В конце сентября — начале октября зарядили дожди. Регулярные тренировки на воркаут-площадке у подножия Детского парка пришлось прекратить. Я давно уже получил от Ингриды Клаусовны разрешение переместиться в спортзал, хотя физруки на меня смотрели, как Ленин на буржуазию: мол, забираю их хлеб, веду занятия бесплатно, а они могли бы как кружок оформить…

Не могли бы. Во-первых, за кружки платят даже не копейки — гроши! А во-вторых, наши физруки в этой конкретной школе казались мне существами весьма странными, с отношением к работе сильно специфическим. Нет, у меня, например, когда я учился в старших классах, физручка руководила секцией туризма, а физрук имел титул мастера спорта международного класса по пауэрлифтингу, выглядел как настоящий медведь и одной рукой поднимал трех восьмиклашек сразу. Вот это были мощные люди! Глядя на таких, действительно хотелось к чему-то стремиться в плане спорта, что-то делать. Жаль, что я у них недолго проучился и поздно они на моем жизненном пути попались.

Но тут, в Вышемире, похоже, с физкультуркой дело обстояло так же, как в большинстве школ нашего постсоветского пространства. То есть — никак.

В лучшем случае урок начинался с разминки, в худшем — по стандартной схеме «пять кругов вокруг школы, а потом — футбол». Кто не умеет или не любит играть в футбол — тот неудачник и отщепенец. Может ведь человек не любить играть в футбол? Вдруг он больше по спортивным и бальным танцам, или — по гиревому спорту, или — воркаут его привлекает! Нет, не бывает такого. Все должны бегать вдвадцатером за одним мячиком по пыльному полю. Или — ходи круги вокруг школы вместе с девочками.

При этом правила игры в футбол никто толком не объяснял, вообще никогда. Отсюда появлялись «вратарь-водила», «сало» для проигравших и прочие приятные вещи. То, что, отправляя бегать вокруг школы, технику бега тоже никому не показывали и не рассказывали — это вообще отдельная песня.

Печально тут все было со спортивной школьной жизнью, в общем.

И я в этом убедился, когда во время моих поскакушек со шведских стенок на канат, с каната — на футбольные ворота, с ворот — на турник и оттуда — на брусья — в зал вошёл Игнатов. Ну, тот худой умный парень, который блевал на линейке.

Какого беса он делал в школе в пять часов вечера, хотя у него уроки закончились в два — сие была тайна, покрытая мраком. Но факт оставался фактом: он оказался свидетелем тому, как я провожу время на своей форточке. В смысле — в перерыве между уроками длиной в академический час.

Играю вот в Тарзана из племени обезьян в свободное время, что в этом такого?

— Георгий Серафимович, — Игнатов сильно мялся и стеснялся, — а научите меня подтягиваться? Понимаете… Я с первого класса не умею подтягиваться, ну не получается, нет силы в руках… Вишу, дергаюсь, перед одноклассниками позорюсь. Какая-то засада: осенью сдаем нормативы — ни разу не подтянулся, кол. Весной сдаем нормативы — ни разу не подтянулся, кол. Я как лох какой-то, если честно, да и вообще…

— Перед девчонками стыдно, — кивнул я. — Понятно… Можно тебе помочь, почему нет? Но месяца два-три потратить на это придется. К слову: ты, Игнатов, спортом в целом займись. На регулярной основе. Оно и мозгу, и телу на пользу, и самооценку поднимешь. Скажу честно — умных и интеллигентных, дрищеватых или пухлых мальчиков-одуванчиков девочки не любят. Даже если и общаются, то… Они думают, что это называется «дружить», а по факту — просто пользуются, не давая взамен ничего, кроме своего присутствия. Это не хорошо и не плохо — это так есть.

Игнатов кивнул:

— Я хочу научиться, хочу заниматься… Просто — ну на какую секцию я пойду? Бегать не умею — дыхалки не хватает, растяжки нет, подтягиваться не могу, кувыркаться тоже не получается… Я вообще себя никчемным чувствую!

Дерьмо. Я его понимал очень хорошо. Сам таким был, сам попал в такую ловушку. Но потом мне повезло с тренерами. Несколько раз подряд. А ему — нет. Зато тут есть я. Если не я — то кто?

— Давай приходи в семь часов, тут Белов со своей бандой будет, они уже опытные — а я с тобой индивидуально позанимаюсь, первый раз покажу, какие упражнения делать надо, потом будешь сам… И вот что, Игнатов: подтягивания — это не только и не столько руки. Это в первую очередь широчайшие мышцы спины!

— Да-а-а? — Его удивление было искренним.

Интересно, есть у нас в стране школы, никак не связанные с профессиональным спортом, где физруки рассказывают школьникам, какие мышцы за что отвечают и как правильно питаться и заниматься, чтобы они росли, а жир, наоборот, уходил? Ни разу не видел и не слышал ничего подобного. Ни в одном из миров. А почему?

— А я думал, надо сначала научиться много-много раз отжиматься, а потом уже и подтягивания получатся…

В ответ на такую реплику я едва фейспалм не изобразил. Но — сдержался. Парень ведь не виноват! Ему просто никто ничего не объяснял.

— Давай свою руку сюда… — Пришлось показывать на пальцах, в буквальном смысле. — Давай палец, ткни мне вот сюда. Вот — я сгибаю. Чувствуешь, что напрягается? Это — бицепс. Теперь — разгибаю. Это — трицепс. При отжиманиях ты разгибаешь руки, соответственно — большая часть нагрузки идет именно на трицепс. От постановки рук зависит задействование мышц груди и плеч… Когда подтягиваешься — ты руки сгибаешь. То есть — отчасти бицепс, но по большей части — спина, те самые широчайшие.

— Оказывается… — Игнатов поразгибал и посгибал руки, потыкал себя пальцами и, задумчиво глядя в потолок, спросил: — Так я приду в семь?

— Так ты приди. Если мама отпустит, — ухмыльнулся я.

— Отпустит! К вам — точно отпустит, — закивал Игнатов. — Она хочет, чтобы я вырос настоящим мужчиной, но…

— Но не знает, как это сделать, да? — Мама у него была хорошая, лучше многих. Но — разведенка. — Ты и так мужчина, Степа. Дело свое главное — учебу — делаешь хорошо. Подлости не совершаешь, слово — держишь. К девочкам относишься как джентльмен. Для начала этого вполне достаточно. Ну а, например, решительность и храбрость без должной физической и моральной подготовки — это глупость и безрассудство. Так что приходи, приходи. Будем готовиться. Главное — настройся, делать надо долго. Месяцами. Годами. Вот это надо понять…

— Георгий Серафимыч, а вы меня впервые по имени назвали… — заметил он, уходя.

— Степанов в школе много, а Игнатов — один, — откликнулся я.

Меня давно уже перестали задевать и беспокоить такие вещи. По имени, по фамилии — ничего в этом нет ни поощряющего, ни оскорбительного. А для него в этом был некий сакральный смысл! Глядишь — уважать себя станет больше, уверенность обретет. Оно ведь таким мальчикам никогда лишним не бывает.

* * *

В фильмах про учителей — даже в лучших из них, типа «Географ глобус пропил», или «Учитель на замену», или «Общество мертвых поэтов», или даже «Эксперимент-2. Волна» — почти всегда акцент сделан на взаимоотношения учителя с отдельно взятым классом. Одного учителя — с одним классом. Речь чаще всего идет о том, как педагог и ученики влияют друг на друга, чему учатся, что осознают… Иногда это все показано очень красиво — как про мертвых поэтов. Или — очень правдиво, как про учителя на замену.

Однако есть один ключевой момент, который создатели таких фильмов не хотят или не могут проиллюстрировать. На один класс в старшей школе приходится около десятка педагогов. На одного педагога приходится с десяток классов — это при хорошем раскладе. При плохом — больше. По крайней мере, для историка или географа все обстоит именно так. У математиков — по-другому, у них уроки в одном классе по пять штук за неделю, алгебра с геометрией — чуть не каждый день. Возьми себе две параллели по три класса, шесть умножаем на пять — уже тридцать часов. У филологов примерно та же история. Но я-то не филолог и не математик.

Ко мне один класс приходит два раза в неделю. Те, у кого есть обществоведение — три. У кого еще и география — четыре. И, конечно, вот эти ребята въедаются в душу и мозг сильнее остальных. Но — совсем не так, как в фильмах…

Дверь ляпнула, и в кабинет влетел сначала рюкзак, а потом — Ляшков, практически кубарем. Тот самый, из десятого класса, которого во время игры «в дирижабль» хотели выкинуть из гондолы. Из его рюкзака на пол посыпались учебники, тетрадки, бумажки, фантики от конфет и, наверное, полкило черных семечек.

— Я-а-а-ать, Вадим, какого х… — Он, отряхиваясь, стал подниматься, а потом увидел меня и весь покраснел.

Я стоял у окна и чай пил из термокружки. И о фильмах думал. А тут — они. Выпускники. Влетают, матерятся, семечки рассыпают по всему кабинету. Нехорошо!

Вообще, это интересный феномен: взрослые матерятся, дети матерятся, но друг при друге — стесняются. И порицают, когда кто-то прокалывается. Особенно дети стесняются материться при учителях. Это хорошо, наверное, мол — есть у них некий нравственный камертон. Который в особенно яркие моменты своей биографии тоже не дурак поматюгаться как сапожник. Нет, я не идейный сторонник мата, скорее наоборот. Без него, в принципе, можно обойтись — русский язык велик и могуч, но…

— Ляшков, да ты оху… — Дверь снова ляпнула, ударившись о шкаф от удара ноги, и в кабинет влетел Вадим, готовый, кажется, растерзать своего одноклассника.

А потом он заметил меня:

— Прошу прощения, Серафимыч, просто этот ган…

— Да мне насрать, — абсолютно грубо заявляю я, холодно глядя на его раскрасневшееся, потное то ли от потасовки, то ли от переживаний лицо. — Сейчас ты и Ляшков вместе идете к техничкам, просите у них тряпку, веники и совки. Подметаете весь кабинет, оттираете дверь. Если не получается оттереть — покупаете, рожаете, синтезируете краску и красите дверь. Вопрос вы закроете в течение урока — иначе я просто напишу докладную, и на вас составят протокол за драку.

— Но… Он же!!! — почти одновременно возмущаются пацаны.

— Р-р-р-равняйсь!!! — рявкаю я, и выпускники, уже вкусившие все прелести курса допризывной подготовки, рефлекторно вздрагивают и втягивают животы. — Смир-р-р-рна! За инвентарем к техничкам — шаго-о-о-ом — марш! А вы, десятый класс, ждете в коридоре, пока ваши попутавшие берега одноклассники не исправят мерзкое дело рук своих!

Девчонки и мальчишки суют головы в дверной проем, кто-то даже пытается просочиться в кабинет — но такие поползновения после моего окрика прекращаются. За эти несколько недель в такой ситуации со мной десятый класс еще не оказывался. И потому — они с интересом наблюдают за двумя своими товарищами, которые, поглядывая друг на друга, выдвигаются на поиски инвентаря.

— Мы зайдем, Георгий Серафимович? — спрашивает Кузевич.

— Можете зайти… — Они почти рванули вперед, но я продолжаю мысль: — Если вы хотите, чтобы ваши одноклассники убирали класс, полный людей и рюкзаков. Или стойте в коридоре, если не боитесь, что вас заметит директор.

Конечно, пока два болвана ходили за метелками и тряпками, прозвенел звонок на урок, и Ингрида Клаусовна была тут как тут.

— Что у вас тут происходит, Георгий Серафимович? — Она блестела очками и хмурила брови, разглядывая Ляшкова, подметавшего класс, и Вадима, который тер дверь.

— Технический момент, Ингрида Клаусовна, — откликнулся я. — Ничего особенного. Ребята вызвались мне помочь, видите, какие ответственные. Добровольцы!

— Да-а-а? — Она с подозрением уставилась на на Ляшкова. — И этот — доброволец?

Ляшков слыл проходимцем и большим любителем притвориться шлангом. А тут — подметал весь кабинет с небывалым энтузиазмом.

— Да-да-да! — Доброволец закончил заметать семечки на совок, поднял его на уровень груди и с дурацким видом спросил: — А это куда?

Мы с директрисой переглянулись. Нет, определенно — обязательное школьное образование — это, конечно, хорошо, но дома и мясные закуски иметь надо… То есть от подхода к взращиванию ненаглядного чада в кругу семьи его гармоничное развитие зависит в огромной степени.

А потому мы оба, я и директриса, не сговариваясь, рявкнули на него.

— Можешь съесть! — рявкнул я.

— За шиворот себе насыпь! — рявкнула директриса…

И снова переглянулись и засмеялись. И десятый класс — тоже. И Ляшков вместе с нами, от облегчения. Потому что вернулся из некомфортного образа трудоголика, а до этого — жертвы школьного насилия — в привычную роль местного клоуна.

И постепенно все рассосалось. Директор ушла, все расселись, а я походил туда-сюда по классу, даже и не думая поднимать их и заставлять стоять те самые три секунды.

— Социальное действие, — говорю я. — Вы должны были проходить эту тему в девятом классе. Кто мне скажет, что такое социальное действие?

— Ну-у-у… Э-э-э-э…

— Кузевич, пожалуйста.

— Ну, социальное действие всегда направлено на других. Если я беру ручку со стола — это не социальное действие. Если я возьму ручку Легенькой — тогда да.

Он вообще молодец, этот Кузевич.

— Значит, направлено на других… Есть и еще парочка признаков. Например — реакция на него общества. А еще — социальный контекст, в котором это действие совершается. У нас тут два социальных актора явно забыли про контекст… Вы забыли о том, что аффективные социальные действия нередко вступают в противоречие с интересами и задачами социального актора и часто приносят отрицательный результат! — Я оглядываю класс и ухмыляюсь. — Говоря по-простому: вы берега попутали, судари мои. Просто представьте себе любого другого мужика, такого как я, только не учителя. Допустим, мастера прокатного цеха или начальника отдела в банке. Представили? И вот — к нему в кабинет вламываются двое парней, пинают друг друга, насыпают на пол семечек, крушат двери и мебель… Как отреагирует хозяин кабинета?

Под таким углом они на это не смотрели. Для детей учитель — что-то сродни предмету мебели чаще всего. Придаток к кабинету и доске. Тут даже сложно подобрать аналогию: наверное, так относятся к маме маленькие дети, которые не воспринимают ее как отдельного человека… В общем, понимание того, что учитель — это не просто учитель, а еще и плюс ко всему какой-то обычный мужик (или тетка), который находится на работе, — порой бывает слишком сложным для подросткового мозга.

— Милицию бы вызвал, — хмуро бурчит Ляшков.

— Побил бы на фиг, — прогнозирует Вадим.

— Та-а-ак, первый уровень пройден, вы поняли суть пассажа про реакцию на социальное действие. Второй уровень — контекст. Какой у нас социальный контекст?

— Школа. Мы — в школе, — соображают они.

— А главная задача школы какая? Кто может ответить? — Я разглядываю десятиклассников с искренним интересом.

— Воспитание гармонично развитой личности! — спохватывается оптимистичная Легенькая.

— Чтобы образовательный процесс шел… — предполагают близняшки с цветастыми волосами.

— Это… — Кузевич чешет затылок. — Знания, умения, навыки. Вот!

— Вы — очень хорошие дети, — киваю я и радуюсь. — Всё правильно говорите. Правда, нам на совещаловке сказали прямым текстом, что главная задача школы — это социализация. А что это такое?

Ляшков снова проявляет сообразительность и роется в словарике в конце учебника.

— Процесс интеграции индивида в социальную систему, вхождение в социальную среду через овладение её социальными нормами, правилами и ценностями, знаниями, навыками, привычками, позволяющими ему успешно функционировать в обществе! — с листа тараторит он.

— О-о-отлично! Если говорить простым языком, социализация — это делание вас, судари и сударыни, удобными для существующего в данный момент общества. Представляете? Они даже не стесняются и прописывают это прямым текстом в нормативных документах! — Я оттаял и явно начал входить в раж, но вовремя это заметил и вернулся к воспитательному моменту. — Значит, ты у нас, как самый сообразительный, готовишь презентацию на следующий урок по теме «Социализация»… Да-да, Ляшков, я тебя имею в виду! Тебе разобраться в теме не помешает… Записывай: определение, типы, социальные институты, влияние психических… И не хихикать мне! Будете на следующем уроке над Ляшковым хихикать! Влияние психических расстройств и употребления наркотических веществ на социализацию… Записал?

— Ды-а-а-а…

— Не менее двадцати слайдов, и чтобы красиво было, и без бумажки рассказывать! И там уж — или десять баллов, или позорище. Выбирай сам… И ты, Вадим, не скалься — с тебя презентация по социальному действию, включая понятие, структуру, виды и функции. А мы с ребятами будем на тебя смотреть, тыкать пальцами и выискивать на слайдах грамматические ошибки. Тебе ведь не страшно, да? Ты ведь мощный и храбрый парень, вон — целого Ляшкова пинками воспитывал!

Вадику совершенно точно было страшно. Потому что одно дело — пинки, а другое — публичное выступление.

Но если говорить начистоту, то урок мы все-таки просрали. Хотя воспитательный момент вроде бы получился.

* * *

На парковке около магазина, где я оставлял «Урсу», меня ждали. Не сказать чтобы я испугался: в конце концов, их было только двое, а нас — целых трое. Считая меня, Гошу и дракона. Да я и один, в принципе, кое-что мог. Нож уже удобно лежал в руке, и сейчас я бы не стал особенно раздумывать, потому что очень хорошо представлял, что за типы меня караулят.

Водолазки, пиджаки, брюки, остроносые ботинки, бритые черепа и перстни на пальцах. И возраст — от сорока и до бесконечности. Бес их знает, сидельцев этих, как на них каторжанская атмосфера влияет… Это точно были люди Холода, из его поколения. И сам факт того, что они не ломились на школьную территорию и ждали меня здесь, а не у крыльца, кое о чем говорил. Наверное, как минимум о тех самых «понятиях».

— Пепел? — прочистив горло, поинтересовался один из них.

— Пепеляев, — кивнул я.

Слишком много имен у меня развелось в последнее время. Хотя «Пепел» — это еще армейская тема, но им об этом знать без надобности.

— Тебя Холод в гости ждет. Сказал — вежливо пригласить, — проговорил второй.

— Очень любезно с его стороны. — Я разжал пальцы, выпустил выкидуху и вынул руку из кармана. — Я планировал пообедать, если честно.

— В «Бегемоте» у вас встреча. Там и пообедаешь… Если аппетит не пропадет. — Глаза бандита мрачно сверкнули.

Это ничего. Я тоже умею глазами сверкать, когда ситуация располагает.

— Езжайте. — Я пожал плечами. — Я за вами на «Урсе».

— А… — Они переглянулись.

— Что, потом меня сюда привезете, чтобы я машину домой, под подъезд, перегнал? Глупости какие. Или вы думаете, что меня ваш Холод убьет? Ну, а если убьет — то зачем вам далеко за «Урсой» ехать-то? Небось, местной шпане ее не оставите, да?

— Ладно, черт с тобой… Реально говорят, что ты сильно борзый… — Они пошли к своей машине, какому-то довольно скромному седану. — Но смотри! Если что…

— Из-под земли достанете? — Меня это уже утомляло, особенно после шести уроков. — Не стоит, не стоит. Улица Мира, дом три, второй подъезд, четвертый этаж, квартира…

— Ять! Хватит уже выжопываться, поехали! — И злобно захлопали дверями электрокара.

Было ли мне страшно? Ну да, было. В конце концов — Холод! Он весь город держит! Держал. Еще и темные силы за его плечами… Точнее — за плечами его братца. И все эти политические интриги, даже нашего местного уровня — дело весьма мерзкое…

— Что-о-о-о день грядущий нам гото-о-о-овит? — пропел я, запуская мотор. А потом ответил сам себе: — Не знаю, что готовит день, но на обед я буду картофельные зразы с мясом, да со сметанкой, да с бокалом темного холодного пивка… И пусть весь мир подождет!