Много лет назад, во времена бизонов, трое охотников за волками, искавших подходящее место для зимовки и занятий своим ремеслом, решили обосноваться недалеко от устья Орлиного ручья. Этот ручеек, как известно старожилам, впадает в реку Миссури с севера примерно в пятидесяти милях ниже по течению от форта Бентон, Монтана. Тогда это место было, да и по сей день остается, одним из самых диких и живописных на Северо-Западе. Погрузив в плоскодонку достаточное количество припасов на зиму, все трое покинули форт Бентон в начале сентября, и в назначенное время, без особых усилий с их стороны, быстрое течение доставило их к месту назначения. Чуть ниже устья Орлиного ручья, на южном берегу реки, была узкая полоска земли, и там они построили хижину из зеленых бревен хлопкового дерева, перекрыв её жердями и засыпав слоем земли толщиной в несколько футов. В одном углу они соорудили широкий очаг из камней и глины, дымоход был сделан из того же материала и выступал достаточно высоко над крышей, чтобы обеспечить хорошую тягу. В целом, это была очень удобная хижина.

Прямо перед хижиной была узкая, но густая полоса зарослей хлопковых деревьев и ивы, защищавшая её от северного ветра и, кроме того, скрывавшая от зорких глаз любого военного отряда индейцев, который мог бы пройти вверх или вниз по долине. По крайней мере, охотники на это надеялись. Сразу за ней холмы, поросшие шалфеем, круто поднимались к подножию хмурых утёсов из песчаника, где заканчивалась великая равнина, лежащая между Йеллоустоном и Миссури. На протяжении многих миль вдоль этой части реки природа, кажется, сделала всё возможное, чтобы дать нам некоторое представление о могучих конвульсиях, которые много веков назад сотрясали наш старый мир.

Вот бесплодные земли – красные, желтые, черные и пепельно-серые, ил древнего озера, которое было до того, как поднялись горы; и сквозь него пробиваются тонкие полосы застывшей магмы, которые, остывая, раскололись на огромные прямоугольные блоки. Можно представить, что какой-то легендарный великан сложил их здесь; слой за слоем они лежат друг на друге, и выглядят так, словно это стены, возведенные руками человека, местами возвышаясь на сотни футов над кромкой воды. Многие из них расположены под прямым углом к долине, где они удерживают всю силу ветра и настолько тонки, что удивительно, как их еще не снесло этим ветром. Тут и там река обнажила старые потоки лавы, изогнутые, удвоенные и скрученные во всевозможные формы. Но самыми живописными, самыми завораживающими из всех являются сверкающие скалы из белого песчаника, которым ветер и непогода придали тысячи фантастических форм – замков и башен, греческих колонн и турецких минаретов – всё это здесь есть, и часто вдалеке вырисовывается белоснежный город, превосходящий красотой настоящий. Это странное, загадочное место.

После постройки хижины волчатникам не оставалось ничего другого, как только слоняться без дела и ждать наступления холодов, когда они могли бы начать охоту на волков. Из этих троих суровый Бен Андервуд и беспечный, счастливый Джек Фенн были старожилами, которые провели свою жизнь на равнинах. Третьим был писатель, тогда еще совсем юный и неопытный, которого окружающие называли «Писакой», потому что он всегда проводил свободное время, сочиняя вещи, в которые ни одна восточная газетенка никогда бы не приняла и не напечатала. Они были хорошими, преданными друг другу людьми. Друзья, Джек и Бен, очень добры к Писаке, хотя и любили подшучивать над ним. Мир их теням; они уже давно вернулись к матери-земле.

На большом расстоянии выше и ниже устья Орлиного ручья было всего несколько мест, где дичь могла спуститься с равнин к реке, поскольку оба края долины были ограничены скалами. То тут, то там они обрывались или заканчивались крутыми голыми холмами, а местами их прорезали длинные глубокие каньоны. В таких местах бизоны, антилопы и олени веками спускались к реке и поднимались, возвращаясь на равнины, и протоптали множество тропинок, которые даже в сравнительно твердом песчанике были глубиной в несколько футов. Конечно, там, где бродила дичь, постоянно появлялись и волки, и именно поэтому охотники на волков обосновались именно там. Они считали, что одна-две отравленные приманки на каждой тропе дадут результат во много раз больше, чем если то же их количество просто разбросать на равнине.

Писака никогда не уставал любоваться огромными стадами бизонов и другой дичи, которые постоянно появлялись в долине и исчезали из нее. Конечно, в любое время можно было увидеть много стад, но каждое утро можно было видеть, как по краю долины по какой-нибудь узкой тропинке стекает сплошной поток бизонов, которые затем расходятся веером, торопясь к берегу реки. С ними приходили стада антилоп с равнин и белохвостые олени с поросших соснами склонов и холмов, где они устраивали свои жилища; и часто стадо толсторогов, ведомое каким-нибудь осторожным старым бараном, спускалось со склонов крутых холмов к их подножию. Но последние никогда не задерживались надолго; утолив жажду, они, не теряя времени даром, возвращались к близлежащим утесам и холмам. Кроме того, были медведи – их было много, особенно светлых гризли, которых Льюис и Кларк называли «белым медведем», и встречи с которым они боялись. Вапити и белохвостые олени также были многочисленными, особенно ниже по течению реки, где они часто паслись в больших лесных массивах. И наконец волки! Казалось, что этих огромных косматых существ были тысячи и тысячи. Днём и ночью их протяжные, меланхоличные завывания эхом разносились по долине и среди нависающих скал. В волчьем вое было что-то неописуемо печальное, что-то такое, что заставляло даже самых беззаботных людей замирать и прислушиваться. Многие люди терпеть не могли этот звук, но для истинного любителя природы он обладал особым – хотя, возможно, и не поддающимся чёткому определению – очарованием. Как звучали их глубокие, чистые, жалобные, минорные звуки в этой уединенной долине, когда сгущались ночные сумерки. Часто одинокий старый самец, сидевший на возвышающемся хребте или бесплодном холме, начинал выть. Он запрокидывал голову до тех пор, пока его длинная заострённая морда не оказывалась направленной прямо в зенит, закрывал глаза, и из его могучего горла, сквозь приоткрытые чёрные губы, обрамленные сверкающими клыками, доносится вой: 0-0-0-0-0-0; сначала слабый, затем нарастающий до оглушительного крещендо и, наконец, затихающий вдали. И вскоре, возможно, с дальнего берега реки доносился протяжный ответ; и, прежде чем он смолкал, другие его подхватывали: здесь двое или трое, там старая самка и её почти взрослое семейство детёнышей; а затем далеко вверх и вниз по долине и вдоль берега реки и хмурых скал, другие и ещё другие – все они пели вместе, пока неподвижный воздух не начинал дрожать от их голосов; о, никогда, никогда больше мы не услышим ничего подобного! Времена бизонов и волков навсегда канули в Лету; дни, когда те, чья душа не желала покоя, могли созерцать природу, еще не запятнанную безжалостной алчностью цивилизованного человека; дни, когда её дети, дикие обитатели лесов и равнин и еще более дикие краснокожие, были почти единственными обитателями бескрайних владений.

Был ли когда-нибудь охотник, который не сумел бы тщательно изучить каждую песчаную косу, грязевую яму и протоптанную тропинку, на которые он случайно наткнулся? Обнаруженные там следы для него – то же, что ежедневная газета для делового человека. Они расскажут ему о дичи – о её изобилии или редкости, о том, когда она прошла и куда он должен следовать, чтобы найти или обогнать её. Следует сказать, что Писака всегда был скорее книжником, чем охотником; даже если в поле зрения попадалась дичь, он никогда не проходил мимо её следов, но волей-неволей должен был остановиться, опереться на ружье и внимательно их рассмотреть. Так получалось, что в разное время и в разных местах он замечал следы огромного гризли, у которого была кривая ступня; по крайней мере, отпечаток правой задней лапы находился почти под прямым углом к следу животного, а следы когтей почти касались линии отпечатков левых лап. Когда он рассказал об этом своим товарищам, оба, Бен и Джек, сказали, что они тоже заметили этот след. По общему согласию, того, кто оставил эти следы, прозвали «косолапым медведем».

Бен питал давнюю неприязнь к племени гризли и никогда не упускал возможности убить одного из них, часто с немалым риском для себя. Много лет назад один из них серьезно ранил его и навсегда изуродовал, и с тех пор, по его собственному выражению, он «пытался свести с ними счёты, черт бы побрал их портреты».

– Видишь, какая у меня кривая физиономия? – сказал он однажды. – Симпатичная челюсть, если смотреть сбоку; а эти красные и синие шрамы на месте того, что осталось от моего носа! Красота, верно? Как думаешь, какая-нибудь женщина вышла бы замуж за человека с такой рожей? Нет, сэр, даже последняя индейская скво. Да, когда-то я выглядел по-другому и собирался жениться на самой хорошенькой малышке из Штатов, какую ты когда-то мог увидеть, но чёртов старый медведь в самый последний момент нарушил мои планы. Видишь ли, так оно и было. Мы с Полли были бедны; она жила со своей овдовевшей матерью на маленькой ферме, которая была заложена, и у меня почти ничего не было, кроме одежды, что на мне. Но, если уж на то пошло, я был любителем поругаться и всегда рад пошуметь. Когда мы с Полли договорились сойтись, я сказал ей, да, я сказал:

– Полли, мне кажется, что первое, что нужно сделать, – это выплатить долг, и я собираюсь это сделать. Просто подожди год, старушка, и я сделаю все, что смогу. Тогда у нас будет собственный дом, и мы сможем быть не хуже прочих.

Я слышал, что на Западе водится много бобров, и я решил туда отправиться и добыть их как можно больше. Полли, конечно, расплакалась, и когда дело дошло до расставания, я чуть было не сдался, но поцеловал её и убежал так быстро, как только мог, пообещав вернуться через год и жениться на ней, независимо от того, заработаю я денег или нет. Приехал сюда, в Скалистые горы, и всё у меня пошло как надо, разве что инджуны пару раз доставляли неприятности. Той осенью я добыл мехов почти на тысячу долларов, а следующей весной раздобыл еще столько же ещё до того, как сезон наполовину закончился. У меня было достаточно денег, чтобы выплатить долг по закладной, и еще кое-что оставалось, но я сказал себе: «Продолжу, пока с мехами всё получается, заработаю еще тысчонку, чтобы купить хорошую повозку с упряжкой и пару красивых платьев для Полли».

Однажды утром я обходил свои капканы и, найдя бобра, сразу отнес его в кусты и освежевал. Ну, я как раз был этим занят, когда услышал лёгкий шум и обернулся как раз вовремя, чтобы получить удар по руке и пощечину от лапы старого гризли. Это меня неплохо усыпило, а когда я пришел в себя, то обнаружил, что у меня сломана рука и челюсть тоже. Медведь сбежал с моим бобром, и это было все, чего он от меня хотел. Конечно, всё у меня ныло и болело, и глаза еле открывались, но каким-то образом я добрался до дома поселенца, который только что поселился в тех краях, и прожил там много недель, питаясь молоком и супом через гусиное перо, и залечивая свои раны.

Однажды я шарил по дому, что-то искал, когда наткнулся на осколок зеркала и решил все-таки посмотреть, что этот старый медведь со мной сделал. Когда я увидел себя, то чуть не упал в обморок, и понял, что со мной всё кончено, что Полли никогда не выйдет замуж за такого страшного урода. Мне стало ужасно плохо. Мне потребовалось много времени, чтобы понять, что именно следует сделать, но в итоге получилось так, что я упаковал бобровые шкурки и отправил их Полли, и попросил владельца ранчо, у которого я остановился, написать ей, что я умер и похоронен, убитый гризли. И именно поэтому я так люблю начинять свинцом медвежью туши.

– Но что стало с Полли? – спросил Писака.

– О, Полли? С ней всё в порядке. Несколько лет спустя я встретил парня из тех краев, и он сказал, что она была замужем за каким-то придурком, и у неё был полный дом детей. Если подумать, то я не знаю, что было бы лучше. Как, чёрт возьми, я вообще мог жить в доме, набитом детьми?

Наступил октябрь, но листья на деревьях всё ещё были зелёными, а летняя жара по-прежнему делала дни слишком тёплыми. Но охотники больше не бездельничали – они беспокойно бродили по хижине, мечтая о том, чтобы поскорее наступили холода, и они могли начать охотиться на волков. Они нашли, чем занять свое время; было объявлено о смертном приговоре старому Косолапому, и каждый день от рассвета до заката они проводили в его поисках. Во всём был виноват медведь.

Однажды вечером Бен подстрелил жирного барана в ущелье за рекой и тщательно разделал его, ибо, как известно, даже горбовые рёбра жирной нетельной бизонихи в это время года не идут ни в какое сравнение с мясом толсторога. Солнце уже село, когда Бен сел в лодку и отправился на другой берег реки, чтобы позвать своих товарищей помочь ему донести добычу до лодки и подняться её в хижину, и они весело последовали за ним, причмокивая в предвкушении сочных отбивных толщиной в полтора дюйма, хорошо прожаренных, и жирных рёбрышек, подрумяненных до коричневого цвета на открытом огне. Последовал долгий и трудный подъем к подножию скалы, где, по словам Бена, лежало животное, и, спеша добраться до места засветло, они обливались потом и задыхались, когда оказались там. Но вот чудеса, барана нигде не было видно; там были только разбросанные в беспорядке голова и внутренности, но туша исчезла. На западе все ещё виднелось слабое багровое зарево, и в его свете охотники нашли хорошо знакомый след, который всё объяснил: старый Косолапый унёс тушу для своего ужина! Забавно было наблюдать за яростью Бена; он топал ногами и клялся, призывая небо и землю в свидетели, что убьёт этого медведя ещё до захода солнца.

Снова наступил вечер. Солнце село в ореоле пушистых малиновых облаков. Когда на небе появились звезды, волки затянули свой обычный печальный напев, а совы снова начали повторять тот вопрос, на который за бессчетные века не смогли дать ответа. Ещё первобытный человек слышал из глубины своей зловонной пещеры, как они спрашивали: «Кто-кто-кто?» и, несомненно, содрогался от этих жутких звуков. Днём Джек и Писака поднялись на утёсы, чтобы поохотиться на толсторога, и результатом их усилий стало красно-белое мясо двухлетнего барана, украшавшее наружную стену хижины. На огне подрумянивались ребрышки, и проголодавшиеся охотники с нетерпением ожидали возвращения своего напарника, чтобы поставить блюдо на стол. Верный своему обету, Бен в то утро отправился на поиски Косолапого задолго до восхода солнца. Было уже довольно темно, когда скрип весла сказал о его приближении, и он вошёл, повесил свою винтовку и устало сел, не сказав ни слова. Джек поспешил выложить рёбрышки, кофе и бобы на грубо сколоченный стол, и все трое выхватили ножи из ножен и принялись за еду.

Было совершенно очевидно, что у Бена случился один из его «приступов», как называл их Джек, потому что он яростно отрывал огромные куски мяса от костей и поглощал кофе чашку за чашкой в полном молчании. Когда у него начинался очередной такой приступ дурного настроения, его партнеры по опыту знали, что лучше оставить его в покое и дать ему оттаять в одиночестве, что в конце концов и произошло под влиянием хорошего ужина, который они приготовили.

– Парни, – сказал он, набив и раскурив трубку и лениво вытягиваясь на койке, – парни, я промахнулся по нему с десяти ярдов, как бог свят. Подумать только! Десять ярдов, и притом, что он не двигался!

– Может, у твоей винтовки прицел не совсем в порядке, – предположил Джек.

– Нет, с ними все в порядке; просто подождите, и я скажу вам, как всё было. Как только стало достаточно светло, чтобы идти по следу старого вора, я пошёл и примерно через милю пришёл к тому месту, где он спрятал баранью тушу – точнее, то, что от неё осталось. Он съел довольно много, а остаток присыпал землей, травой и полынью. Как только я это увидел, то забрался на каменную полку неподалеку и спустился вниз, уверенный, что старый чёрт вскорости время забредет сюда, чтобы позавтракать. Это было первоклассное место. Я мог ждать его лёжа: эта полка была в десяти футах над землёй, а прямо у меня за спиной еще одна поднималась прямо вверх на приличное расстояние. Ну, взошло солнце, и я стал смотреть в оба, чтобы увидеть эту тварь. Вокруг паслось много бизонов, и антилоп, и еще чего-то подобного, но медведя не было. Какие-то чернохвостые оленята подходили и резвились, время от времени останавливаясь, чтобы отщипнуть побег кустарника. Они всё время навостряли уши, принюхивались и оглядывались назад и вперед, и по сторонам, но так и не увидели и не учуяли меня, когда проходили мимо. Вскоре появилась старая волчица и её четверо щенков – почти таких же крупных, как она – прибежали рысцой по следу старины Косолапого туда, где он спрятал мясо, и начали убирать землю и ветки. Я встал и прогнал их, и вы бы видели, как они уходили. То и дело на полку, где я сидел, падали маленькие камешки. Толстороги, подумал я; жаль, что я не могу ни одного из них подстрелить, но сегодня утром медведь был начеку. Я повернул голову и посмотрел вверх, и будь я проклят, если большой старый гризли не смотрел на меня сверху вниз. Я просто медленно лёг на спину, хорошенько прицелился в его шею. Бабахнул и сразу вскочил у побежал, чтобы не оказаться там, куда, по моим расчётам, должна была упасть эта туша в тонну весом. Но тонна не упала, даже фунт не упал; и не было слышно, чтобы кто-то стонал, царапался или бежал по скале. Так что, я огляделся, нашёл место, откуда мог забраться на вершину, и вскарабкался наверх так быстро, как только мог. Ну, ребята, я с трудом поверил своим глазам, когда увидел, что там не было ни медведя, ни крови, ни шерсти – ничего, кроме следов старины Косолапого, которые он оставил, когда брёл через холмы. Можете не сомневаться, я был не в себе! У меня было желание разбить старое ружье, но когда увидел, что прицел в порядке, я просто выругал себя и бросился по следу старого медведя так быстро, как только мог. Конечно, я скоро потерял его, когда он скрылся в траве и полыни, но я продолжал выслеживать его вдоль реки на протяжении многих миль, а потом возвращался вдоль скал, но больше его не видел. Но подождите. Я клянусь, что не сдамся, пока не спущу с него шкуру. Чего я не могу простить, так это того, что сегодня утром я по нему промазал. Я не какой-то желторотик, я не мандражирую, даже когда моей добычей должен стать инджун, не говоря уже о медведе. Как я только мог это сделать?

Джек и Писака должным образом посочувствовали Бену, даже не подозревая, что они тоже вот-вот присоединятся к нему в поисках этого медведя. Проснувшись на следующее утро, они обнаружили, что их драгоценное жирное баранье мясо больше не украшало стену хижины, а следы старого Косолапа вокруг объяснили причину его исчезновения.

– Мы должны убить его, – сказал Джек, неохотно отрезая несколько ломтиков от ломтя бекона на завтрак, – и я, например, предлагаю начать регулярную охоту на него этим утром.

Писака также выразил свое намерение заставить Косолапого отплатить за своё воровство своей кровью. Никто из охотников и не подозревал, чем закончатся их поиски хитрого старого гризли.