Бывали тут, в суде, дела позаковыристей и любопытствующих собирали побольше, а это дело, немудреное пожалуй, отозвалось в людской молве довольно звонко.

Причина была, вероятно, в том, что судили ловкачей из рекламно-художественного комбината, который стал заметен в городе, хотя и не принадлежал, разумеется, к числу ведущих городских предприятий.

А стал заметен он с тех пор, как возглавила его Антонина Степановна Муравьева, женщина, говорили, умная, красивая, энергичная, вызывающая у одних восхищение, у других симпатию, у третьих зависть, у четвертых враждебность.

В том не было ничего удивительного: чуть ли не со студенческой скамьи, со времен без малого двадцатилетней давности, Муравьева была на виду, работала в комсомоле, в облпрофсовете, в районном и городском исполкомах, а когда общаешься с великим множеством людей, непременно найдутся среди них и благодарные, и обиженные — на всех не угодишь. Говорили, что Муравьева службу знает, но людей-то знать не хочет, чему в наше время оправдания нет. Говорили, однако, и противоположное: служба службой, а душа душой, и кто в Муравьевой не разглядел души, тот, видно, слеп или предвзято судит.

Что касается суда, то разговоры тоже были разные: кто злорадствовал, а кто сочувствовал, хотя, по-видимому, ничего такого страшного Муравьевой не грозило. Говорили, что пригрела ловкачей, и те облапошили ее, выцедили столько-то тысяч из государственной казны, а за тысячи в ответе все: кто цедит и кто спит при этом. Впрочем, по словам других, было тут сильное преувеличение: тысячами не пахло, велся счет на сотни, а до большего не дошло, потому что именно Муравьева вовремя схватила ловкачей за руку. Говорили, что с ее хваткой у нее под носом много не наловчишь, и она теперь постарается не раздувать этого дела, нажмет на все педали, которых у нее предостаточно. Другая сторона, якобы более осведомленная, в непричастность Муравьевой к махинациям не верила — стреляного воробья на мякине не проведешь — и, следовательно, знала, что творится, молчала до поры, имела свою долю.

Говорили, что все это тайное, откроется на суде, а другие возражали злопыхательствующим вещунам — всяких толков, как уж сказано, было вдосталь. Но когда потекли судебные дни, поубавилось и предсказаний, и предположений — дело было ясное, однако канительное: у юристов никакая ясность не обходится без канители. Так что вещуны притаились, болтуны примолкли — стали дожидаться, чем дело кончится.