поезд. У меня в десять во вторник начинаются уроки, и…

— Может, утром поедешь? — спросила Яся. — В Гомеле есть где остановиться…

Я на секунду замер. А потом, боясь спугнуть, проговорил:

— Можно и утром. Из Гомеля в Вышемир есть электричка в восемь сорок, на уроки успею…

— Ой, как хорошо! — искренне обрадовалась она. — Ну, тогда — договорились?

— Договорились! — ошеломленно подтвердил я.

— Давай, целую, пока-пока!

Целует! Ну и дела-а-а… Как обычно, все эти влюбленности и шуры-муры сильно не вовремя! Но при этом — очень кстати.

* * *

— Помните эту известную присказку: Господь Бог создал разные расы и народы, цивильных и одаренных, сильных и слабых — а негатор уравнял всех? — спросил я. — Звучит красиво, и лозунг этот активно использовали во время Восстания Пустоцветов. Но он в корне неверен. Нет никакого равенства. Посмотрите на меня и на себя! Какой негатор исправит разный рост, разную форму ладоней или цвет волос? Что же теперь мне — отпилить себе ноги и перекраситься для того, чтобы добиться равенства, скажем, с Ляшковым?

— Вам еще нужно будет отрастить пузо! — сказал Вадим. — Смотрите, какое у Ляшкова пузо!

— Это не пузо! — огрызнулся Ляшков. — Это комок нервов!

— Во-о-от! Нервы! Нервная система у нас тоже разная! — Кажется, я ловко вернул урок в нужное русло. — Ну-ка, вспомните, какие бывают типы темперамента?

— Флегматик, сангвиник, меланхолик и холерик, — ответила умница Легенькая.

— А что такое темперамент, Кузевич? — с надеждой уставился на парня я.

— Ну… Это типа характер? — Он явно не помнил программу девятого класса.

— Мимо! — Я щелкнул пальцами. — Что ж, ладно… Тогда открываем ваши словарики в конце тетрадки и пишем: характер — формируется! Темперамент — врожденный!

Они мигом заскрипели мозгами и ручками. А потом Кузевича осенило:

— Темперамент — это тип нервной системы, да? Вот эти все флегматики — это строение нервов, правда?

— Аллилуйя! — воскликнул я. — Именно так и есть! Физиологической основой темперамента являются типы высшей нервной деятельности. Темп, ритм, интенсивность психических процессов у нас априори разная. Именно поэтому холерик — взрывной, флегматик — медлительный, сангвиник — такой неунывающий живчик. А меланхолик — задумчивый и грустный. Это — врожденное… Например, там, где требуется решать задания на скорость — флегматик точно проиграет холерику, в творческой деятельности, требующей воображения, скорее всего лучше всех окажется меланхолик, коммуникабельный сангвиник незаменим в командной работе, а флегматик — в кропотливом труде… Мы неравны от рождения, и негатор тут никак не поможет…

— Вы так весело говорите об этом… Георгий Серафимович, да что с вами сегодня такое? Вы все время улыбаетесь! А между прочим — утро понедельника! — вдруг запищали близняшки с розовыми волосами.

— А я знаю, — сказала умная Легенькая. — Георгий Серафимович нашел себе девушку!

Я уставился на нее, как баран на новые ворота:

— Легенькая! Что за дела? Что за заявочки?

— Точно! Точно, я права!

Вот ведь! Такая маленькая — а уже баба! А баба — она, как известно из одного великого фильма, сердцем чует! И что мне было с ними делать? Посыпался миллион вопросов о моей девушке, а я только отмахивался и ржал. А какого цвета волосы? А какого роста? А кем работает? А как познакомились? А она вышемирская? Ну да, на сей раз они меня одолели. Почти! Потому что я тоже не лаптем щи хлебаю и подловил Вадима на вопросе:

— А какой у нее характер?

— А характер, Вадим, формируется! Записываем: характер формируется под воздействием трех основных факторов. Наследственность — например, тот же темперамент. Социальная среда — семья, школа, друзья. И самовоспитание. Это — важнейший из них! Темперамент — не приговор, характер себе можно сделать самому! Нет никакого оправдания, когда кто-то позволяет себе психовать прилюдно, или хлопать дверью, или истерить. «У меня такой характер сложный, вы же понимаете?» — покривлялся я. — Нет! Не понимаем! Это не характер сложный, это отсутствие воспитания!

— Легко вам говорить! — Они уже поняли, что придется еще поработать, и снова включились. — У вас же нервы как стальные канаты!

— Отнюдь! — покачал головой я. — Кто угадает, какой у меня тип темперамента?

— Ну-у-у… — Кузевич почесал голову. — У вас много энергии, вы умеете общаться с кем угодно… Сангвиник?

— Не-а, — усмехнулся я. — Хотя чистых типов не бывает, но я — меланхолик. Любой тест это показывает.

— Фигассе — меланхолик! — выпучился на меня Ляшков. — Я думал, меланхолики — нытики!

— М-гм, — сказал я. — Темперамент — не приговор. Самодисциплина решает.

* * *

Вообще весь день был отличным. Мы постоянно переписывались с Ясей в мессенджере, кидали друг другу фотки — что у нас происходит вокруг, и как будто за одни сутки старались узнать друг о друге все-все-все. Многое перекликалось: у нее шли пары по аквамантии, у меня — уроки, ее пытались затроллить ученики — и меня тоже, она собиралась на тренировку — на джампинг, что бы это ни значило, и я собирался — в спортзал.

И мы вдвоем очень сильно ждали встречи.

Но пока — я встретил Белова и компанию и договорился, что тренировку проведем в шесть, чтобы к семи закончить. У них вроде получалось, и спортзал был свободен, так что особой проблемы не было. Сообщив эту радостную новость Вишневецкой, я засел за кипу тетрадей — проверять самостоялки, накопилось аж шесть классов. В моем кабинете шли уроки, поэтому заседал я в учительской, вооружившись огромной кружкой отвратного кофе (который не «тварина», а «растварина») и протеиновыми печенюшками. Старшие педагоги, видя такие вольности в обращении со священными ученическими манускриптами, делали страшные глаза, молодые — угощались печенками. Даже Елена Владимировна — та самая училка эльфийского, любительница наводить порядок.

— Салам, Серафимыч! — сказал Джабраилов, входя в учительскую. — Подвинься, я тоже проверять буду. У меня контрольные прошли… О-о-о, да ты прямо жрешь! Ух, надо было люля с собой принести! Или селедку!

— И в тетрадки заворачивать… — Мы заржали, а потом я машинально поставил кофе на стопку тетрадей, показушно сделал страшные глаза, убрал — и мы заржали еще сильнее.

— Слу-у-ушай, это не твой Игнатов там турник насилует? — спросил Гасан. — Навешал резинок каких-то…

— Да-а-а? — удивился я. — Игнатов? Нет, он просил меня научить его подтягиваться, даже пару раз на тренировки приходил, я там показал ему кое-что типа удержания в верхней точке и негативных подтягиваний, ну, и с лентой-эспандером — но чтоб прямо сам занимался… Надо же! Мужи-и-ик!

— Реально месяц уже там болтается! — покивал Джабраилов. — Ну, не в смысле… А в смысле — периодически! И вот сейчас — тоже!

— Посмотришь за тетрадочками? Печенюшки можешь есть, а кофе не сметь трогать! Он отвратительный! — Но, увидев плотоядные взгляды математика на кружку, я ухватил ее с собой. — Заберу! Ужас, до чего система образования учителей доводит… Есть у меня знакомый журналист, ему бы заголовок понравился: «Историк и математик подрались в учительской из-за кружки кофе!» А печенье ты кушай, кушай!

Я спустился по лестнице, попивая кофе, прошел по мертвенно тихому без младшеклассников первому этажу и свернул в спортзал. Физруки рубились в нарды у себя в кабинете, дверь в зал была открыта. Оттуда слышалось сосредоточенное сопение, а потом — удар ног о доски пола.

— Игнатов?

Это на самом деле был он. Тот самый интеллигентный юноша со взором горящим и слабостью в руках. В спортивных штанах и майке-борцовке, он тряс руками, стоя под турником — сгонял усталость. Нет, за месяц он, конечно, не подкачался. Не бывает такого. Но — подтянулся! Руки уже не казались такими дряблыми, да и сам он выглядел несколько более живым, что ли.

— О-о-о, Серафимыч! А я тут… А хотите — я вам покажу? Один раз могу уже! — Он явно гордился собой.

— Да ладно? Слушай, за месяц — научиться подтягиваться с нуля? Я такое только в сети читал…

— Не верите? — Он решительно мотнул головой. — Ну, смотрите!

Степан сдвинул в сторону резинку-эспандер, еще раз встряхнул руками, вдохнул-выдохнул несколько раз — и взлетел на турник. А потом — раз-два-три! Подтянулся три раза! И с осоловелыми счастливыми глазами спрыгнул и красиво поклонился кивком головы — как на олимпийских играх.

— О-хре-неть, — только и смог сказать я. — Ты крутой, Степан. Ты просто… У-у-у-у! Иди сюда, руку тебе пожму!

Для него это точно кое-что значило. И это было меньшее, что я мог для него сделать. Рукопожатие вышло крепким, мужским.

— Девчонки обалдеют, — сказал я. — Если уж я обалдел, то они — подавно!

— Да-а? — спросил Степан.

А потом лопнули стекла по всему спортзалу. Как-то сразу, резко стала сыпаться побелка с потолка, зазмеились трещины по верхнему слою штукатурки на стенах… Однако! Что, к бесам?.. Нет, а что ЕЩЕ это могло быть? Все казалось ясным как Божий день! Поэтому я сначала рванул к дверям спортзала, захлопнул их и задвинул шпингалет — изнутри. Потом — ухватил Игнатова, который точно был не в себе, и потащил в подсобку, туда, где хранились маты, и уложил его на целую их стопку.

С потолка сверзилась одна из ламп, в разбитые окна уже хлестал ветер с дождем. Я достал из кармана телефон и набрал номер директора школы.

— Хуетак, Ингрида Клаусовна… — извиняющимся тоном поздоровался я. — Слышите, как спортзал на куски разваливается? Это у Степы Игнатова инициация первого порядка… Думаю — телекинез. Ага, я тут, парня на маты положил, он жив и здоров, но имеет бледный вид… Да не виноватый я! Оно само, честное слово!