Узкая, извилистая, усыпанная обломками скал расщелина не позволяла ехать верхом. Этцвейн карабкался впереди и тащил на поводу быстроходцев. За ним пробиралось темное одноглазое существо, растягивая и сокращая напрягавшиеся в перепонках сочленений сухожилия в непривычной для человеческого глаза последовательности. Последним шел Ифнесс, легко и спокойно перешагивавший с камня на камень с отстраненно-задумчивым выражением на лице.

Взобравшись на хребет, они повернули на юг по соседней ложбине и скоро вернулись, спускаясь по осыпи, туда, где оставили проводника. Фабраш похрапывал, прислонившись спиной к скале в удобном месте на склоне, откуда через просвет в каньоне можно было видеть часть покрытой песком равнины. На равнине уже не было ни новоприбывших звездолетов, ни остатков разрушенного корабля. Разбуженный близким перестуком копыт, Фабраш вскочил с испуганным возгласом. Ифнесс поднял руку, призывая его сохранять спокойствие:

– Как видите, мы выручили из беды существо, оставшееся в живых после бомбардировки. Вы когда-нибудь встречали что-нибудь подобное?

– Никогда! – заявил Фабраш. – Ничего себе пугало! В страшном сне не приснится. Зачем вы его взяли? Кто его купит?

Ифнесс позволил себе слегка усмехнуться:

– Редкость в своем роде, уникум! Коллекционер экзотических чучел или владелец бродячего цирка не пожалеет денег на такой экспонат. Кстати, что происходило в верховьях долины?

Фабраш удивленно воззрился на историка:

– Как? Разве вы там не были?

– Мы скрылись за гребнем холма, – объяснил Ифнесс. – Если бы мы остались, нас могли бы заметить – и кто знает, чем бы все это кончилось?

– Конечно, конечно. Ну и дела! Я, честно говоря, так ничего толком и не понял. Опустился огромный корабль и поднял остатки разрушенного диска – как прилипший к ладони листок…

– Один кусок корпуса? – вмешался Ифнесс. – Или два, большой и поменьше?

– Два, сначала большой, потом другой, поменьше. Когда звездолет отлетел в сторону и нырнул второй раз, я подумал: «Увы! Конец моим компаньонам-работорговцам!» Глубоко огорченный, я сидел и размышлял об удивительной жизни и невероятной удаче Кирила Фабраша, но вы тихонько подкрались и застали меня врасплох. Ха! – Фабраш скорбно покачал головой, порицая себя за недостаток бдительности: – Если б на вашем месте был Хозман Хриплый, не гулять бы мне уже на свободе! Так что вы собираетесь делать дальше?

– Мы хотим как можно скорее вернуться в Шахфе. Но прежде всего налейте в кружку воды. Это существо провело в заточении несколько суток.

Фабраш цедил воду из седельного меха с горестной усмешкой, явно блуждая мыслями по лабиринту превратностей судьбы. Циклоп без колебаний опрокинул содержимое кружки в отверстие у основания шеи. Ему дали еще воды – он выпил четыре кружки. Когда Ифнесс протянул ему ломтик холодца из походных запасов, существо отказалось, осторожно отведя руку землянина в сторону. Сушеные фрукты, однако, оно немедленно отправило в глотку. Другие продукты, предложенные Ифнессом – соль, кусок горбового жира и молотое зерно для выпечки лепешек, – существо отвергло.

Спутники перераспределили тюки с провизией и посадили лилово-черного циклопа на освободившегося вьючного вола. Почуяв нечеловеческий запах, быстроходец отпрянул и задрожал. Всю дорогу этот вол оскорбленно переступал негнущимися ногами и шумно фыркал, раздувая ноздри.

Четыре всадника спускались знакомой тропой по долине Вуруша. Приближался вечер. Циклоп вяло покачивался в седле, не проявляя никакого интереса к окружающему пейзажу. Этцвейн спросил у Ифнесса:

– Как вы думаете, он шокирован происшедшим? Истощен и напуган? Или просто тупой, как рогушкои?

– Рано делать какие-либо выводы. В свое время, надеюсь, удастся узнать гораздо больше.

– Что, если он сможет служить чем-то вроде переводчика между людьми и асутрами? – предположил Этцвейн.

Землянин нахмурился – эта мысль еще не приходила ему в голову:

– Не исключено. – Ифнесс вопросительно взглянул на Фабраша, натянувшего поводья: – В чем дело?

Проводник указал на восток – туда, где отроги Оргая постепенно переходили в бескрайнюю равнину:

– Всадники – человек шесть или восемь.

Ифнесс привстал в стременах, всматриваясь вдаль:

– Они едут к нам, и довольно быстро.

– Нужно спешить, – забеспокоился Фабраш. – В этих местах никогда не знаешь, кто твой друг, а кто задумал поживиться за твой счет.

Подстегнув вола, он поехал размашистой рысью. Ифнесс и Этцвейн последовали его примеру, причем Этцвейн успевал подгонять плетью быстроходца, обремененного темнокожим циклопом.

Кавалькада неслась галопом по берегу реки. Ифнесс раздраженно морщился. Циклоп схватился за загнутые назад рога быстроходца, деревянно выпрямившись в седле. По мнению Этцвейна, на протяжении первых трех километров они заметно опережали преследователей, а потом довольно долго ехали примерно с той же скоростью. В конце концов, однако, расстояние между четырьмя спутниками и скакавшей по равнине бандой стало заметно сокращаться. Долговязый Фабраш бешено погонял вола, стоя в стременах и прижавшись к шее животного. Пляшущая на ветру борода-сосулька болталась у него над плечом. Обернувшись пару раз, он прокричал:

– Хозман Хриплый, с раболовецкой бригадой! Спешите! Если вам дороги свобода и жизнь – спешите!

Быстроходцы начинали уставать. То один, то другой переходил на сбивчивую тяжелую трусцу, что вызывало у Фабраша приступы истерической ярости. Быстроходцы преследователей тоже выдыхались – темп погони замедлился. Солнца кружились над западным горизонтом, поперек реки пролегли три дрожащие сверкающие дорожки. Фабраш оценил расстояние, отделявшее их маленький отряд от раболовецкой банды, прищурился на закат и горестно возопил:

– Вам не терпелось узнать секрет Хозмана? Узнаете! Не наступит ночь, как все мы станем рабами!

Ифнесс показал вперед:

– Смотрите, на берегу фургоны!

Фабраш с надеждой выпрямился:

– А! Успеем доехать, потребовать убежища… Если это не людоеды, нам повезло.

Через несколько секунд он снова обернулся:

– Алулы! Узнаю их повозки. Гостеприимный народ – мы в безопасности!

На ровной отмели у самой воды плотным квадратом выстроились пятьдесят повозок с накренившимися в разные стороны трехметровыми колесами. Сплошные деревянные колеса и опущенные борта создавали внушительную линию обороны. Единственный проход был обращен к реке. Охотники на рабов, отставшие метров на триста, отказались от погони и повернули к воде. Слышно было, как фыркают и храпят их спотыкающиеся волы.

Фабраш Везучий Утопленник первый объехал неприступную стену повозок и остановил быстроходца перед проходом. Навстречу, пригнувшись и широко расставив ноги в угрожающих позах, выскочили четверо часовых. На них были черные куртки-безрукавки, сшитые из полос чумповой кожи, и черные кожаные шлемы. Каждый держал наготове метровый арбалет:

– Эй! Ступайте прочь! Мы людьми не торгуем и своих в обиду не даем!

Фабраш соскочил на землю и вышел вперед:

– Опустите самострелы! Мы едем из Оргая в Шахфе – за нами гонится Хозман Хриплый. Просим убежища на ночь!

– Убежища? А это что за чертово отродье одноглазое? Небось медного беса привезли – наслышаны про них, пусть проваливает!

– Никакой это не медный бес! Бесов всех перебили в сражении – вы что, не знаете? Эта тварь выжила в сожженном звездолете, мы ее нашли.

– Ну, нашли – и прикончили бы там, где нашли! Мы что тут, нанялись спасать всякую инопланетную нечисть?

К часовым спокойно-покровительственным тоном обратился Ифнесс:

– Вопрос сложнее, чем вы себе представляете. Я намерен изучить язык этого существа – если оно способно говорить. Такое знание поможет всем людям отразить нападение пришельцев.

– Пусть решает Каразан. Стойте, где стоите! Мы никому не доверяем.

Скоро навстречу приезжим вышел широкоплечий богатырь, на голову выше рослого Фабраша. Физиономия его производила не меньшее впечатление, чем массивная фигура – под высоким лбом сверкали проницательные черные глаза, нижнюю половину лица, от шеи почти до самых глаз, покрывала плотная, коротко подстриженная борода. Каразан мгновенно оценил ситуацию и презрительно повернулся к часовым:

– В чем затруднение? С каких пор алулы боятся трех путников с одноглазым пугалом? Пусть ночуют. – Возвращаясь, Каразан бросил мрачный взгляд туда, где поодаль, на берегу, привязали быстроходцев Хозман Хриплый и его банда. Бойцы опустили арбалеты и расступились: – Проходите. Волов отведите в загон. Спите, где хотите, только не с нашими женами.

– Премного благодарны! – заявил Фабраш. – Будьте начеку – Хозман шустрая сволочь, своего шанса не упустит. Никому не позволяйте выходить за ограду. Уйдут – не вернутся.

Этцвейна лагерь алулов заинтриговал. В нем угадывались черты варварской роскоши, в воображении народов Шанта свойственной всем племенам легендарного Караза. Зеленые, розовые и малиновые шатры были расшиты восхитительно наивными изображениями падающих звезд, комет и сказочных светил. Трехметровые опорные столбы шатров покрывала орнаментальная резьба с повторяющимися мотивами четырех тотемов – крылатого скорпиона, пушистого юркоуса, царь-рыбы из озера Ниор и ниорского пеликана.

Мужчины племени ходили в штанах из дубленой ахульфовой кожи, в блестящих черных сапогах, в расшитых безрукавках поверх белых рубах навыпуск. Замужние женщины повязывали головы лиловыми и зелеными платками и носили пестрые длинные платья. Девушки, однако, расхаживали в штанах и сапогах наподобие мужских.

Перед каждым шатром на огне кипел большой котел – по стойбищу разносился аромат тушеного мяса и пряностей. Старейшины сидели перед церемониальным фургоном, по очереди прикладываясь к кожаной фляге с тминной водкой. Рядом квартет музыкантов в тонких ожерельях из золотых бусин производил на струнных инструментах печально-бессвязный, но более или менее гармоничный шум.

Взглянув на новоприбывших раз-другой, алулы переставали их замечать. Спутники заняли отведенный им участок, развязали тюки, расстелили походные одеяла. Циклоп наблюдал за происходящим, но никак не реагировал. Фабраш не осмелился сходить к реке собрать клемов или наловить крабов и ограничился приготовлением самого простого ужина – зерновой каши с вяленым мясом. Циклоп выпил воды и засунул в глотку, без энтузиазма, немного каши. Тем временем вокруг него собрались дети, смотревшие на небывалое чудище широко раскрытыми глазами. К ним мало-помалу присоединились подростки постарше. Наконец один отважился спросить:

– Он ручной?

– Вроде бы не кусается, – отозвался Этцвейн. – Он прилетел на Дердейн в звездолете, то есть должен быть приучен к цивилизации.

– Вы его купили? – поинтересовался другой отпрыск алулов.

– Нет, он остался в разрушенном корабле и не мог выйти. Мы его выпустили, а теперь хотим научиться с ним разговаривать.

– Он показывает волшебные фокусы?

– Насколько я знаю, нет.

– А танцевать он умеет? – спросила девочка. – Давайте отведем его к музыкантам и посмотрим, как он кружится и кувыркается.

– Он не танцует и музыки не понимает, – заявил Этцвейн.

– Скучная тварь!

Пришла женщина, отругала и разогнала детей – четверых путников оставили в покое.

Фабраш повернулся к Ифнессу:

– Что вы собираетесь делать с чудовищем ночью? Сторожить его по очереди?

– Не думаю, – возразил землянин. – Если он поймет, что его держат на привязи, то постарается сбежать. Мы его кормим, мы спасли его от смерти. Он это знает. Скорее всего, он останется с нами добровольно. Тем не менее не помешает незаметно за ним наблюдать.

Ифнесс обратился к одноглазому существу, пытаясь найти простейшую основу для общения – положил перед ним на землю, один за другим, три камешка, приговаривая – раз… два… три и жестом приглашая циклопа к подражанию. Инопланетянин не шелохнулся. Ифнесс обратил внимание существа на яркие звезды в безоблачном ночном небе, показывая на различные ориентиры, даже схватил твердый сухой палец циклопа и направил на небо.

– Либо он исключительно хитер, либо исключительно туп, – ворчал историк. – Как бы то ни было, если бы им управляла асутра, мы все равно не выжали бы из него никаких сведений. Жаловаться не на что.

Со стороны центрального костра кочевников доносились энергичные звуки музыки – Этцвейн пошел посмотреть на танцующих. Выстроившись в несколько рядов, молодые люди и девушки ритмично раскачивались из стороны в сторону, прыгали, вскидывая ноги, кружились по одиночке и парами с безудержным весельем. Музыка казалась Этцвейну простоватой, даже наивной, но такой же бодрой и откровенной, как и танец. Среди девушек, на его взгляд, попадались настоящие красавицы, причем особой застенчивостью не отличавшиеся… Ему пришло в голову, что неплохо было бы что-нибудь сыграть – он даже повертел в руках оказавшийся не при деле инструмент нелепой, преувеличенно декоративной конструкции. Попробовав несколько аккордов, Этцвейн обнаружил, что лады на грифе расположены неудобно, а струны настроены непривычно. Он сомневался, что сможет импровизировать, предугадывая соответствие гармоний движениям пальцев, но присел, внимательно нагнувшись над инструментом, и сыграл короткую пьесу, пользуясь традиционной аппликатурой. Пьеса прозвучала странно, но интересно и даже приятно. Рядом, улыбаясь, стояла девушка:

– Ты умеешь играть?

– На других инструментах. Такого я никогда не видел.

– Откуда ты, какого тотема?

– Я из Шанта, родился хилитом в кантоне Бастерн.

Девушка озадаченно покачала головой:

– Это, наверное, очень далеко. Никогда не слышала о Бастерне. Вы охотитесь на рабов?

– Нет. Мы с приятелем ездили смотреть на невиданные звездолеты.

– Я тоже не прочь взглянуть на звездолет!

Хорошенькая, живая, одаренная прелестными формами незнакомка казалась расположенной к флирту. Этцвейн внезапно почувствовал сильное желание играть и снова наклонился над инструментом, чтобы разобраться в гармонической системе… Перенастроив струны по-своему, он обнаружил, что может брать аккорды в редко применявшемся музыкантами Шанта кодарийском ладу. Этцвейн осторожно повторил несколько фраз и в конце концов сумел кое-как аккомпанировать квартету, исполнявшему плясовую.

– Пойдем! – сказала девушка. Она подвела его к музыкантам-алулам и передала ему переходившую из рук в руки кожаную флягу. Этцвейн позволил себе опасливо приложиться к горлышку. Водка обожгла горло – он засмеялся, пытаясь отдышаться.

– Смейся еще! – приказала девушка. – Музыкант не вешает нос, даже если скорбь снедает душу. У него в глазах радужные искры!

Один из музыкантов весьма неодобрительно поглядывал то на девушку, то на Этцвейна. Этцвейн решил вести себя скромнее. Подобрав требуемую последовательность аккордов, он присоединился к маленькому оркестру, набираясь уверенности с каждой минутой. Простецкая мелодия навязчиво повторялась снова и снова, но каждый раз слегка варьировалась – задерживалась синкопой то одна, то другая доля, смещались звонкие акценты. Музыканты, по-видимому, соревновались, поочередно внося едва заметные изменения. Тем временем плясовая звучала все напряженнее и заразительнее – танцоры кружились вихрем, выбрасывая в стороны руки и ноги, дробно притопывая в отблесках костра…

Этцвейна интересовало, когда и каким образом ансамбль закончит игру. Он не хотел попасться в западню, старую, как мир: местные виртуозы, знающие условный сигнал, стараются надуть чужака, заставив его опоздать и глупо бренчать в одиночестве после заключительного аккорда. В начале последней вариации кто-то должен был подать знак – кивнуть, приподнять локоть, тихо присвистнуть, переступить с ноги на ногу… Этцвейн скорее почувствовал, нежели заметил, приближение последнего такта. Как он и ожидал, музыка внезапно смолкла. Этцвейн закончил вместе с другими, но тут же начал сольную вариацию в новом ладу, придавая первоначальной мелодии вызывающую остроту ритма и гармонии. Скоро местные музыканты не выдержали и заиграли снова, одни – ухмыляясь и подмигивая, другие – кисло поморщившись и пожимая плечами. Этцвейн засмеялся, нагнулся над уже знакомым грифом и начал вставлять пассажи и трели…

Наконец танцоры выдохлись, музыканты остановились. Девушка села рядом с Этцвейном, протянула ему флягу. Этцвейн выпил, опустил флягу на землю и спросил:

– Как тебя зовут?

– Я – Руна Ивовая Прядь, из клана Пеликанов. А ты кто?

– Гастель Этцвейн. У нас в Шанте людей не причисляют к тотемам и кланам, только к кантонам. А еще там людей различали по цветам эмблем на ошейниках, но теперь мы ошейников не носим.

– В разных краях разные обычаи, – согласилась девушка. – Иногда очень странные. За Оргаем, на Ботгарской реке, живут шады, отрезающие девушке уши, если та заговорит с мужчиной. В Шанте тоже так делают?

– Нет! – категорически заверил ее Этцвейн. – А у вас девушкам разрешают болтать с чужестранцами?

– У нас все можно. В таких делах каждый сам себе судья. А почему бы и нет?– Руна наклонила голову и откровенно рассмотрела Этцвейна с головы до ног.– Наши парни поплотнее и не умеют так складно говорить. В тебе есть что-то от аэрска[38].

Ее замечание польстило Этцвейну. Девушка явно решила отважиться на авантюру и расширить свой кругозор, заигрывая с молодым человеком из дальних стран. Этцвейн, от природы недоверчивый, в данном случае не имел ничего против. Он спросил:

– Разве ты не помолвлена с тем… хмурым музыкантом?

– С Гальгаром Юркоусом? С чего ты взял? Стану я с Гальгаром якшаться!

– Нет-нет, ни в коем случае. Кроме того, я заметил, что он играет не в такт – что свидетельствует, конечно, об определенной ущербности характера.

– Ты чрезвычайно наблюдателен, – промурлыкала Руна Ивовая Прядь и пододвинулась поближе. Этцвейн вдохнул сладковатый аромат древесного бальзама. Девушка тихо спросила:

– Тебе нравится моя тюбетейка?

– Разумеется, – ответил Этцвейн, озадаченный непоследовательностью вопроса. – Хотя она сползла набок и вот-вот свалится.

У костра сидел Ифнесс, появившийся поблизости после окончания танцев. Теперь он предупреждающе поднял указательный палец. Этцвейн, привыкший придавать значение редким жестам землянина, подошел узнать, чего он хочет.

– Будьте осмотрительны, – сказал Ифнесс Иллинет.

– Ваше беспокойство безосновательно. Я не теряю бдительности и слежу за всем, что происходит.

– Не сомневаюсь. Но помните, что в лагере алулов действуют законы алулов. Фабраш сообщил мне, что женщины алулов могут претендовать на замужество, прибегая к очень незамысловатой процедуре. Вы заметили, вероятно, что некоторые девушки носят тюбетейки набекрень? Если мужчина снимет головной убор девушки или даже просто поправит его, считается, что он посягнул на интимную часть ее гардероба. При этом, если девушка публично выражает возмущение, неблагоразумный ухажер обязан на ней жениться.

Этцвейн взглянул на Руну Ивовую Прядь, грациозно сидевшую в зареве притихшего костра. Тот факт, что ее тюбетейка еще не упала, казалось, противоречил законам физики.

– Любопытный обычай, – пробормотал он.

Этцвейн медленно вернулся к девушке. Та спросила:

– Странный у тебя приятель. Что ему нужно?

Этцвейн затруднялся найти подходящий ответ:

– Он заметил, что ты мне нравишься, и предупредил, чтобы я вел себя осторожно и не оскорблял твои чувства прикосновением к одежде.

Руна Ивовая Прядь улыбнулась и презрительно покосилась на Ифнесса:

– Старый сплетник! Ханжа! Пусть не беспокоится – три мои лучшие подруги условились встретиться с любовниками у реки. Я тоже обещала пойти, но у меня любовника нет. Мне будет грустно и одиноко.

– Не советую гулять за оградой сегодня ночью, – сказал Этцвейн. – У нас опасные соседи – Хозман Хриплый, знаменитый поставщик рабов, и с ним еще человек шесть. Они только того и ждут.

– Пф! Шайка оборванцев! Вас не догнали, а нас, алулов, тронуть не посмеют. Они давно ускакали на север.

Этцвейн скептически покачал головой:

– Если тебе станет одиноко, приходи, поговорим за фургоном, где я постелил одеяло.

Руна Ивовая Прядь вскочила на ноги, надменно вскинув брови:

– Не приставай с непристойными предложениями! Подумать только! А я еще подумала, что ты похож на аэрска.

Она решительно поправила тюбетейку и гордо удалилась. Этцвейн горестно пожал плечами и направился к походной постели. Некоторое время он лежал и смотрел на циклопа, неподвижно сидевшего в тени – разглядеть можно было только смутные очертания и тускло блестевший единственный глаз.

Этцвейну претило спать рядом с инопланетянином – в конце концов, о его наклонностях никто ничего не знал. Но глаза закрывались сами собой… Посреди ночи Этцвейн почему-то проснулся и тревожно приподнялся. Темное существо сидело в прежней позе. Этцвейн вздохнул и снова улегся.

За час перед рассветом Этцвейна вырвал из объятий сна оглушительный, яростный рев. Вскочив на ноги, он увидел бойцов-алулов, торопливо прыгавших с повозок на землю. Обменявшись парой фраз, они бросились к быстроходцам – скоро раздался топот удаляющихся копыт.

Фабраш пошел узнать, что происходит, и вернулся, скорбно кивая головой:

– Я предупреждал их, а они меня не послушали. Поздно вечером четыре девицы вышли погулять на берег и не вернулись. Хозман Хриплый не дремлет! Алулы вернутся с пустыми руками – тех, кто попался Хозману, никто никогда больше не видел.

Действительно, всадники вернулись несолоно хлебавши – в обозримых окрестностях похитителей не было. Ахульфов-ищеек кочевники не приручали. Поисковый отряд возглавлял богатырь Каразан. Спрыгнув с быстроходца, он промаршировал прямиком к Ифнессу:

– Где скрывается работорговец? Мы вернем нашу плоть и кровь в лоно родного клана – или разорвем мерзавца на куски голыми руками!

Ифнесс жестом пригласил его обратиться к Фабрашу:

– Наш друг, тоже промышляющий работорговлей, гораздо лучше осведомлен. Надеюсь, он сможет вам помочь.

Фабраш задумчиво потянул себя за бородку:

– Где прячется Хозман Хриплый, не знаю. Какого он племени, какому тотему поклоняется? Никому не ведомо. С уверенностью могу сказать только две вещи. Во-первых, он часто наведывается в Шахфе – там он скупает всех, кого накопили в загоне на раболовецкой базе. Во-вторых, никого из пойманных и купленных Хозманом больше никто никогда не видел.

– Еще посмотрим, кто кого больше никогда не увидит, – пообещал Каразан. – Шахфе, кажется, недалеко?

– Не больше дня езды на восток.

– В Шахфе! По седлам!

– Нам по пути, – вмешался Ифнесс, – мы возвращаемся в Шахфе.

– Тогда поторопитесь! – сказал предводитель алулов. – Некогда рассуждать и глазеть по сторонам.

Восемнадцать быстроходцев неслись размашистой рысью по Большой Пустоши. Короткие плащи низко пригнувшихся всадников плескались на ветру. Впереди показалось крапчатое темно-серое пятно на серо-фиолетовом фоне растворяющихся в дымке холмов: Шахфе.

Перед заходом солнц кавалькада ворвалась в селение и остановилась, подняв облако пыли перед постоялым двором.

Из входной дыры выглянул Быбба, при виде инопланетного существа высоко взметнувший седые брови. Спешившись, алулы сразу зашли в кабак. Ифнесс, Фабраш, Этцвейн и безмолвный лилово-черный циклоп последовали за ними.

Внутри, сгорбившись на скамьях и табуретах, угрюмо поглощали медовуху пьяные кащи из клана Синих Червей. Заметив алулов – заклятых племенных врагов, кащи, один за другим, стали тяжело подниматься и угрожающе ворчать. Фабраш обратился к хозяину:

– У моих друзей дело к Хозману Хриплому. Он сегодня появлялся?

Быбба разразился сварливыми причитаниями:

– Так не полагается! Я не обсуждаю дела посетителей и постояльцев! Должны быть какие-то…

Над коротышкой-кабатчиком наклонился шагнувший вперед Каразан:

– Отвечай!

– Не видел я Хозмана – с раннего утра! – пробурчал Быбба.

– Ага! Значит, он тут был, рано утром?

– Был! Своими руками подавал ему похлебку – солнца только всходили.

– Как же так? – Каразан начинал гневаться. – Перед закатом его видели на берегу Вуруша, у самых отрогов Оргая. Не раньше полуночи он был там же, у нашего стойбища. А еще до рассвета он очутился в Шахфе и сидел тут, похлебку лопал?

Кабатчик почесал в затылке:

– Все может быть… если скакать во весь дух на добром ангосском быстроходце…

– Какой породы вол был у Хозмана утром?

– Обычной, йерзийской.

– Может быть, он сменил быстроходца, когда приехал, – предположил Ифнесс.

Гетман алулов всхрапнул, как вол, и повернулся к Фабрашу:

– Ты не обознался? Когда вы спускались с Оргая, за вами гнался Хозман?

– Мне ли не знать Хозмана Хриплого! Сколько раз я с ним торговался – и с бандой его, и один на один!

Сзади послышался сиплый, простуженный голос:

– Кто поминает Хозмана? Надеюсь, добрым словом?

Все обернулись. У входного пролома стоял Хозман Хриплый. Он спокойно приблизился – человек среднего роста с бледным, строгим лицом. Длинный черный плащ скрывал всю его одежду, кроме широкого красно-коричневого шарфа, обмотанного вокруг шеи.

Каразан произнес:

– Вчера ночью, на берегу Вуруша, ты похитил четверых из нашего племени. Мы требуем их возвращения. Алулы не созданы для рабства – да будет известно каждому работорговцу Караза!

Хозман хрипло рассмеялся, отвечая на угрозу непринужденностью, внушенной длительным опытом:

– Постойте, любезнейший! На чем основано ваше обвинение?

Каразан медленно подошел вплотную к скупщику рабов:

– Хозман! Твое время истекло.

Разъяренный Быбба пытался просунуться между противниками:

– Только не здесь! В Шахфе свои законы…

Гетман отмел кабатчика тяжелой ладонью:

– Где наши девушки?

– Послушайте, – проворно отступил Хозман, – кто ни пропадет в Миркиле, все на меня пальцем показывают. На берегу Вуруша? Ночью? Я завтракал сегодня в Шахфе! Ищите обидчиков в горах.

– Врешь! Ты успел сюда доехать.

Хозман с улыбкой покачал головой:

– Если бы у меня были быстроходцы сказочной резвости и неслыханной выносливости, стал бы я заниматься работорговлей? Я бы нажил состояние разведением волов. Отроги Оргая кишат чумпами: такова действительность. Примите мои соболезнования.

Бледный от ярости Каразан, неспособный найти брешь в защите работорговца, в замешательстве молчал. Тем временем Хозман заметил черное одноглазое существо в тени у входа, изумленно вздрогнул и напрягся:

– Что здесь делает кха? Он с вами заодно?

Ифнесс спокойно ответил:

– Я поймал его под Три-Оргаем, в тех местах, где мы с вами чуть не повстречались вчера вечером.

Хозман обернулся к землянину, но глаза его не отрывались от неподвижной фигуры циклопа – «кха», как он неосторожно позволил себе его назвать. Работорговец пытался придать голосу шутливо-беззаботное выражение и даже перестал хрипеть:

– Еще обвинитель нашелся! Если бы слова могли ранить, бедный Хозман уже извивался бы на земле весь в крови.

– Не вернешь наших девушек – так оно и будет! – взревел гетман алулов, вновь убежденный в лживости разбойника.

Хозман лихорадочно соображал, быстро поглядывая то на Ифнесса, то на циклопа. Повернувшись к Каразану, он просиял льстивой улыбкой и слащаво произнес:

– Я подкармливаю нескольких чумп, выполняющих поручения. Возможно, девушки-алулы еще в сохранности. Если это так, вы обменяете четверых на двоих?

– Четверых на двоих? Что это значит? – рычал Каразан.

– За четверых девушек отдайте мне кха и этого беловолосого чужестранца.

– Сделка не состоится! – поспешил вмешаться Ифнесс. – Вам придется договариваться на других условиях.

– Ну хорошо, одного кха. Подумайте! Четырех красавиц за дикого, бесполезного урода!

– Исключительно любопытное предложение! – заявил Ифнесс. – Зачем вам понадобилось это существо?

– Среди моих заказчиков есть собиратели редкостей. – Хозман вежливо подвинулся, пропуская входящих посетителей – двух безобразно пьяных кащей, растрепанных и потных. Шедший впереди толкнул Хозмана в плечо: – Посторонись, гад! Разорил кащей? Доволен? Из-за тебя, гада, жрать нечего. Да и некому скоро будет жрать! А теперь еще проходу не даешь!

Презрительно усмехнувшись, Хозман собрался отойти в сторону, но воин из клана Синих Червей схватил его за шарф и потянул к себе, лицом к лицу, гремя каской-трещоткой:

– Смешно, а? Издеваешься?

Подскочил седовласый Быбба:

– Никаких драк в кабаке! Руки прочь!

Махнув рукой наотмашь, кащ повалил Хозмана на пол. Быбба достал из-под передника дубинку и стал с поразительным проворством наносить удары по голове и по спине кочевника. Кащ отмахивался и ругался, но в конце концов, спотыкаясь, выбежал на улицу. Ифнесс Иллинет сочувственно нагнулся к лежащему Хозману и обернулся к Этцвейну:

– Нужно ампутировать нарост.

Этцвейн мгновенно подскочил, выхватив нож. Землянин оттянул красно-коричневый шарф, а Этцвейн, прижимая коленом судорожно вскидывающего руки и ноги работорговца, разрезал ремешки сумки, подвешенной у того под затылком. Кабатчик, вытаращив глаза, опустил дубинку. Сморщившись от отвращения, Ифнесс приподнял двумя пальцами влажную асутру – уплощенное овальное членистоногое величиной с большой кулак, изрытое темно-коричневыми бороздками и чуть более светлыми выпуклыми извилинами. Этцвейн обрубил нерв. Грязные стены старого кабака в Шахфе слышали много отчаянных криков, но даже они задрожали от страшного вопля Хозмана Хриплого.

Между Ифнессом и Этцвейном протиснулась жесткая, как дерево, фигура «кха». Этцвейн приготовился ударить ножом, но кха уже выпрыгнул на улицу с асутрой в руке. Ифнесс пустился в погоню, Этцвейн за ним. Их взорам открылось неожиданно мрачное зрелище: в облаке белесой пыли черный циклоп, выпустив из ступней мощные когти, в безмолвной ярости топтал и разбрасывал во все стороны остатки асутры.

Нахмурившись, Ифнесс спрятал лучевой пистолет. Этцвейн поразился:

– Он ненавидит асутру больше нас с вами!

– Недвусмысленная демонстрация эмоций, – согласился землянин.

Из кабака донеслись новые вопли, глухой перестук ударов. Схватившись за голову, на двор выбежал Хозман, преследуемый алулами. Ифнесс с необычной для него поспешностью преградил дорогу Каразану и схватил его за руку:

– Опомнитесь, подумайте о девушках! Если вы его убьете, мы ничего не узнаем!

– Узнаем? Что мы узнаем? – орал гетман. – Он продал в рабство наших дочерей! Сам сказал! Мы их больше не увидим!

– Необязательно! Убить его вы всегда успеете, подождите! – Ифнесс повернулся к Хозману, пойманному Этцвейном за шиворот: – Говорите! Вам есть о чем рассказать.

– Что рассказывать? Кому? Зачем? – Хозман истерически всхлипывал. – Все равно меня разорвут на части – людоеды, звери!

– Тем не менее мне будет интересно вас выслушать. Вам нечего терять – говорите.

– Все это сон, – бормотал Хозман. – Сон, больше ничего. Я летал по воздуху, как бестелесный призрак. Я говорил с чудовищами. Я умер и восстал из мертвых.

– Прежде всего, – деловито прервал его Ифнесс, – где девушки, похищенные вчера ночью?

Хозман дико взмахнул рукой и чуть не упал навзничь, потеряв равновесие:

– За облаками! В царстве небесном! Оттуда никто, никто не вернется. Их унесло на волшебном челне.

– Так-так, понятно. Их увезли на летательном аппарате.

– Увезли? Их не просто увезли. Их больше нет на Дердейне!

– Когда прилетает корабль-челнок?

Хозман боязливо отвел глаза, хитро сморщив губы трубочкой. Ифнесс резко повысил голос:

– Не увиливайте! Алулам не терпится устроить вам мучительную казнь. Не заставляйте их ждать!

Работорговец хрипло смеялся:

– Мне плевать на пытки! Я умру в мучениях – так предсказал колдун, мой повивальный дядька. Убивайте меня, как хотите, мне все равно.

– С каких пор вы носили асутру?

– Это было давно… Так давно, что я забыл прежнюю жизнь. Сколько лет? Десять? Двадцать? В мой шатер заглянули двое – двое в черных одеждах. Таких людей в Каразе нет, нет на всем Дердейне. Я в ужасе поднялся им навстречу, они… они прижили мне наставницу. – Дрожащими пальцами Хозман нащупал тыльную сторону шеи и покосился на алулов. Те стояли кругом наготове – каждый опустил руку на эфес кривой сабли.

– Где четыре девушки, украденные ночью? – спросил Каразан.

– В ином, далеком мире. Что с ними теперь? Как они живут? Не знаю. Наставница ничего не объясняла.

Ифнесс жестом призвал гетмана к спокойствию и вежливо спросил:

– Каким образом вы общались с наставницей?

Хозман уставился в пространство помутневшими глазами. Слова срывались с его языка невольным, прерывистым потоком:

– Невозможно описать, это особое состояние… Сначала, обнаружив на себе захребетника, я обезумел от омерзения – но только на один миг! Асутра тут же сотворила благодатное чудо – меня переполнила радость. Мрачные болота Балха источали восхитительные ароматы – воздух пьянил меня, я преобразился. В этот момент я был способен на все, ничто не могло меня остановить! – Хозман воздел руки к небу. – Блаженство длилось несколько минут. Потом вернулись люди в черном и разъяснили мои обязанности. Я быстро подчинился – за непослушание приходилось платить страшную цену. Наставница вознаграждала наслаждением и наказывала мучительной болью. Она понимала человеческий язык, но сама говорить не могла – только шипела да посвистывала. Я так и не выучил ее наречие. Но я мог говорить с ней вслух и спрашивать, если таково было ее желание. Наставница стала моей душой, частью меня самого – роднее и нужнее рук и ног. Нервы ее сплелись с моими неразрывно. Асутра заботилась о моем благополучии, не заставляла работать под дождем или в холоде. Я никогда не голодал – мой труд вознаграждался слитками червонного золота, меди, иногда даже стали.

– И в чем, собственно, состояли ваши обязанности? – поинтересовался Ифнесс.

Хозман снова разразился лавиной слов, будто давно накипевших, ждавших первой возможности вырваться:

– Обязанности? Очень простые. Я скупал рабов, здоровых рабов – столько, сколько можно было купить. В работорговле мне не было равных! Я обшарил, обчистил каразскую землю от реки Азур на дальнем востоке до бескрайних степей Дулговы на западе, до Турусских гор на южном побережье! Тысячи рабов отправил в космос Хозман Хриплый, гроза Караза!

– Как их отправляли?

– Ночью, когда вокруг никого не было и наставница могла предупредить об опасности, я вызывал челнок с орбиты и загружал моих рабов – порой одного или двух, иногда дюжину и больше. Рабы послушно всходили на борт, беспечные, отупевшие – им в питье подмешивают наркотик. Если нужно было спешить в другое место, я тоже поднимался на борт, и челнок стремительно уносил меня безмолвной птицей над черными облаками ночи. Например, из Оргая в Шахфе.

– И куда же доставлял рабов ночной челнок?

Хозман показал пальцем вверх:

– Там, высоко над небом, ждет корабль. В нем тихо, рядами, лежат спящие рабы. Когда корабль наполняется, он улетает к миру наставниц – в сторону витков Хисторбо, созвездия Змеи. Как-то ночью мне было нечего делать – я задавал наставнице вопросы, а она отвечала – да или нет. Зачем асутрам столько рабов? Существа, служившие им раньше, плохо понимали указания или перестали слушаться. Так или иначе, настала очередь людей. Они должны защитить наставниц от страшного врага, притаившегося среди звезд. – Хозман замолчал. Алулы, окружившие его тесным кольцом, теперь взирали на работорговца скорее не с ненавистью, а с ужасом, пораженные его невероятной судьбой.

Ифнесс опять спросил, самым безразличным тоном:

– Как вызывается челнок?

Закусив губу, Хозман отвернулся и смотрел на пыльную равнину. Ифнесс настаивал, осторожно и мягко:

– Вам больше не приведется носить асутру, отравляющую мозг быстротечным блаженством. Теперь вы снова один из нас, а мы считаем, что асутры угрожают всему роду людскому.

Хозман отвечал неохотно и глухо:

– У меня в сумке коробка с маленькой кнопкой внутри. Когда мне нужен челнок, я ухожу в безлюдное место темной ночью и жму на кнопку до тех пор, пока челнок не спустится с неба.

– Кто управляет челноком?

– Он движется сам, побуждаемый таинственной волей.

– Отдайте мне коробку.

Хозман медленно опустил руку в сумку на поясе и вынул прямоугольную коробку. Ифнесс сразу отобрал ее. Этцвейн, встретившись глазами с кивнувшим ему историком, обыскал сумку и одежду Хозмана, но нашел только три небольших слитка меди и великолепный стальной кинжал с рукояткой из резного белого стекла.

Хозман наблюдал за происходящим с недоуменно-вопросительным выражением:

– Что вы собираетесь со мной делать?

Ифнесс взглянул на Каразана. Тот покачал головой:

– Хозман не человек, а кукла, игрушка на ниточках! Он не заслуживает возмездия.

– Справедливое решение, – согласился землянин. – В стране работорговцев его нельзя обвинить ни в чем, кроме излишнего усердия.

– Этим дело не кончится! – недовольно отозвался гетман. – Нам не вернули дочерей. Пусть Хозман вызовет летающий челн. Мы его захватим и потребуем девушек в обмен!

– На борту никого нет – у кого вы будете требовать? – спросил Хозман, но вдруг добавил: – Впрочем, вы могли бы подняться на орбиту в челноке и лично предъявить возражения хозяевам корабля.

Каразан издал тихий задумчивый звук, обратив лицо к лиловому вечернему небу – гигант в белой рубахе навыпуск и черных шароварах. Этцвейн тоже смотрел в небо, представляя себе Руну Ивовую Прядь среди копошащихся бурых насекомых…

Ифнесс спросил Хозмана:

– Вы когда-нибудь бывали на орбитальном корабле?

– Только не я! – содрогнулся работорговец. – Я только того и боялся, чтобы как-нибудь там не очутиться. Изредка в челноке приземлялся серый карлик с наставницей на спине. Тогда приходилось часами стоять в темноте, пока две асутры шипели и пересвистывались. После таких посещений я мог отдыхать – накопитель на орбите наполнялся, рабов увозили, и какое-то время их скупка не требовалась.

– Когда асутра с орбитального корабля спускалась в последний раз?

– Довольно давно. Точно не помню. Мне не давали размышлять, я не считал дни.

Ифнесс задумался. Каразан грузно шагнул вперед:

– Так мы и сделаем: вызовем челнок, поднимемся на орбиту, уничтожим врагов и освободим дочерей алулов! Остается дождаться ночи.

– Идея захвата корабля-накопителя напрашивается сама собой, – сказал Ифнесс Иллинет. – Успех сулит значительные выгоды, возможностью изучить технологию противника трудно пренебречь. Тем не менее я предвижу, что вы столкнетесь с трудностями, особенно в том, что касается возвращения и приземления. Допустим, вам удастся захватить корабль на орбите – но вы не умеете им управлять и можете оказаться в отчаянном положении. Рискованное предприятие. Рекомендую воздержаться.

Каразан горестно крякнул и снова воззрился на небо, будто пытаясь отыскать кратчайшую дорогу к тюрьме на орбите. Хозман, почувствовав возможность незаметно ускользнуть, не преминул ею воспользоваться. Зайдя за угол постоялого двора, чтобы вернуться к быстроходцу, работорговец застал кащей из клана Синих Червей, рывшихся в его седельных сумках. Хозман издал нечленораздельный яростный крик и бросился на широкую сутулую спину ближайшего грабителя. Второй кащ, копавшийся с другой стороны седла, недолго думая, ткнул Хозмана кулаком в лицо. Тот отбежал назад, чтобы не упасть, и ударился спиной о глинобитную стену кабака. Синие Черви снова погрузились в свое неблагородное занятие. Алулы с отвращением наблюдали за ними и собрались было вмешаться, но Каразан отозвал их:

– Ахульфы делят добро ахульфа. Пусть, не наше дело.

– Ты кого ахульфами зовешь? – огрызнулся один из разбойников. – Оскорбительная кличка!

– Только не для ахульфов, – скучающим тоном обронил Каразан. – Вам обижаться не на что.

Кащи, значительно уступавшие алулам численностью, не решались ввязываться в драку и вернулись к обыску поклажи работорговца. Каразан отвернулся и погрозил кулаком в небо.

Этцвейн, беспокойный и подавленный, обратился к Ифнессу:

– Предположим, мы захватим корабль. Разве вы не сможете разобраться в приборах управления?

– Почти наверняка не смогу. Но и пытаться не стану – в этом вы можете быть уверены.

Этцвейн уставился на землянина с холодной враждебностью:

– Мы обязаны что-то сделать. Не меньше сотни – может быть, две сотни людей – томятся на орбите и беспомощно ждут, пока асутры не увезут их на чужую планету. Мы их единственная надежда.

Ифнесс рассмеялся:

– По меньшей мере, вы преувеличиваете мои возможности. Подозреваю, что вас очаровала пара кокетливых глаз, и теперь вы готовы решиться на галантный подвиг, невзирая на препятствия и последствия.

Этцвейн сдержал готовый сорваться с языка гневный ответ – меткое замечание заставило его смутиться… К тому же почему бы Ифнесс вдруг начал проявлять великодушие? С момента их первой встречи землянин неизменно отказывался заниматься чем бы то ни было, кроме своих собственных дел, всегда представлявшихся ему неизмеримо более важными. Не впервые Этцвейн чувствовал сильнейшую неприязнь к ученому-карьеристу. Их отношения никогда не были близкими – настало время окончательного отчуждения. Тем не менее Этцвейн спокойно спросил:

– Вернувшись в Шиллинск, не могли бы вы связаться с Дасконеттой и потребовать, чтобы с Земли выслали спасательный корабль? Дальнейшее промедление немыслимо.

– Я мог бы это сделать, – кивнул Ифнесс. – Кроме того, Дасконетта, скорее всего, утвердил бы мой запрос и тем самым приписал бы себе достижение, по всей справедливости не являющееся его заслугой.

– Сколько времени потребуется такому кораблю, чтобы прибыть в Шахфе?

– Трудно сказать. Это зависит от многих факторов.

– Меньше суток? Два дня? Две недели? Месяц?

– Учитывая все соображения, в самых благоприятных условиях корабль может прибыть на Дердейн через две недели.

Каразан, до сих пор ничего не понимавший в беседе чужестранцев, встрепенулся, когда землянин назвал возможный срок прибытия спасательной экспедиции:

– Две недели! К тому времени пленных увезут – до скончания века они будут пресмыкаться перед захребетниками, потерянные на далекой, чужой планете!

– Трагическая ситуация, – согласился Ифнесс. – Но я не могу ничего посоветовать.

– Существует разумный вариант! – не сдавался Этцвейн. – Вы как можно скорее вернетесь в Шиллинск и там потребуете помощи у Дасконетты. Я вызову челнок. Вместе с алулами мы поднимемся на орбиту и захватим корабль. Если сможем, мы приземлимся сами – если нет, останемся на орбите и будем ждать спасателей с Земли.

Ифнесс ответил не сразу:

– В вашем плане есть своего рода сумасшедшая логика. Если допущения верны, он даже осуществим. Должен признать, что обстоятельства позволяют мне обойти Дасконетту и связаться непосредственно с теми, от кого зависит организация спасательной экспедиции. Таким образом, мое предыдущее возражение отпадает… Но в уравнении слишком много переменных. Мы имеем дело с неизвестностью.

– Прекрасно понимаю. Но алулы намерены захватить корабль в любом случае, а у меня есть возможность способствовать их успеху. – Этцвейн похлопал по сумке с лучевым пистолетом. – Сознавая это, как я могу остаться в стороне?

Ифнесс пожал плечами:

– Я не позволяю себе экстравагантные благоглупости – иначе меня давно уже не было бы в живых. Все же, если вам удастся посадить на Дердейне неземной звездолет или хотя бы удержать его на орбите до моего возвращения, я буду в первом ряду публики, аплодирующей вашей альтруистической браваде. Подчеркиваю, однако, что прежде всего я учитываю свои собственные интересы, ничего не гарантирую и настоятельно рекомендую вам не пускаться в космические авантюры.

Этцвейн сухо усмехнулся:

– Ничего другого я от вас и не ожидал. Да, захват звездолета – дело рискованное. Но если мы не пойдем на риск, люди погибнут неизбежно. Возвращайтесь в Шиллинск без промедления. Время не ждет.

Ифнесс нахмурился:

– Сегодня? Путь не близкий… С другой стороны, гостеприимство Быббы меня тоже не прельщает. Согласен – желательно поторопиться. Пусть будет так. Я возьму с собой кха. Мы отправимся сейчас же в сопровождении Фабраша.