Радость от известия о свержении монархии охватило все слои российского общества.

— Свобода! Долгожданная свобода — Во всё горло кричали люди, дома и улицы, приветствуя новую жизнь.

Он благославлял свою свободу. Теперь наступит счастье и для всех его подданных, а значит, для него самого. Пусть другие люди сделают то, что не давали делать ему. Большевики покончат с вековым царским гнётом и неправедным классовым обществом.

Увы, не он, а другие дадут крестьянам их долгожданную землю. Только они, великие труженники, а не далёкие от них помещики-тунеядцы должны быть хозяевами русской земли.

Новая власть подарит мир уставшей от бомбёжек земле. Он смоет с себя кровь жертв навязанной ему власти. Он даже готов пойти на суд, если его будут судить. Его дети выросли, имея все блага, когда в деревнях умирали от голода младенцы, и он ничем не мог им помочь

Или не желал?

А может быть, его ошибкой было то, что он хотел жить вдали от ненастий жизни? Он не был борцом — зло его пугало.

О скверном быте многих рабочих он впервые узнал, читая роман Максима Горького «Мать». Тогда в отделе изящной словесности при Академии наук предложили зачислить в ряды академиков и писателя-социалиста.

— Сделайте это непременно, Пётр Николаевич, — велел он, выслушав доклад министра Дурново: тот был назначен на место либерального Витте.

— Но, государь… — И настало молчание — Дурново точно онемел.

Он ждал его ответа, не зная, что ещё добавить Секунды прератились в часы, его кабинет раскалился от зловещей тишины.

Он понял, чего ждут от царя:

— Нет! Это уж слишком.

Теперь у него была масса времени — этой роскоши ему всегда так не хватало. Он вывозил Аликс в кресле-каталке в парк, копал с дочерьми весеннюю землю огорода, и даже беседовал с охранниками нового правительства.

Он с волнением и радостью отвечал на вопросы этих обычных людей о своей политике, о министрах, и даже о болезни сына, так, как не смог бы говорить прежде никогда.

Однажды на прогулке он стоял в парке у пруда. Его окликнул грубый мужской голос:

— Гражданин Романов! Он обернулся. К нему подходил молоденький развязный солдат охраны:

— Ответьте мне — а Вы признаёте вину за расстрел мирного шествия рабочих к вашему дворцу девятого января 1905 года?

О том воскресенье его спросили впервые. Он ощутил, как к его голове хлынула кровь, но всё же отаетил без раздумий:

— Признаю. И вина за то злодейство на мне — я мог бы выйти тогда к рабочим. И, поверьте, мне стыдно. Перед Богом и людьми стыдно, — неожидано для себя сказал он то, чего так ждали от него все годы его власти. И затем доверчиво пртянул солдату руку.

— Бога нет, а Вы, бывший царь, лжёте! В тот год Вы отвергли руку, которую тянул к Вам народ, а теперь мы не подадим свою Вам.

— Как Вам будет угодно, — он опустил свою руку, и побрёл дальше.