Автомобиль пересёк Невский проспект, по лёгкому ноябрьскому снегу прочертил Дворцовую площадь. Она слушала теперь не «Боже, царя храни!..», а «Мы жертвою пали в борьбе роковой…», красными знамёнами празднуя годовщину революции. «Свобода, равенство, братство», «Отречёмся от старого мира» пестрело вокруг — увешанный плакатами Зимний дворец, прежний оплот деспотов, отмечал рождение новой эпохи.

За площадью остановились у мрачного, серого здания. Один в пальто и в шапке, другой в кожанке и в кепке, нахмуренные поднялись по широкой мраморной лестнице во второй этаж и пошли по анфиладе парадных залов. Там никого не было видно, лишь пылилась в белых чехлах старая мебель, и чернели в стенах провалы каминов. Эхом отскакивали их шаги от мраморных стен дворца — все ковры давно уже сняли и под ногами скрипел дубовый паркет. Звонко тикали часы, с люстр печально свисали пыльные хрустальные листья. Всё начало обрастать забвением.

— И как они жили в эдаком каменном мешке? До костей пронизывает холод, — поежился солидный человек в пальто с собольим воротником. — А когда его жена уехала, Степан? — спросил он крепкого парня в чёрной куртке.

— Не уехала, а удрала, — со смехом поправил тот руководителя, — с начала жили в одной зале, печурку там топили, сидели тихо, как мыши, а всё ж успели сбежать от расправы народной. А князь-то, что здесь жил, вроде ещё и стишки писал?

— Не вроде, а издавал стихи — салонную, буржуазную поэзию. И ты, Степан, в НАРКОМПРОСе* служишь и должен приобщаться к…

— Приобщаться⁈ — резко перебил тот, — отсюда всё старьё это велено убрать, да и позолоту, всё это золото на стенах забелить.

— Кем это велено? — удивился Пётр Анатольевич, — ты подожди командовать, новый хозяин! Там — он указал пальцем куда-то в сторону, ещё ничего не решили. Дворец достояние народа.

— Какое там к чертям достояние… — махнул рукой Степан. — У нас своя культура будет. Что он в жизни и в поэзии-то вашей понимал? В деревнях, поди, не голодал, на каторгах не горбатился. Думали, что они вечные. Воры, буржуи, ух! Степа сорвал с головы свою кепку и швырнул её на изящный, позолоченный диванчик так, что он будто съёжился и вскрикнул в ответ на его грубость.

— Все ценности и картины уже вывозят? — интересовался Пётр. — Мы спросим у наших товарищей, и примем лучшее решение.

— Пётр Анатольевич, а может, здесь приют для детей устроить, — предложил ему Степан.

— Подумаем, посмотрим… — размышляя о чём-то своём, он подошёл к окну, и стал глядеть сквозь серое от пыли стекло на закрытую льдом Неву. Степан наблюдал за ним смирным взглядом, но на дне его глаз уже читалось — «А ты, интеллигентик, контра!»

По винтовой лестнице они спустились в первый этаж в личные покои бывших хозяев. Неспеша прошлись по комнатам — увидели уютную гостиную, на полу высокие пальмы в кадках, гору вышитых подушечек на диване, пёструю скатерть на столе под зелёным абажуром в столовой.

— Какое мещанство! — Пётр Анатольевич тронул засохшие розы в вазе стиля барокко — м-да, цветочки, вазочки…

В кабинете бывшего хозяина они прошли к письменному столу. Рядом с ним стоял распахнутый сейф, а в нём лежала на полке лишь одна толстая тетрадь в кожанном переплёте. Замочек на ней был сломан и бездействовал. Пётр вынул её из сейфа и небрежно покрутил в руках:

— И бумаги его остались? Превосходно.

Он полистал исписанные мелким почерком страницы, и, остановив рукой одну, вчитался. Брови его чуть удивлённо дёрнулись к вискам, он покачал головой и хмыкнул. Степан, теребя кепку, поглядывал на него уже с нетерпением.

— Вот что, Стёпа, — наконец оторвался от тетради Пётр, — пожалуй, мрамор для детей вреден. Он аккуратно уложил тетрадь во внутренний карман своего пальто, и опять задумался, будто решая сказать или пока не говорить ему что-то важное.

* НАРКОМПРОС — с июля 1918 года Народный комиссариат просвещения РСФСР.