Воздух в покоях наложниц был густым и сладким, как испорченный мед. Обычная, размеренная жизнь здесь, построенная на шепотах, улыбках и скрытой ревности, была грубо нарушена. Сквозь ароматы дорогих благовоний и цветочных духов пробивалась едкая нотка страха и отчаяния.

Беда пришла к той, чье положение казалось незыблемым — к госпоже Ынхэ, «Ясной Росе», любимой наложнице Императора. Она была воплощением утонченной, хрупкой красоты, ее кожа сравнивалась с белым нефритом, а лицо было столь совершенным, что поэты слагали о нем стихи. Теперь же это самое лицо было обезображено. Щеки, лоб и шея покрылись алыми, воспаленными пятнами и мелкой, зудящей сыпью. Белила, которыми она тщетно пыталась скрыть катастрофу, лишь подчеркивали ужас, ложась неровным, комковатым слоем на поврежденную кожу.

Ари, стоявшая в толпе служанок, непроизвольно сжала ладони. Ее собственная кожа, гладкая и ухоженная благодаря ее же тайным экспериментам, вспомнила другое ощущение — жгучий стыд и песчаную шершавость высыпаний на лице в подростковом возрасте. Она помнила, как прятала лицо от одноклассников. А здесь, в этом мире, где женская судьба висела на волоске красоты, такая болезнь была равносильна смертному приговору.

— Уберите их! Все зеркала! — ее голос, обычно мелодичный, как перезвон колокольчиков, срывался на визгливый крик. Осколки дорогого бронзового зеркала устилали пол. — Я не могу! Я не могу это видеть!

Госпожа Чо, приходившаяся Ынхэ покровительницей, сидела в сторонке, и ее обычно невозмутимое лицо выражало редкое беспокойство. Падение ее фаворитки било по ее собственному влиянию. Ее тонкие пальцы теребили шелковый шнурок веера.

— Успокойся, дитя, — ее голос звучал сухо, без настоящего утешения. — Лекарь найдет причину.

Но придворный лекарь, старый Пак, лишь бессильно разводил руками. Он, человек, привыкший лечить от сглаза и «вредоносных ветров», был в ступоре.

— Это… неблагоприятное сочетание стихий в крови, — бормотал он, избегая встречаться взглядом с истеричной наложницей. — Внутренний жар, выходящий наружу. Необходимы охлаждающие компрессы и отвар из корня лотоса…

Но компрессы не помогали. Сыпь лишь расползалась, а отчаяние Ынхэ перерастало в ярость. Она обвиняла всех: служанок, лекаря, даже злых духов. Дворец гудел, как потревоженный улей. Шепотки о беде «Ясной Росы» ползли по всем уголкам, и в них слышалось не столько сочувствие, сколько злорадное любопытство.

Ари, находившаяся среди прочей прислуги, исполнявшей мелкие поручения, наблюдала за этой паникой со смешанным чувством страха и пронзительного узнавания. Она видела это отчаяние. Не здесь, не в Корее, а в своей прошлой жизни. Маленький Егор, его нежная кожа, покрытая ужасным диатезом… Он плакал по ночам от зуда, а она, Рита, перелопатив кучу информации, нашла спасение — простой крем с календулой и алоэ. Она помнила, как аккуратно, с молитвой в душе, наносила его на красные щечки сына, и как постепенно, день за днем, кожа очищалась.

Образ Егора, такого маленького и беззащитного, на мгновение затмил собой роскошные, но уродливые от страха покои. Эта память была ее самым большим сокровищем и самой острой болью. И сейчас она стала мостом между двумя мирами, между знанием матери и отчаянием наложницы.

Ее мысли были прерваны тихим, но цепким прикосновением к рукаву. Это была Чжин Хи, та самая девушка, которой Ари помогла от бессонницы. Ее лицо было серым от страха.

Пальцы Чжин Хи были ледяными и влажными, они дрожали, впиваясь в рукав ханбока Ари с силой утопающего. В ее расширенных зрачках читался не просто испуг, а предчувствие неминуемой катастрофы, которая, как лавина, вот-вот накроет их всех.

— Агасси Ари, — ее шепот был похож на шелест опавших листьев. Она оттащила Ари в глубь ниши, за тяжелую драпировку, где пахло пылью и старой древесиной. — Вы слышали?

Ари кивнула, не в силах вымолвить слово.

— Это конец, — в голосе Чжин Хи слышались слезы. — Лекарь Пак только разводит руками. Говорит про «вредоносные ветра» и «дисбаланс ци». Он готовит какое-то зелье из корня пиона и змеиной желчи! — Чжин Хи с отвращением передернула плечами. — Госпожа Ынхэ не ест, не пьет. Она разбила все зеркала. Если Император увидит ее такой... он отвернется. А госпожа Чо... вы знаете, что бывает с теми, кто связан с опозорившейся фавориткой? Нас всех могут сослать в прачечные, а то и хуже!

В ее словах не было простой жалости. Был животный, цепкий страх за собственную шкуру, который Ари понимала лучше любого другого чувства в этом дворце.

Ари слушала, и в ее голове складывался пазл. Новая пудра. Неизвестный компонент. Аллергическая реакция. Это был не «внутренний жар», а химический ожог, раздражение. То, с чем древняя медицина справиться не могла, но с чем могла справиться она.

Идея, дикая и опасная, ударила в голову, как молния. Мысль была не просто дикой. Она была обретенной. Всплыли картинки из интернета, статьи о фитотерапии, которые она читала ночами, спасая сына. Масляная основа, чтобы смягчить и создать барьер. Календула — мощный антисептик и противовоспалительное средство. Алоэ — чтобы успокоить, снять зуд и ускорить заживление. Рецепт был до смешного прост для ее времени и казался волшебством — для этого.

«Календула. Алоэ. Они должны быть здесь. Я видела эти растения в саду. Нужно сделать простейшую мазь».

Но следом за идеей накатила волна леденящего страха.

«Это безумие. Полное безумие. Если я ошибусь, меня обвинят не просто в неумелости. Меня обвинят в попытке отравить фаворитку Императора. Меня казнят. Меня четвертуют. Это не служанка с прыщиками, это любимая наложница!»

Она представила себе цепь событий: ее дерзкое предложение, подозрительные взгляды, первую же неудачу — и смерть. Быструю и безжалостную. Ее «сеть цветущих рук» не спасла бы ее здесь.

Но потом она посмотрела на истеричную Ынхэ, на ее заплаканные, полные ужаса глаза. И в этих глазах она увидела не избалованную аристократку, а женщину, чья единственная ценность в этом мире — ее красота — рушилась на глазах. Это было отчаяние, которое она понимала слишком хорошо. Отчаяние быть ненужной, непривлекательной, выброшенной за борт. Отчаяние, знакомое Маргарите Соколовой.

И тогда мысль пришла другая, более мощная и тревожная: «Но если у меня получится…»

Это был не просто шанс на продвижение. Это был шанс перестать быть невидимкой в глазах сильных мира сего. Не для того, чтобы получить власть, а для того, чтобы ее знание, ее «я», перестало быть призраком, живущим в подполье. Чтобы доказать самой себе, что Рита, с ее опытом и умениями, не просто выживает в этом древнем мире, но и может влиять на него. Чтобы ее современная сущность снова стала чем-то значить.

Риск был смертельным. Но награда… награда была шансом обрести себя.

Голос разума, голос выживальщицы, кричал: «Сиди тихо, не высовывайся! Ты всего лишь тень, деревянная кукла!». Но другой голос, голос Маргариты Соколовой, той, что провела восемнадцать лет в роли удобной тени за спиной мужа, где ее заботливую руку путали с прислугой, а мнение — с тихим фоном, возражал тихо, но уверенно: «Ты не тень. Тенью ты была там, в той жизни, растворяясь в чужих ожиданиях. Здесь же твой разум — это факел, который может осветить тьму невежества. Ты — женщина со знаниями, которых нет ни у кого в этой эпохе. Твое оружие — не красота, а разум. Используй его, или так и останешься «Деревянной Куклой» навсегда, как осталась бы вечной, удобной супругой в мире, где тебя перестали видеть.

И этот внутренний спор разрешился одним-единственным образом: она представила, как опускает глаза и отступает в тень. И поняла, что этот поступок убьет в ней что-то более важное, чем физическую жизнь. Убьет ту самую сущность, что позволила ей выжить в обоих мирах.