Стояла поздняя весна — счастливое время года в «Северной Пальмире». Из открытых окон дворца с сада виднелись кусты сирени: её свежий, сладкий аромат, казалось, напитал каждый уголок их дома.

В Мраморном дворце поселилось большое и дружное семейство: его светлые залы звенели голосами детей, их смехом и топотом резвых ног.

— Наша семья растопит лёд и согреет мрамор, — говорил всем Костя.

Великий князь Константин Константинович, его дядя, немногим старше племянника, был ему, как родной брат. И даже лучше брата. Он знал, что и Костя точно так же тяготится своими обязанностями — тот охотно променял бы все свои дела и звания на занятия творчеством.

Они во многом был схожи, их жёны и дети подружились. Супруга Константина Елизавета или, как звали её в семье Лиленька, приезжала к Аликс в Царское село, а когда они проводили лето в Петергофе, любила навестить подругу в Константиновском дворце. Встретившись, дамы щебетали о детях и семейных заботах.

Константин с юности сочинял стихи, часами сидя запершись у себя в кабинете так, что в первые годы их супружества Лиленька стучалась к мужу и плакала, умоляя Костю впустить её к себе и прочесть ей то, что он пишет. Поначалу он жутко сердился, но один раз пустил жену в кабинет, и, усадив её на диван, прочёл жене свои записи.

— Ты сочиняешь стихи⁈ — засмеялась она. — Всего-то на всего? Какие пустяки, — махнула она ручкой. Я думала, ты здесь пишешь любовные письма какой-нибудь даме и боишься, что я узнаю об этом.

— Измены — блажь, — возразил ей Костя, — жить, как другие в праздности я не намерен. Так что твоя соперница похуже.

— Кто же это? — напряглась его жена.

— Литература!

— Какая важная персона, — опять смеялась Лиленька. — Костя, ты осёл! Вот просто — Костик-ослик.

А он с жаром принялся рассказывать ей, как к нему, ещё мальчишке, пришёл в гости во дворец великий русский писатель Фёдор Михайлович Достоевский и говорил с ним. Это был восторг! Костя и мечтать не мог беседовать с живым гением родной литературы.

После той встречи он и начал писать стихи.

Костя так увлёкся своим рассказом, что не заметил, как свернувшись клубочком, Лиленька уснула. Потом она призналась мужу, что ей просто было скучно.

Он разочаровался в супруге, хотя влюбился с первого взгляда в эту миловидную, светлоглазую принцессу. В начале знакомства они беседовали о погоде, светских новостях и ему было с ней хорошо. А потом он понял — говорить им больше и не о чем.

Костя отстранился от жены: больше не предлагал ей читать свои или чужие сочинения, обсуждать философские темы, и не мешал ей жить в её лёгком мирке нарядов и развлечений.

Фёдор Михайлович говорил ему, что требовать от человека того, что ему не дано, нельзя. И Костя не требовал. «Легко Достоевскому рассуждать — у самого жена рукописи переписывает», — завидовал он.

Лиленька только верная жена и любящая мать. Что ж, этого довольно.

Зато про свою жизнь он расскажет своему дневнику.

Костя вошёл в кабинет. Одна из его дневниковых тетрадей пряталась в потайном ящичке письменного стола, а все другие, за прошлые годы хранились в замаскированном под книжный шкаф сейфе, с известным только ему одному шифром.

Он сел за стол, и, пошарив рукой под столешницей, надавил пальцем небольшой выступ. Тут же отскочила маленькая деревянная полочка: в ней лежала чёрная тетрадь с крохотным замочком. Костя вставил в замок тонкий ключик, чуть повернул его, и тетрадь раскрылась.

Он обмакнул перо в чернила и вывел завитушки букв:

'25 мая. Вторник.

К нам приезжал Ники. Мы много болтали, пили кофе, повозились с детьми и любовались на младенца Олега. Жена после родов ещё слаба, и не выходит. Затем мы говорили с ним в моей chambre cekrete*. Ники расспрашивал меня о немецком социалисте Карле Марксе, и я рассказал ему то немногое, что мне о нём известно. Признаюсь, их взгляды мне симпатичны: в идеях свободы, равенства и братства я вижу заветы Христа. Разумеется, никого нельзя судить, но, как и Достоевский я уверен — это люди одержимые. Хотя как можно не стать одержимым, видя все грехи мира сего? Всё это я так же высказал Ники.

Похоже, что вскоре только мы одни и останемся верны своему царю'. Немного помедлив, Костя приписал — И даже тогда, когда он сам уже не будет себе верен'.

* «Потайной комнате» — перевод с франц. языка.