Алулы сидели на корточках между рядами многоэтажных нар со спящими рабами. Кха, занимавшиеся своей работой, игнорировали людей. На шее каждого одноглазого существа, как непомерно надувшийся клещ, сидела асутра.

Корабль-накопитель двигался. Люди не чувствовали ни вибрации, ни толчков, ни ускорения, но сомневаться было невозможно – вероятно, человеческий мозг каким-то образом чувствовал перемещение в подпространстве. Кочевники молчали, каждый погрузился в свои невеселые думы. Кха шагали мимо – так, будто пленников не существовало.

Шло время – сколько времени? Никто не пытался узнать. Раньше часы растягивались неопределенностью и напряжением ожидания. Теперь уныние и подавленность приводили к тому же результату.

Этцвейн надеялся только на то, что Ифнесса не убили на равнине Лазурных Цветов, что тщеславие заставит его выполнить обещание и прислать помощь с Земли. У кочевников не осталось никакой надежды. Их охватила вялость отчаяния. Поодаль, напротив Этцвейна, в узком промежутке между нарами лежала Руна Ивовая Прядь. Заметив ее профиль, Этцвейн почувствовал внезапный прилив теплоты. Он рискнул своей свободой и потерял ее, чтобы выглядеть в ее глазах отважным рыцарем. Таково было бы оскорбительное суждение землянина Ифнесса. Насколько оно справедливо? Этцвейн печально вздохнул: его побуждения были сложны, он сам не умел в них разобраться.

Каразан тяжело поднялся на ноги. Постояв неподвижно секунд десять, он потянулся, выворачивая огромные руки то в одну, то в другую сторону, поигрывая мышцами. Этцвейн встревожился – на лице гетмана появилось необычно спокойное и в то же время решительное выражение. Алулы наблюдали с безразличным любопытством. Этцвейн вскочил и громко позвал Каразана. Тот, казалось, не слышал. Этцвейн потряс гетмана за плечо – Каразан медленно обернулся. Широко открытые серые глаза ничего не выражали.

Другой кочевник встал и пробормотал Этцвейну на ухо:

– Отойди. Он слышит зов смерти.

Еще один из алулов посоветовал:

– К нему приставать опасно – он попрощался с жизнью. В конце концов, так лучше всего и для него, и для всех нас.

– Неправда! – закричал Этцвейн. – От мертвых никому нет никакой пользы. Каразан! – Он тряс гетмана за богатырские плечи: – Слушай! Ты меня слышишь? Если хочешь когда-нибудь еще раз увидеть озеро Ниор, слушай меня! – Ему показалось, что в глазах Каразана мелькнула искра понимания: – У нас есть надежда! Ифнесс жив – он найдет нас!

Стоявший рядом кочевник с волнением спросил:

– Ты на самом деле в это веришь?

– Если бы вы знали Ифнесса, то не сомневались бы! Землянин не способен признать поражение.

– Может быть, – отозвался кочевник. – Но как он нам поможет, если мы затеряемся на неизвестной планете далекой звезды?

Из груди Каразана вырвался хриплый нечленораздельный звук. С трудом подбирая слова, гетман выдавил:

– Как… как он нас найдет?

– Не знаю, – признался Этцвейн. – Но я никогда не потеряю надежду!

Каразан сказал с укоризной, срывающимся голосом:

– Глупо говорить о надежде! Напрасно ты меня будил – я слышал боевой клич смерти.

– Ты не трус, ты обязан надеяться! – настаивал Этцвейн. – Умирать легко, жить трудно.

Каразан не ответил. Он снова уселся на пол, потом растянулся во весь рост и заснул. Другие алулы переговаривались вполголоса, недружелюбно поглядывая на Этцвейна. То, что он прервал исступление «слышащего зов смерти», явно пришлось им не по душе… Этцвейн вернулся на прежнее место и скоро уснул.

Алулы вели себя враждебно. Кочевники демонстративно игнорировали Этцвейна и говорили друг с другом так, чтобы он не мог расслышать. Каразан, видимо, не разделял чувства бойцов. Он сидел поодаль от всех, то наматывая на пальцы, то разматывая плеть-нагайку со свинцовым грузилом на конце.

Примерно через сутки Этцвейн, дремавший на полу, внезапно проснулся. Вокруг него стояли три кочевника – Чернявый Хуланик, Красавчик Файро и Ганим Шиповатый Сук. В руках Ганима была веревка. Этцвейн приподнялся и сел с лучевым пистолетом наготове. Он вспомнил Хозмана Хриплого и его вывалившийся язык. Алулы молча сделали вид, что идут по своим делам.

Этцвейн поразмышлял несколько секунд и подсел к Каразану:

– Твои люди хотели удавить меня во сне.

Каразан многозначительно кивнул, продолжая вертеть плеткой.

– Почему?

Сначала казалось, что гетман не ответит. Помолчав, он произнес с некоторым усилием:

– Без причины. Просто они не прочь кого-нибудь убить и выбрали тебя. Своего рода игра.

– Я в эти игры не играю! – резко и холодно заявил Этцвейн. – Пусть забавляются в своей теплой компании. Прикажи им оставить меня в покое.

Каразан вяло пожал плечами:

– Какая разница?

– Тебе все равно, разумеется. Для меня, однако, это имеет большое значение.

Каразан снова пожал плечами, наматывая и разматывая плеть.

Ситуация заставляла задуматься. У Этцвейна было лучевое оружие. Его могли убить только во сне – вероятно, не с первой попытки, может быть, даже не со второй. Алулы играют с ним, стараются довести до нервного срыва. Зачем? От скуки. Подлое развлечение, спорт варваров. Можно ли назвать такую забаву жестокой? С точки зрения кочевников, жизнь чужака Этцвейна стоила не больше жизни чумпы, пойманной на потеху племени.

Напрашивалось несколько вариантов. Он мог перестрелять своих мучителей, раз и навсегда положив конец всей истории. Такое решение не вполне удовлетворяло Этцвейна. Даже если асутры не заберут у него лучевой пистолет, игра будет продолжаться с пущим ожесточением – каждый из алулов будет ждать первой возможности подкрасться к Этцвейну, пока он спит.

Этцвейн встал и неторопливо пошел к выходу из трюма, притворяясь, что направляется к отхожему месту. По пути он невольно остановил взгляд на неподвижно спящей Руне Ивовой Пряди – теперь она казалась не столь привлекательной, как раньше. В конце концов, дочь варваров-кочевников была ничем не лучше своих соплеменников… Не доходя до выхода, Этцвейн повернул к подсобному помещению, где хранились мешки с зерновыми лепешками и баки с водой. Остановившись в проходе, он обернулся. Кочевники вызывающе смотрели ему вслед. Мрачно улыбаясь, Этцвейн подтащил ко входу в помещение большой мешок с мукой и уселся на него. Алулы внимательно наблюдали, не выражая никаких чувств. Этцвейн встал, взял сухую зерновую лепешку, налил себе кружку воды. Снова усевшись на ящик, он стал жевать лепешку, запивая водой, – и заметил, что несколько кочевников инстинктивно облизали губы. Как по команде, все они отвернулись и нарочито притворились, что засыпают.

Каразан спокойно смотрел на Этцвейна, хотя его благородный высокий лоб неодобрительно наморщился. Этцвейн игнорировал гетмана. Что, если Каразану захочется есть и пить? На этот счет Этцвейн не принял окончательного решения – скорее всего, он не отказался бы выдать гетману лепешку-другую.

После некоторого размышления Этцвейн передвинул импровизированное сиденье поглубже в полутемную кладовую – туда, где в него труднее было бы попасть брошенным ножом. Таким образом предотвращалась самая очевидная опасность. Вскоре, однако, не удовлетворившись организацией обороны, Этцвейн сложил из мешков целую баррикаду – за ней он мог прятаться от посторонних глаз, продолжая наблюдение.

Невыспавшийся Этцвейн сидел и ждал. Глаза его слипались, голова опускалась на грудь… Вскинув голову, чтобы проснуться, он заметил тихо кравшегося к кладовой кочевника.

– Еще два шага, и ты умрешь! – предупредил его Этцвейн.

Лазутчик сразу остановился, выпрямился:

– Почему я не могу налить себе воды? Я не участвую в травле.

– Ты ничего не сделал для того, чтобы остановить троих, собиравшихся меня задушить. Голодай, умирай от жажды в их компании – пока они не умрут.

– Это несправедливо! Ты нарушаешь наши обычаи!

– Вполне справедливо. Охота есть охота, только теперь охотник – я. Ты напьешься только тогда, когда умрут Красавчик Файро, Ганим Шиповатый Сук и Чернявый Хуланик.

Изнывающий от жажды кочевник отвернулся и медленно отошел. Каразан громко произнес:

– Стыдно не дать человеку напиться!

– Стыдно должно быть тебе! – отозвался Этцвейн. – Если бы ты вмешался вовремя, все могли бы есть и пить вдоволь.

Поднявшись на ноги, гетман прищурился, глядя на вход в кладовую. На мгновение он стал напоминать прежнего Каразана, но тут же опустил плечи и поник:

– Верно. Я не распорядился. Какой смысл заботиться об одной жизни, когда мы все обречены?

– Можешь не беспокоиться, теперь я сам о себе позабочусь, – ответил Этцвейн. – Начинается новая травля. Добыча – Файро, Ганим, Хуланик.

Каразан, а за ним и остальные алулы взглянули на трех поименованных душителей. Те вызывающе озирались, встречая всеобщее внимание надменными ухмылками.

Каразан примирительно обратился к Этцвейну:

– Что было, то прошло. Все это вздор, лишняя канитель.

– Почему ты не сказал этого раньше, когда меня травили? – Этцвейн был в ярости. – Никто не получит ни еды, ни питья, пока живы трое душителей!

Каразан сел на прежнее место. Шло время. Сначала алулы упрямо демонстрировали солидарность с тремя «охотниками», потом начали образовываться другие группы, шептавшиеся в сторонке. Хуланик, Файро и Ганим постепенно остались одни в проходе между нарами. Они сидели сгорбившись, поблескивая в тенях стеклянными ножами.

Этцвейн снова задремал – и встрепенулся, остро ощущая приближение опасности. В трюме было тихо. Этцвейн приподнялся, попятился дальше в тень кладовой. Снаружи, в трюме, алулы за кем-то пристально следили. Кто-то прижался к стене и теперь, невидимый для Этцвейна, бочком, потихоньку подкрадывался ко входу в кладовую. Кто?

Среди алулов не было Каразана.

С оглушительным, парализующим ревом вход заслонила гигантская тень. Этцвейн нажал на курок больше от неожиданности, нежели намеренно. Огненный луч звездообразной вспышкой ударил нападавшему в лицо. Приготовившийся к прыжку гетман умер мгновенно. Ударившись плечом об косяк, тело с обугленной головой опрокинулось навзничь.

Этцвейн медленно вышел из кладовой. Алулы замерли в ужасе. Стоя над трупом Каразана, Этцвейн не понимал: чего тот хотел, на что надеялся? У гетмана не было оружия. Еще недавно богатырь-кочевник был человеком большой души – простым, прямым, благородным. Он не заслуживал отчаянной смерти в тесном трюме для рабов. Этцвейн перевел взгляд на бледные молчаливые лица алулов:

– Вините самих себя! Вы не противились злу – и лишились своего вождя!

Кочевники едва заметно напряглись, тайком обмениваясь взглядами. Перемена наступила с непостижимой внезапностью – сонные, безразличные, оцепеневшие от скуки бойцы превратились в бешеную толпу кидающихся из стороны в сторону, сцепившихся парами, падающих фигур. Этцвейн прижался спиной к стене. С воплями бросаясь в нападение, алулы совершали прыжки и пируэты, достойные заправских танцоров, резали, кололи, рубили наотмашь. Через несколько секунд все было кончено. На палубе в лужах крови лежали Красавчик Файро, Ганим Шиповатый Сук, Чернявый Хуланик и еще двое.

Этцвейн сказал:

– Быстрее, пока не явились асутры! Затащите тела на нары, найдите место!

Мертвые легли вперемешку с живыми. Этцвейн вскрыл большой мешок муки, рассыпал муку по палубе и собрал мешком впитавшуюся кровь. Через пять минут в трюме было чисто и спокойно – только немного просторнее, чем раньше. Еще через несколько минут мимо по коридору прошли, не задерживаясь, трое кха с поглядывающими по сторонам асутрами на шеях.

Утолив голод и жажду, разрядившие эмоциональное напряжение, алулы снова впали в оцепенение, напоминавшее сон наяву. Этцвейн, не доверявший непредсказуемому темпераменту кочевников, решил, однако, что чрезмерная подозрительность вызовет дополнительную враждебность, и крепко заснул, предварительно привязав лучевой пистолет к ремню поясной сумки.

Он долго спал. Никто не нарушил его покой. Наконец, проснувшись, он почувствовал, что корабль больше не движется.