В Швейцарии Долли впервые ощутила, что до этого будто и не жила на свете, а все прожитые годы за неё прожила совсем другая женщина.

Она поняла, что это значит — быть счастливой и просыпаться с каждым солнечным утром с чувством радости. Прежде она не любила солнце, ей казалось, что, когда оно светит, все счастливы, и только одна она грустит. В детстве ей нравилось, когда шёл дождь, упруго стуча по широким летним листьям. А сейчас она стала созвучна с солнцем.

Приехав в Женеву, Долли сняла небольшой домик с садом у озера на окраине города с видом на далёкие зубцы гор. Она всегда мечтала пожить в одиночестве.

У неё забурлили дела. Раньше в России её жизнь была, как неумелая репетиция чего-то более важного, но тот мир рухнул с того момента, когда она села в поезд. Из прошлой жизни с ней осталась только верная горничная Ариша.

Муж исправно присылал Долли деньги и сухие письма, обещая, что в ближайшее время даст ей развод. Как чудесно, что всё у них обошлось без ненужных сцен: личная жизнь мужа никогда не была ей интересна, её сердце болело лишь о детях. Но почти за год после её отъезда они обменялись лишь несколькими короткими письмами — она писала им, что была должна срочно уехать на лечение. Но и без этих слабых оправданий она поняла — дети не особо желают видеть maman. Возможно, не обошлось здесь и без влияния их отца. Дочери Таша и Лиза скоро идут в пансион, а сын ещё слишком мал, чтобы выразить какие-либо желания. Долли надеялась — дети вырастут и поймут её, и простят ей её бегство — они продолжали жить в ней и после своего рождения. Дети точно будут счастливее, чем она, и жизнь у них будет совсем не та, что была у неё, когда по прихоти отца Долли её выдали замуж за Виктора.

Ей захотелось всего на свете: учиться, петь, танцевать, играть в любительском театре. Здесь сбылась её давняя мечта — в женевском университете она слушала курс всемирной истории.

А вот мужчин она совсем не замечала, и прежде в обществе не стремясь кого-то прельщать: молчаливых светских поклонников ей хватало, но Долли никогда не изменяла мужу, везде существуя в своём тесном мире. Но в Швейцарии её голубые глаза засияли волей к жизни.

Ещё в поезде Долли познакомилась с весьма необычной парой.

Её отъезд из дома был ужасен: на другой день после ссоры с мужем, к вечеру, когда детей увели гулять, они с Аришей бросились к экипажу наёмного извозчика и помчались на вокзал. Вопросов дочерей Долли опасалась больше, чем гнева мужа, и потому обманула их, сказав, что едет по магазинам. Мысль о том, что девочки больше не увидят её за ужином, рвала ей сердце.

В вагоне поезда она готова была бежать назад, но раздался свисток паровоза, и поезд дёрнулся. Долли разрыдалась. Из соседнего купе вышла незнакомая дама:

— Сударыня, Вам дурно? — услыхала она рядом спокойный голос.

— Нет, благодарю Вас, у меня всё в порядке, — ответила Долли, вытирая слёзы.

— Нет, что-то с Вам не так. Может, Вам всё-таки нужна помощь? — не унималась приятная незнакомка.

— Нет, нет! — возразила Долли. — Просто вот так глупо и бездарно я бегу от детей, мужа и самой себя. Такой вот на мне тяжкий грех, — почему-то сразу призналась она.

— Вот как? Расскажите же мне всё, — попросила её дама.

Дарья Антоновна оказалась так мила, что Долли пригласила её к себе в купе на чай. Познакомившись ближе, они проговорили о любимой музыке, литературе и живописи всю дорогу. При этом о себе она рассказывала мало, и уверяла, что в Швейцарию с мужем они едут просто отдыхать.

Долли и не заметила, как легко пересказала случайной попутчице всю свою жизнь, и даже поделилась планами на будущее.

— Не корите себя, милая! Дети со временем Вас простят, а вот простите ли Вы свою бесцельную жизнь? — утешала её Дарья Антоновна.

Пообещав друг другу не теряться, она рассталась с ними на вокзале.

Студенты женевского университета, среди которых было много русских, любили посещать разные политические собрания.

Однажды приятельница уговорила Долли составить ей компанию и вместе пойти на лекцию по политической экономии, где будут выступать и знаменитые социал-демократы из России.

В небольшом уютном зале библиотеки стояли ряды стульев и трибуна. Слушатели заняли места, с нетерпением ожидая выступления некоего господина Ульянова-Ленина, бежавшего от преследования царской власти. И вот дверь отворилась, и в зал, бодро размахивая портфелем в руке, вошёл Евгений Львивич, и вслед за ним Дарья Антоновна Горецкие.

— Мои друзья тоже пришли! — воскликнула Долли, помахав им рукой.

— Ленин! Владимир Ильич! Надежда Константиновна! — громко приветствовали их, окружали, хлопали по плечу и пожимали руки множество людей.

Онемев, Долли не сводила с них изумлённых глаз.

— Рабочих миллионы, капиталистов сотни, которые грабят страну и народ, увеличивая прибыли, — говорил с трибуны Ленин, — но наша непреклонная решимость добиться того, чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала могучей и обильной…

Потом во время редких встреч, когда они беседовали с Надей о детях, она всегда извинялась, боясь задеть бездетную подругу — та призналась Долли, что хотела бы иметь детей, но ей никак не удаётся забеременеть:

— Не летит к нам пташечка, — печалилась Надя.

Она всегда боялась, что муж далёк от неё даже тогда, когда они близки, и что она не имеет на него никакого влияния. И что тревожило её больше всего — Надя ему просто друг. И не потому, что его влекут другие, нет, а от того, что когда-то в юности он горячо любил одну, не разделявшую его вольных взглядов, барышню, а она, отвергнув его, выбрала мещанское счастье с богатым мужем. И, как подозревала Надя, он не разлюбил её до сих пор.

Не то, чтобы она ревнует — всё хрупкое, женское ей было чуждо. Надя боялась, что муж совсем её не любит, как женщину.

И внешностью своей она довольна не была:

— Наружность — не мой конёк. Я, как Сальери при Моцарте — помощница мужа.

Долли это было непонятно — единению с мужем она могла только позавидовать. Иметь одну цель на двоих было её мечтой. Сама она едва знала, чем занят Виктор, настолько скучной ей казалась его служба.

О своей красоте она тоже не думала, считая, что уже оценена замужеством, но с удовольствием посещала модные магазины одежды, покупая горы обуви, шляпок, платьев и духов. Ей нравилось, когда вещи пёстрой грудой лежали на туалетном столике, висели на спинках стульев и ширме.

Неподалёку от её дома был книжный магазин. Как-то раз, зайдя туда, и по привычке осмотрев полки с дамскими романами, она перешла к изданиям по истории и политике. Её взгляд отметил небольшую книгу в светлой обложке. «Карл Маркс. Манифест коммунистической партии», — объявило название. «Наверное, это адски трудно читать» — подумала она, но строки про призрака её рассмешили. Долли решительно взяла эту книгу, и пошла с ней к кассе.

— О, какую книгу выбрала прелестная дама! — удивился продавец.

— Вот хочу узнать, почему все так сходят по ней с ума.

— Карл Маркс средний немецкий философ, мадам, а вы, русские, слепили из него идола.

Она любила пить кофе в уличных кафе, листая свежие газеты, или разглядывая людей. И даже вкус швейцарской еды был для Долли каким-то необычайным, будто прежде она никогда не ела лучшего шоколада, французских пирожных или колбас от Елисеева. А теперь съедать под лучами солнца обычный слоёный пирожок, запивая его кофе, было для неё верхом чревоугодия.

В один из таких светлых дней Долли села в плетёное кресло веранды кафе, и, заказав чашку кофе, вынула из сумочки книгу Маркса. Услыхав рядом тявканье чей-то собачки, она подняла голову и заметила взгляд светлых глаз сидящего неподалёку незнакомца.