Голосовали тут с двадцати лет. Не знаю, может, это и к лучшему.
В любом случае как в моем мире, так и в этом считалось, что независимо от образования, социального положения и вклада в общественное развитие каждый индивидуум обладал одинаковым влиянием на выборы — одним голосом. Такой расклад всегда ставил меня в тупик. Я в принципе не мог понять логики такого явления, но, наверное, это сугубо моя личная проблема, потому что ни у кого из известных мне политологов или историков, не говоря уже про обывателей, подобный порядок вещей вопросов не вызывал. Бомж и нейрохирург обладают одинаковым политическим весом, какая прелесть! Обоим — по одному голосу, и все счастливы!
До начала правления нынешнего Государя Иоанна Иоанновича выборы проводились в соответствии с имущественным цензом, когда вес голоса зависел от суммы уплаченных налогов в госбюджет, а голосовать на выборах в Земство могли только владельцы недвижимости в населенном пункте. Примерно как в нашей, земной, Российской империи после реформ Александра Второго. Тоже далеко не идеальная система. Как будто профессор юриспруденции не может снимать квартиру, а домовладелец — обязательно весьма благопристойный и сознательный тип.
Но социальная мобильность увеличивалась, цивильные (не магические) слои общества с ростом технического прогресса, развитием информационных технологий и частного бизнеса приобретали все больший вес, наука и техника отчасти уравновешивали волшебство. Неоспоримое господство колдовской аристократии пошатнулось под напором танковой брони, автоматического оружия и кибернетики. Во второй половине двадцатого века это стало очевидным. И Государи давали все больше прав территориям, где проживала львиная доля населения здешней России — земщине. Демократию и внутреннее самоуправление, очень похожие на советский строй (исключительно для земщины), утвердил ныне живущий царь-батюшка, когда ему было что-то около тридцати годков, чем снискал славу реформатора, любителя простолюдинов и… И ничего более, поскольку аристократов Государь держал нынче в ежовых рукавицах.
При этом развитие земщины явно искусственным образом тормозилось. Самым лучшим маркером разницы в уровне жизни и прогресса был интернет. Ну, или — Сеть, если пользоваться местной терминологией. По сути она представляла собой раздувшийся до безобразия Рунет, потому что никакой по-настоящему глобальной сети тут не существовало, слишком разделенным миром была Твердь. Но двести миллионов подданных Государя плюс сто миллионов жителей зависимых государств — это неплохое инфосообщество… Так вот — скорость Сети в земщине всегда оставалась на уровне, который в наш, смартфонный, двадцать первый век принято было обозначать как Е или 2G — в самых прогрессивных городах типа Ингрии, Казани, Киева или Минска. В сервитутах — 3G или 4G (если найдется инвестор), в опричнине — ее я для себя определил как что-то вроде плеяды закрытых военных или академгородков — шел обмен совершенно запредельными, космическими объемами данных при помощи каких-то невообразимых техномагических инноваций.
Почему дело обстояло именно так, зачем здешнему Государству Российскому такая лоскутность и контрастность — у меня предположения имелись. Но я все еще не был готов сформулировать это напрямую — даже самому себе. Оставалось принять существующую реальность, освоиться в ней и…
И стучаться в очередную калитку или ободранную дверь квартиры в бараке:
— Здравствуйте, я из шестой школы, у нас там снова будет избирательный участок. Уточняем списки избирателей для участия в выборах в Земство…
— Што? А вы, можа, аферыст? Здаецца, падобны на аферыста… — Старушечий голос с явным белорусским говором звучал из-за двери, и его обладательница имела все резоны для таких размышлений. — Можа, нейки прахадзимец?
Ну представьте — стучится в дверь какой-то черт в рубашечке и с папочкой, ни удостоверения, ни какого-то иного документа, подтверждающего полномочия… И ладно когда на пороге стоит благообразного вида женщина, а вообразите эльфа с киберпротезом, смуглого южанина или рыжего бородача?
— А вы можете не открывать, — сказал я. — Я вам отсюда зачитаю список, который нам в участковой комиссии дали, а вы скажете: правильно или нет. Годится?
— Ну чытайце, чытайце… — Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и я увидел бабулю в цветастом платке и клетчатом переднике. Руки у нее были по локоть в муке.
— Хм! Итак, у вас из тех, кто имеет право голосовать — Пырх Тамара Павловна…
— Гэта я, — сказала Тамара Павловна.
— Пырх Геннадий Геннадьевич… — продолжил я.
— Гэта мой стары, ён падох улетку, спиуся, — пояснила она. — Пячонка яго пьянак не вытрымала.
— Значит — умер летом, понятно, вычеркиваю. Тут у меня еще Виктор Палыч и Инна Николаевна, оба — Черношеи, записаны. Голосовать где будут?
— Ой, гэта брат мой меньшы и нявестка! Яна ведзьма, и Витьку майго прырабила ды связла у Маскву, робяць там малярами…
Что-то модно, что-то вышло из моды, а что-то вечно. Белорусы ездят в Москву на заработки, а белорусские бабки всех вокруг считают ведьмами и думают, что каждый второй пытается магическим образом «прырабиць» или сглазить, и именно в этом причина всех житейских несчастий… Да, в этом мире звучит чуть более угрожающе, но все-таки, все-таки…
— Ой, ой, а ты настауник, да? Ой, яки малады… А можа, зайдзешь? А я драники развела…
Драники с мукой? Некоторые делают… Несть числа рецептам главного блюда белорусской кухни! Нужно больше драников — хороших и разных!
— Давай, давай, заходзь! Я цябе про суседзяу раскажу! И стукаць-грукаць ня трэба у кожную дзвер, драникау зъяси — и усе запишаш! — Тамара Павловна отщелкнула цепочку и открыла дверь широко. — Чаго ты? Заходзь! Вунь яки худы! Малака халоднага налью, драниками паснедаешь…
Честно говоря, я ходил уже четвертый час и жутко задолбался. Меня посылали нах снага, в жопу — гномы и к черту — белорусы. Дважды на меня натравливали собак, но собаки особенного энтузиазма в травле меня, грешного, не проявляли. Один раз меня атаковал петух, однако я перешел в контрнаступление и обратил его в бегство. Я натуральным образом спекся на жаре, таскаясь по пыльным неасфальтированным улицам, между облупленными деревянными заборами и заросшими цветами палисадниками, среди переулков и заулков, где какие-то гады срезали все до единой колонки с водой.
А тут — холодное молоко, драники…
— Тамара Павловна, мне неловко, если честно. Хотя предложение очень заманчивое… — Я почесал голову и переключился на белорусский: — Можа, дапамагчы штось трэба?
— О-о-о-о, сынку! Трэба, трэба! Дроу нанаси, а? А то гэта пакуль жара, а потым я, старая, и не падыму сюды, на трэци паверх…
— Дрова? Да нет проблем. Командуйте, где брать, куда класть…
«Куда класть» по-белорусски это — «куды лажыць». Покажите мне русского, который не переведет с ходу, в своей голове, и это окажется не русский. «Трэба» — «требуется» или «надо». «Пакуль» — «пока», «пока что». «Паверх» — «этаж». Что тут непонятного? Белорусы всегда пребывают в шоке, когда нижегородцы или москвичи не могут понять, если два хлопца с Полесья или Поозерья начинают нарочито трепаться на сакавитай и милагучнай мове. «Мы что, правда на иностранном языке общаемся? В каком смысле — не понимаете?» — типичная искренняя эмоция белорусов на реакциювеликороссов.
Обо всем этом я думал, таская дрова в двух специальных металлических переносках — каркасных арматурных ящиках с ручками. Сделал три захода, запыхался, вспотел, запылил рубашку и насыпал в бороду и волосы щепок и опилок, но все-таки принес шесть пачек топлива и сгрузил в большой жестяной короб рядом с грубкой. Грубка! В двадцать первом веке! Эльфы с киберпротезами — и грубки в бараках… Магия — и дрова. Надо бы уже привыкнуть, но никак не получалось.
— Ну пиши, пиши… Значыць, Кацуры. Ихняму хлопцу у липени дваццаць стукнула, яго пиши… Виталь Раманавич!
«Виталий Романович Коцуро, 20 лет» — записывал я, глотая слюну.
Плитка у бабуси была электрическая, сковорода на ней стояла чугунная, лопаточка поперёк сковородки лежала деревянная. Подсолнечное масло шкворчало и булькало. Драники — золотистые и аккуратные — распространяли одуряющие ароматы, подрумяниваясь прямо на глазах.
— Што? На драники глядзишь? Ну глядзи, глядзи… Зараз налажу табе… Я туды моркауку надрала, каб цвету дабавиць, тры яйца вбила… Ага! Далей пиши: Зяленыя, у их чатыры хлопца и две дзяучынки за дваццаць год…
— «Зеленые»? Фамилия такая?
— А-а-а-а, дурань, якая фамилия? Яны гэтая… снагавыя! Ну — ворки яны! Таму — зяленыя! Фамилия ихняя — Пушдуговы, так и пиши… Руки убяры, талерку пастаулю…
Драники были выше всяких похвал, несмотря на добавленную туда муку и морковку. Еще и сметанка образовалась у бабули — домашняя, так что минут на десять я очутился в раю, с бешеным энтузиазмом орудуя вилкой, запивая холодным молоком и закатывая глаза от блаженства.
— Ну, Тамара Павловна, ну… Я к вам хорошо зашел! И список уточнил, так что больше никуда ходить не надо, и драников поел… — Я откинулся на стуле, отдуваясь.
— Гэта, нябось, у цябе бабули няма, да? Ты таго таки худы? — участливо спросила она.
— Ни мамы, ни папы, ни бабули с дедулей… — кивнул я, откровенно взгрустнув.
— Дык! Настауник! Мне ж и паталок пабялиць, и шкло памяняць на балконе… Мужык у хаце патрэбен! Можа — заходзь як-небудзь? Я верашчаку засмажу, шчавлевы боршч зраблю, налисники са шкварками развяду… А?
— Тамара Павловна, вы раните меня в самое сердце! Это очень, очень серьезное предложение!
Главное — бабуля была не противная, квартирка у нее — опрятная, чистенькая, а домашняя еда, да еще и белорусская кухня — это моя давняя страсть. Да и вообще, помогать таким бабулям — святое дело. Так что вопрос решенный!
— Ну, пишите список, что надо сделать по дому, — махнул рукой я. — А я гляну, прикину, какие материалы, инструменты нужны… Пока каникулы в школе — глядишь, и помогу чем-то. И — с меня продукты, с вас — стол.
— Да, да, да, унучок, пойдзем, пакажу балкон…
Вот так я и стал внучком… Это было довольно неожиданно, но в общем-то — приятно.
— ЗА КАКИМ БЕСОМ ТЕБЕ ЭТА БАБКА? СВОИХ ПРОБЛЕМ НЕТ? — проворчал дракон, когда я спускался по лестнице.
— Типа драники тебе не понравились, драконище? — усмехнулся я.
— ДРАНИКИ — ДА-А-А, ДРАНИКИ — ВЕЩЬ! — вынужден был признать дракон. — НО У НАС НА ВЕЧЕР СЕГОДНЯ ДРУГОЕ БЛЮДО, ДА? КОТОРОЕ СТОИТ ПОДАВАТЬ ХОЛОДНЫМ?
Он был абсолютно прав. Сегодня вечером мне предстоял бой. И даже с поддержкой дракона я не мог быть до конца уверен в своем преимуществе. Враг неведом, мы в меньшинстве, диспозиция не ясна! Ничего, как говорил наш полковник — «война план покажет!»
Я надел удобные кроссовки, треники и тенниску, сунул в карман выкидуху, в рюкзак — лопатку и два кухонных полотенца… Зачем полотенца? Так удар открытым и защищенным кулаком — это две большие разницы. Мало ли как ситуация сложится? Туда же отправилась и аптечка, сам собирал, с травматологическим уклоном. Аптечка — штука необходимая. Готовиться к бою или к войне и совсем не готовиться к тому, что будет после драки — это ведь так по-человечески, да? Но я всегда предпочитал быть скорее умным, чем опытным.
Думал позвонить Прутковой, но решил, что глупая это затея. Что мне ей сказать: я дерусь, потому что дерусь? Припрется еще, мешать станет… Или опричников пришлет, настоящих псов государевых. Они и меня мордой в бетон ткнут, и всех остальных, непричастных и невиновных. А потом разбираться будут…
Так что шел я по нижней набережной в самом решительном настроении. Время приближалось к девятнадцати, до часа икс у меня оставалось минут пятнадцать, но я хотел прийти заранее: например, размяться. Идиотизм? Нет уж, совершать резкие телодвижения лучше после разминки, это я вам как мужик, которому на самом деле далеко за тридцать, говорю…
Однако никакой, к бесам, разминки мне не полагалось. Три очень-очень знакомых мне бугая ухватили за шкирку очень-очень знакомого шкета по фамилии Белов и подняли его высоко над землей. Над Твердью. Один из бугаев, страшно пуча глаза, что-то матерно сообщал пацаненку, брызжа слюной ему прямо в лицо, второй — крутил хлопчику ухо. По-садистски крутил, а не с воспитательными целями.
Я тут же перешел на бег.
— А ну, поставьте пацана! — прохрипел я, приблизившись на кинжальную дистанцию.
— О! Фи-лан-троп образовался! — повернулся ко мне тот самый, которому я расквасил нос. — Тот самый лесной олень, который типа детишек за бесплатно тут учит. Оборзел рыжий, думает — ему тут все можно. Ты че, с луны свалился, не знаешь, чей это город?
Он до сих пор походил на енота: под глазами рэкетира виднелись фиолетовые отеки, нос опух… Я скинул рюкзак с одного плеча и сунул в него руку, нащупывая черенок лопатки. Конечно, дубасить их прямо тут, на виду десятков людей, мне не с руки. Да и им наезжать на меня при свидетелях — тоже. Хотя с другой стороны — всем этим свидетелям совершенно наплевать на то, что три бандюка щемят пацана дай Бог чтоб тринадцати лет! Все просто проходят мимо и отворачиваются. И ни одного мента на горизонте…
— Пацана в покое оставьте, — повторил я. — Я уже тут. За каким бесом вам пацан?
Тот, который держал Белова за шкирку, разжал пальцы, и парнишка больно упал на резиновое покрытие площадки.
— Серафимыч, они опять спрашивали, сколько вы за занятие берете! — тут же заявил этот Мальчиш-Кибальчиш, отползая в сторону. — Я им говорил, что нисколько!
— Ты зачем приперся сюда, Белов? — досадливо скривившись, спросил я.
— Так как же? Вы один, а их — много! Нечестно!
Однако! С понятием парень. И другие тоже — с понятием. Или просто любопытные? Вон все ивы на склоне оккупировали, сидят на ветвях, как куры на насесте. Интересно, чего ждут? Что я тут раскидаю троих бандитов, как Джеки Чан?
— Ну че, рыжий, или как тебя? Серо… что-то там… Давай делись доходами! С тебя двести — и можешь дальше детишек извращать! — Енотовидного бандита отодвинул в сторону другой.
Он был с ними в ателье, но не наезжал на меня у магазинчика Рыбака. Непуганый.
— Какие, к бесам, деньги? — поднял бровь я. — Что с вами не так, мужики? Вам пацаны вроде бы сказали: никаких денег я тут не беру, ребята приходят, занимаются, я просто подсказываю.
— Ты че, терпила, за лохов нас держишь? — вызверился бандюк.
— Вы по-русски понимаете? Не беру денег. Просто занимаемся. — Внутри моей груди уже жгло огнем.
— Да мне пох ваще! — наконец признался бандит. — Гони бабки!
Им просто сильно-сильно хотелось, чтобы я прогнулся. Вот и все. Непривычно таким типам видеть какого-то хлыща с модной стрижкой и ухоженной бородой, который их не боится. Ну, то есть это они думали, что я не боюсь. Я ужасно боялся, аж дыхание спирало. Но это ровным счетом ничего не значило: когда несколько лет живешь с четким осознанием своей смертности и продолжаешь работать и делать обыденные дела вопреки спонтанным чудовищным приступам боли, страх — это так, в порядке вещей. Можно потерпеть.
— Нет. Не будет никаких денег, — сообщил я, потирая солнечное сплетение.
Очень сложно было распознать это ощущение внутри. Не изжога, не сердце, не… Бес его знает, что там так пекло-то! Терпеть можно — ну и ладно.
— Поня-а-атно… А ну — пойдем! — И он, сволочь такая, дернул меня за рукав. А потом наклонился к самому моему уху, обдавая запахом пота, сигарет и пивного перегара, и прошептал: — Мы знаем, где он живет. — И кивнул на Белова. — И где живут другие. И с какой соской ты трахаешься, и где ты живешь, и кто твои соседи. Мы здесь хозяева. А ты — просто рыжий бородатый черт! Пшли.
И развернулся, и пошел прочь с набережной, вдоль реки, туда, где приличные тротуары превращались в тропинки, а зеленые насаждения — в заросли кустарников и невысоких деревьев, или, как говорят белорусы — хмызняка.
А я пошел за ними, не вынимая руку из рюкзака, сжимая черенок лопатки. Бандиты даже в «коробочку» меня не взяли, они были на сто процентов уверены в себе, чтобы атаковать сзади, внезапно. Эти бугаи хотели меня унизить показательно. В первую очередь — показательно перед самими собой. Они подсознательно мечтали поднять самооценку, доказать себе, что тот факт, что я их, выражаясь детсадовским языком, набил — нелепая случайность.
Заросли сомкнулись за моей спиной, и, кажется, мы прошли достаточно, чтобы нас не услышали с набережной, поэтому было странно, что они не останавливаются и не начинают делать то, что задумали.
В груди жгло все сильнее — очень некстати. В голове моей звучали… Нет, не барабаны. Дурацкая песенка-дразнилка, которую мне напомнил тролль Барбакан. «Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой…» Однако, если б он только знал, насколько прав! Дедушки, бабушки и прочие далекие предки, а точнее — их не до конца сгнившие оболочки, восставшие из мертвых под воздействием древних проклятий или черного волшебства — многие, многие из них полегли от лопаты в руках рыжего Пепеляева, и я теперь точно знал — с этими тремя я справлюсь. Наверняка. Зарублю, а потом — закопаю, если только у них с собой нет огнестрела или…
Или если их на поляне посреди кустов не дюжина человек, которые собрались вечерком бухнуть и пожрать шашлычков.
— Га-а-а, пацаны пришли! А это что за хер с вами? — Общество тут было тощим, коротко стриженным, татуированным, очень-очень характерным.
Я почему-то был уверен: они тут амнистию отмечали. Тот самый контингент.
— Этот рыжий говноед, про которого мы говорили, — пояснил один из моих провожатых. — Борзый.
— Так это тебя Рыбак прикрывает? Из-за тебя нас Холод взгрел? У-у-у-у, да ты ваще терпила, еще и сам пришел… — Самый мелкий из них оказался лидером. Наполеончик, однако. — Похож, похож. Точно — он! Пепеляев, да? Правильно про тебя говорили — идиот. Нормальные предложения от уважаемых людей принимать не хочешь — значит, будет все по-плохому.
Я прищурился: вот этой последней фразой он сделал для меня весь этот фарс кристально ясным. Предложения, уважаемые люди… Такая мелочность, ну надо же! Я думал — хотя бы киллера со снайперской винтовкой наймут или демона с рогами и копытами натравят… А тут — шайка уголовников. Однако, как говорится, хороших послали к хорошим. А этих — ко мне…
— Смотри, че дальше случится, рыжий… — Мелкий подошел ко мне вплотную, и ему пришлось задирать голову, что доставляло определенные неудобства. — Мы тебя тут щас уработаем до полусмерти, будешь инвалидом. Поедешь на больничку. Хату твою мы спалим, и веришь, нет — мне ваще похер, сколько нелюдской мрази из твоего подъезда сдохнет при пожаре. И Дашку найдем, давно ей пора с нормальным хером познакомиться… И ты ваще ничего с этим сделать не сможешь. Будешь лежать в гипсу и думать, что твоей жизни пришел амбец. И ты сам в этом виноват, соображаешь? Мы и Холода потом уработаем, возомнил себя тут царем всея Руси…
Я отпустил лопатку и на секунду прикрыл глаза. Внутри меня разгорался настоящий пожар, и просто секануть лопаткой мерзавцу поперек рожи было явно недостаточно, чтобы его потушить. Я вдохнул поглубже и…
— Ху-у-у-у!!!
Из моего собственного рта вырвался гигантский сноп алого пламени, мощного, всепожирающего, яростного. Огонь прошелся по поляне, сметая все на своем пути, испепеляя траву и кусты, обращая людей в горящие, вопящие и бегающие комки страданий.
— ХОР-Р-Р-РОШО! — радостно рыкнул дракон.
— Дерьмо, дерьмо, дерьмо! — Я на секунду замер, а потом увидел, что огонь подбирается ко мне, плавятся уже самые подошвы моих кроссовок, и припустил прочь, к реке, туда, где плескались спасительные днепровские воды, и в голове моей не было ни одной мысли.
— ПРИЗНАЙ УЖЕ — ТЕБЕ ПОНРАВИЛОСЬ. МЫ ВСЕ СДЕЛАЛИ ПРАВИЛЬНО! — Дракон был в максимально благодушном настроении.
— Мы все сделали правильно, но мне ни разу не понравилось, — отрезал я.
— НУ И ДУРАК, — констатировал дракон.
А я и не собирался с ним спорить.