Этцвейн решил ночевать в воздухе, на борту «Иридиксена». Как завороженный, он наблюдал в бинокль за происходящим на лагерном дворе. Ворота частокола закрыли, охранников заперли в складском сарае. При свете тусклых фонарей и стреляющих искрами костров из ивняка бесцельно бродили люди, оглушенные свободой. На столах разложили лучшую провизию из лагерных кладовых – в том числе деликатесы, найденные в лавке. Работники пировали, набивая животы сушеными угрями, запивая разбавленным кислым вином из погреба Хиллена, продававшего его в долг по астрономическим ценам. Кое-кто уже отдохнул достаточно, чтобы волноваться, – четверо или пятеро ходили туда-сюда, возбужденно говоря и жестикулируя. Финнерак стоял немного в стороне. Он ел немного, пил еще меньше. Снаружи, за частоколом, Этцвейн заметил вкрадчивые движения больших черных фигур – ахульфы и чумпы с любопытством окружили лагерь, привлеченные необычным оживлением.

Когда никто уже не мог больше есть, а бочка с вином опустела, работники стали петь и стучать кулаками по столам. Финнерак подошел к пирующим и громко попросил их внимания. Пение стало прерываться и затихло. Финнерак говорил довольно долго. Толпа сидела угрюмо и тихо – многие, однако, беспокойно вертелись на скамьях и пожимали плечами. Наконец трое заключенных почти одновременно вскочили на ноги – и с веселыми прибаутками, вполне дружелюбно, вытолкали Финнерака в шею, подальше на темный двор. Финнерак с отвращением помотал головой, но выступать с речами больше не стал.

Трое затейников подняли руки, призывая к тишине. Они посоветовались, ответили на раздававшиеся из толпы предложения – порой гневные, иногда насмешливые и пьяные. Финнерак дважды быстро подходил, чтобы страстно подчеркнуть какие-то обстоятельства. Оба раза его вежливо выслушали. Судя по всему, разногласия касались скорее деталей, нежели сущности обсуждаемых вопросов.

Спор становился многоголосым, неразборчивым; несогласные громко стучали по столам.

Снова вперед вышел Финнерак – его аргументы позволили прекратить пререкания. Один из работников сходил за листом бумаги и пером, стал что-то записывать под диктовку Финнерака. Голоса из толпы предлагали дополнения и улучшения.

Перечень приговоров (таково было, видимо, назначение документа) был составлен. Финнерак снова отошел в сторону, глядя на остальных пустыми блуждающими глазами. Трое весельчаков взяли на себя руководство судебно-карательным процессом. Они назначили группу из пяти человек. Те отправились к закрытому сараю и вернулись с охранником.

Толпа рванулась к обидчику, но три координатора строго упрекнули самых озлобленных, и все вернулись на скамьи. Охранника поставили на стол лицом к людям, недавно находившимся в его власти. Один из заключенных подошел к нему и стал выкрикивать обвинения, подчеркивая каждое драматическими выпадами руки с выставленным указательным пальцем. Финнерак стоял поодаль, нахмурив брови. Еще один работник вышел и перечислил свои претензии, за ним другой, третий. Подсудимый слушал, лицо его нервно дергалось. Три координатора хором прочли приговор. Охранника оттащили к воротам частокола и вытолкнули наружу. Два иссиня-черных ахульфа схватили его за предплечья. Пока ахульфы собачились, сзади подбежала, тяжело шлепая, пятнисто-серая чумпа и утащила вертухая в темноту.

Лагерных надсмотрщиков – четырнадцать человек – выводили по одному из складского сарая. Одни вяло покорялись своей участи, другие вызывающе озирались, третьи упирались и вырывались из рук конвоиров. Самые лукавые надеялись задобрить толпу улыбками и шутками. Каждого заставляли взобраться на стол и стоять в зареве пылающего костра, выслушивая обвинения и приговор. В одном случае Финнерак бросился в промежуток между толпой и обвиняемым, лихорадочно протестуя и указывая пальцем вверх, на невидимый в ночном небе «Иридиксен». В этот раз охранника не выгнали к жалобно стонущим в темноте припозднившимся чумпам. Его отвели к продолговатым чанам с известью, где отбеливались свежие прутья ивняка, и заставили обдирать кору.

Стали выводить и обвинять оставшихся подсудимых. Одного, горячо защищавшего свою невиновность, после продолжительных дебатов так-таки вытолкали в ночь. Других заставили чистить прутья.

Вертухаи получили по заслугам. Выкатили еще бочку Хилленова вина. Узники пили и веселились, язвительно насмехаясь над испуганно обдирающим прутья начальством. Мало-помалу, напившись до отупения, то один, то другой работник садился у костра и засыпал. Охранники скоблили кору и проклинали тот день, когда они нанялись служить в лагере № 3.

Этцвейн опустил бинокль и лег в гамак. Опустошенный, он убеждал себя, что события разворачивались не худшим образом, примерно отвечали ожиданиям… После полуночи он встрепенулся и снова заглянул вниз, на окруженный частоколом двор. Работники спали или засыпали, развалившись вокруг костров. Пятеро стояли и смотрели на суетливо скоблящих прутья охранников – никак не могли насладиться зрелищем. В стороне от других горбился за столом, уронив голову на руки, Финнерак. Этцвейн постоял, прислушиваясь к чавкающим шлепкам чумп и далекому тявканью ахульфов, вернулся в гамак и заснул.

Этцвейн провел утомительное утро, удостоверяя отмену крепостных задолженностей и подписывая чеки на взятые с потолка суммы, позволявшие освобожденным получить возмещение в банке. Большинство работников слышать не хотели о резке и чистке прутьев ивняка. Небольшими группами они выходили из лагеря и брели по дороге на север, в Оргалу. Человек двадцать согласились остаться надсмотрщиками – в жизни их больше ничто не интересовало. Долгие годы они завидовали прерогативам охранников и теперь могли сполна удовлетворить честолюбие.

«Иридиксен» опустился к бетонным тумбам. Этцвейн взошел на борт, за ним последовал Финнерак. Казалло потрясенно, с брезгливым смятением смотрел на нового пассажира. Действительно, внешность Финнерака оставляла желать лучшего. Он не мылся, не переоделся – спутанные волосы жгутами спускались до плеч, арестантский комбинезон пестрел пятнами и дырами.

Как бы то ни было, «Иридиксен» взмыл над лагерем, и быстроходцы потрусили на север. Этцвейну казалось, что он просыпается после кошмара. Два вопроса не выходили у него из головы: сколько еще таких лагерей было в Шанте? И кто предупредил Ширге Хиллена о визите правой руки Аноме?

В Оргале «Иридиксен» подцепили к каретке пазового рельса. Гондола, почуяв свежий бриз, понеслась на северо-запад. На следующий день, поздно вечером, они достигли кантона Горгаш, а утром пришвартовались на станции города Ставка Лорда Бенджамина. Этцвейн остался доволен горгашским ополчением, хотя Финнерак позволил себе сардонические замечания в адрес расфуфыренного офицерского состава, по численности почти не уступавшего уныло волочащим ноги рядовым рекрутам.

– Главное – положить начало, – возразил Этцвейн. – У них мало опыта в таких делах. По сравнению с властями Дифибеля, Буражеска и Шкера здешнее руководство проявило изобретательность и расторопность.

– Допустим… Но будут ли они драться, вот в чем вопрос!

– Это мы узнаем, когда настанет время драться. Как бы вы поступили на моем месте?

– Я сорвал бы с офицеров кружевные манжеты и шляпы с перьями и послал бы их варить солдатам похлебку. Рядовых я разделил бы на четыре отряда и заставил бы их устраивать ежедневные потасовки, а проигравший отряд оставлял бы без обеда, чтобы они злились и учились ненавидеть врага.

Этцвейн подумал, что сходные методы воспитания превратили добродушного белобрысого парня в жилистого загорелого человеконенавистника:

– Может быть, вашим советам придется последовать, когда начнутся боевые действия. Пока что меня устраивает хотя бы то, что они не уклоняются от призыва.

Финнерак издевательски смеялся:

– Подождите – только появятся рогушкои, их как ветром сдует!

Этцвейн поморщился – ему неприятно было выслушивать столь откровенную критику, тем более что она резонировала с его тайными опасениями. Финнераку недоставало такта. Кроме того, трудно проводить время с попутчиком, не принимавшим ванну несколько лет. Этцвейн смерил Финнерака неодобрительным взглядом:

– Пора позаботиться о вашей внешности – она провоцирует нежелательные толки.

– Мне ничего не нужно, – ворчал Финнерак. – Не люблю тряпки и погремушки.

Этцвейн не принимал возражений:

– Можете презирать тряпки, но человек должен быть человеком, а не свиньей. Внешность, сознательно или бессознательно, влияет на поведение. Неряшливый человек рано или поздно проявляет терпимость к интеллектуальной и нравственной нечистоплотности, опускается, не доводит до конца то, за что берется.

– Вы с вашими психологическими теориями! – прорычал Финнерак.

Тем не менее Этцвейн привел его в Дворянский Пассаж, где Финнерак в мрачном унынии позволил подстричь себе волосы, ногти и бороду, отмыть себя в бане, одеть на себя свежее белье и новый костюм.

Когда они вернулись наконец на борт «Иридиксена», Финнерак выглядел поджарым, мускулистым аскетом с решительным, изборожденным глубокими морщинами лицом, коротко подстриженными бронзовыми кудрями, ясно-голубыми, вечно блуждающими глазами и нервно растянутым сжатым ртом, на первый взгляд, производившим впечатление улыбки.

В Масчейне, столице кантона Массеах, «Иридиксен» приближался к конечной станции ветки Безоблачного Фиолетового Заката[28]. Казалло, решивший покрасоваться под занавес, заставил гондолу описать огромную дугу против ветра и налег на тормоз, приземлившись точно у платформы. В результате Этцвейн и Финнерак, не ожидавшие рывка, повалились на палубу. Станционная бригада сразу подхватила и закрепила тросы порывающегося взлететь «Иридиксена». Этцвейн соскочил на платформу без сожалений. За ним вышел раздраженный Финнерак, не простивший ветровому экстравагантный маневр.

Этцвейн попрощался с Казалло; Финнерак угрюмо стоял в стороне. Попутчики отправились в город.

Плоскодонный ялик, перевозивший пассажиров по многочисленным каналам Масчейна, доставил их в отель «Речной остров», полностью занимавший террасами, садами, увитыми зеленью беседками и крытыми галереями каменистый островок посреди Джардина. Приезжая в Масчейн оркестрантом «Розово-черно-лазурно-глубоко-зеленой банды», Этцвейн, считавший тогда каждый флорин, подолгу разглядывал с набережной этот отель – самый привлекательный и комфортабельный в городе. Теперь в его распоряжение предоставили номера из четырех комнат, выходившие в отдельный сад, защищенный от взоров других постояльцев живыми изгородями цикламена, синего стеклярусника и волоколавра. Стены в номерах были обшиты деревянными панелями с мелкими прожилками, в спальнях – пепельно-зеленоватого оттенка, а в гостиной – изысканного оттенка «аэльшер»[29] с едва заметными налетами бледно-зеленого, сиреневого и матово-синего, наводившими на мысль о широких лугах и речных просторах.

Финнерак взирал на роскошные номера, презрительно оттопырив нижнюю губу. Он уселся в кресло у огромного окна, закинул ногу на ногу и устремил каменный взор на сонные воды Джардина. Этцвейн, отвернувшись, позволил себе усмехнуться – должно быть, убогая обстановка отеля «Речной остров» не шла ни в какое сравнение с роскошными удобствами лагеря № 3.

Этцвейн выкупался в чуть прохладном садовом пруду и накинул белый льняной халат. Финнерак продолжал сидеть, будто заколдованный блеском широкой реки. Этцвейн игнорировал его – Финнераку предстояло привыкать к жизни по-своему.

Этцвейн заказал вина в чаше со льдом и попросил принести местные газеты. Финнерак соблаговолил взять бокал вина, но к новостям не проявил ни малейшего интереса – а новости были неутешительные. В параграфах, напечатанных черным, коричневым и горчично-охряным шрифтом, сообщалось о массовом вторжении рогушкоев в кантоны Лор-Асфен, Бундоран и Суррум. Горный кантон Шкорий рогушкои оккупировали полностью. Этцвейн прочел:

Эвакуация женщин в приморские кантоны – оправданная обстоятельствами мера. Тем не менее новая политика Аноме раздражает рогушкоев, совершающих яростные, все более опустошительные набеги в стремлении утолить ненасытную похоть. Кто и когда положит конец чудовищным погромам? Если Аноме, вооружившись всей мощью Шанта, не прогонит бешеную орду туда, откуда она нахлынула, через пять лет каждая пядь нашей земли будет кишеть рогушкоями. Куда они бросятся потом? В Караз? Больше некуда – ибо паласедрийцы не применили бы против Шанта биологическое оружие, не позаботившись тем или иным способом о собственной безопасности.

В другой статье – в темно-багровой рамке с серым бордюром – народное ополчение Массеаха описывалось настолько подробно, что Этцвейн решил не проводить личную инспекцию. Окончание статьи заставило его досадливо встряхнуть газету:

Наши храбрые бойцы привыкают к давно забытым тяготам военной жизни, обучаются восстановленным по древним рукописям правилам производства маневров. С готовностью и надеждой они ждут обещанных Аноме мощных боеприпасов и дальнобойных орудий. Воодушевленные его величественным примером, они сокрушат развратных красных бандитов – с воем и визгом, как ошпаренные ахульфы, рогушкои пустятся наутек и забудут дорогу в Шант!

– Дальнобойные орудия, боеприпасы, величественный пример… – бормотал Этцвейн. – Знали бы они… Знали бы они, что ими правит ошеломленный жизнью молодой музыкант без образования, без опыта, без особых способностей к руководству – тон статей стал бы значительно менее жизнерадостным. Этцвейну попалось на глаза объявление в двойной серой и ультрамариновой рамке:

Вчера вечером в «Серебряной Самарсанде» появился Дайстар. Слушатели оплатили ужин друидийна задолго до того, как он согласился отведать пару блюд. Снова ему пришлось неохотно принять множество анонимных даров. Как всегда, знаменитый импровизатор отблагодарил аудиторию поразительной хаурустрой[30] высших сфер бытия, посещаемых немногими счастливцами. Говорят, сегодня Дайстар продолжит гаст-роли в «Серебряной Самарсанде». Спешите занимать места!

Этцвейн прочел объявление второй, третий раз. В последнее время о музыке он не думал. Его охватила волна испуганной тоски: что он с собой сделал? Неужели вся оставшаяся жизнь пройдет бесплодно? Роскошь – охлажденное вино, четырехкомнатные апартаменты с садом – что все это значило по сравнению с воодушевлением старых добрых дней в труппе маэстро Фролитца?

Этцвейн отложил газету. По сравнению с Финнераком ему еще повезло. Он повернулся взглянуть на попутчика, пытаясь понять, какие мысли гипнотизировали загорелого каторжника.

– Финнерак! – позвал Этцвейн. – Вы видели новости?

Финнерак взял протянутую газету и просмотрел страницу, почему-то озабоченно хмурясь.

– Какие такие мощные боеприпасы и дальнобойные орудия готовит Аноме? – спросил он.

– Насколько я знаю, их нет.

– Без оружия, как вы надеетесь истребить рогушкоев?

– Технисты проектируют оружие, – сказал Этцвейн. – Как только оно будет готово, ополченцы его получат. Пока нового оружия нет, придется пользоваться арбалетами, луками и стрелами, гранатами и бомбами, начиненными декоксом, копьями и пиками.

– Решение драться принято слишком поздно.

– Верно. Бывший Аноме отказывался нападать на рогушкоев – и до сих пор отказывается объяснить, почему бездействовал!

Финнерак слегка заинтересовался:

– Значит, он жив?

– Жив. Его свергли, выгнали, сменили.

– Неслыханное дело! Кому это удалось?

Этцвейн не видел причины скрывать:

– Слово «Земля» вам о чем-нибудь говорит?

– Название планеты. По слухам, все люди происходят с Земли.

– На Земле существует свое рода учреждение, Исторический институт, где о Дердейне все еще помнят. Я случайно встретил корреспондента этого института – странного субъекта по имени Ифнесс, прилетевшего с Земли изучать Дердейн. Вместе с ним мы установили личность Человека Без Лица и потребовали, чтобы правительство приняло меры против рогушкоев. Аноме отказался. Тогда мы его свергли и объявили новую политику.

Финнерак чуть наклонил голову, блестящими глазами наблюдая за выражением лица Этцвейна:

– Землянин – Аноме Шанта?

– По-моему, лучше него никто не справился бы с управлением, – ответил Этцвейн. – К сожалению, он отказался от должности. Пришлось выбрать другого. Я ему помогаю. Мне самому нужен помощник – если бы вы захотели служить Шанту, то могли бы мне помочь.

– Шант ничего мне не дал, кроме лагерного срока, – сказал Финнерак. – Теперь я живу для себя и только для себя.

Этцвейн терял терпение:

– Ваше ожесточение понятно, но не разумнее ли посвятить себя достойной цели? Работая со мной, вы поможете другим жертвам несправедливости. Если вы им не сочувствуете, чем вы лучше Хиллена? Ничем – наоборот, вы хуже столь презираемых вами обывателей! Кто здесь, в Масчейне, например, знает о лагере № 3? Никто!

Финнерак пожал плечами и неподвижно уставился в окно, на отливающие фиолетовым вечерним светом воды Джардина.

Помолчав, Этцвейн снова заговорил, стараясь сдерживаться:

– Сегодня мы отужинаем в «Серебряной Самарсанде», где играет знаменитый друидийн.

– Знаменитый кто?

Этцвейн в изумлении обвел глазами гостиную. Что и говорить, Финнерак словно вчера родился – его буквально лишили всего, ради чего стоило жить! Этцвейн ответил уже дружелюбнее:

– Друидийн – одинокий бродячий музыкант, достигший высокого мастерства в игре на хитане, гастенге и дарабенсе. Впрочем, дарабенсом пользуются не все.

– Для меня одна нота не отличается от другой, – безразлично обронил Финнерак.

Этцвейн подавил новый приступ раздражения:

– По меньшей мере, вы сможете хорошо поесть. Масчейн славится превосходной кухней.

Ресторан «Серебряная Самарсанда» расположился на набережной Джардина, отделенный от реки строем высоких, узких пирамидальных кипарисов – несимметричное, массивное каменное сооружение, оштукатуренное и побеленное, с широкой многоярусной крышей, выложенной замшелой черепицей. У входа вертикально, один над другим, висели пять цветных фонарей – глубокий зеленый, дымчатый темно-алый, веселый светло-зеленый, фиолетовый и снова темно-алый. Ниже, немного в стороне, висела неяркая, но навязчивая желтая лампа. Согласно традициям шантской цветописи, гирлянда фонарей гласила: «Смертный, не пренебрегай быстротечным чудом сознательного бытия!»

Распахнув пару высоких бревенчатых дверей, Этцвейн и Финнерак прошли в фойе, где маленький мальчик подавал каждому гостю фиал вина и блюдечко с ломтиком соленого рыбного цуката – символы гостеприимства. Улыбаясь, подошла девушка в длинных красновато-лиловых оборках древнемассеахской менады. У каждого из молодых людей она отрезала небольшой локон, к подбородку каждого прикоснулась кусочком воска из сока йорбены – ритуал этот был слабым отголоском былых времен, когда массеахские йомены славились невоздержанностью и разгулом.

Этцвейна и Финнерака провели в просторный зал с высоким сводчатым потолком, еще почти пустой. Они заняли стол неподалеку от скамьи музыканта. Принесли фестончатый поднос с приправами – разноцветными острыми, горькими, едкими и солеными пастилками. Движимый отчасти желанием подразнить Финнерака, Этцвейн заказал традиционный пир из сорока пяти блюд и, кроме того, приказал официанту подать Дайстару, если тот появится, лучшие произведения поваров.

Одно за другим стали подавать кушанья. Финнерак поначалу ворчал, недовольный скромными размерами порций в этом, по его словам, «пошлом заведении» – пока Этцвейн не напомнил ему, что он справился только с двенадцатью из сорока пяти блюд.

Блюда сменялись степенной чередой согласно теоретическому императиву великого гастронома, жившего четыре тысячи лет тому назад. Вслед за изысканными легкими закусками появились супы, запеканки, рагу – аромат контрастировал со вкусом, цвет и расположение каждого гарнира, каждого ломтика в горшочках и салатницах, на широких тарелках и деревянных подносах определялись древними ритуальными правилами. С каждым новым блюдом подавали особое вино, а время от времени – настойку, экстракт или душистый чай. Впечатленный – или, может быть, подавленный – Финнерак мало-помалу перестал жаловаться.

Когда принесли двадцать восьмое блюдо, между полуколоннами входа показался Дайстар: высокий, подтянутый человек привлекательной внешности, в серых брюках в обтяжку и свободной темно-серой, почти черной тунике. Он задержался на минуту, наблюдая за посетителями, повернулся к стоявшему за ним Шобену, владельцу ресторана, и обронил раздраженное замечание. Казалось, что Дайстар уйдет, но Шобен поспешил устранить подмеченное знаменитостью упущение. Лампы на сводчатых потолках альковов рядом со скамьей музыканта наполовину приглушили – Дайстар не выносил назойливого освещения. Ресторатор пригласил друидийна войти. Тот неохотно прошел в глубину зала, будучи явно не в настроении. Он нес хитан и дарабенс с зеленым нефритовым грифом. Положив инструменты на скамью, Дайстар устроился за столом в двух метрах от Этцвейна и Финнерака. До сих пор Этцвейн видел отца только однажды, издали, и теперь был поражен непринужденностью его движений, веявшей от него независимостью внутреннего убеждения, заставлявшей окружающих притихнуть – так молкнут щебечущие птицы, заслышав отдаленные раскаты грома.

По традиции официант во всеуслышание объявил друидийну, что за его ужин давно заплачено, на что Дайстар безразлично кивнул. Этцвейн изучал Дайстара краем глаза, пытаясь угадать, о чем он думает. Рядом был его отец – наполовину он сам. Возможно, следовало представиться… У Дайстара, однако, могла быть дюжина сыновей, пристававших к нему с просьбами то в одном кантоне, то в другом. Что, если встреча с очередным отпрыском только усугубит его раздражение?

Официант подал Дайстару салат из зеленого чеснока в растительном масле, ломоть поджаристого батона, темную сардельку из мяса и трав, кувшин вина – скромный ужин. «Деликатесы ему приелись, – подумал Этцвейн, – он устал от роскоши, от внимания красивых женщин».

Блюдо подавали за блюдом, снова и снова. Финнерак, наверное, никогда в жизни не пробовавший хорошего вина, немного расслабился и обозревал окружающих уже не столь сурово и неприязненно.

Дайстар покончил с ужином, оставив несъеденной добрую половину, и откинулся на спинку стула, придерживая пальцами ножку бокала. Глаза его, блуждая, остановились на лице Этцвейна. Слегка нахмурившись, Дайстар отвернулся, потом еще раз посмотрел на Этцвейна, встревоженный возникшим и сразу ускользнувшим воспоминанием… Друидийн взял хитан и стал разглядывать его, будто удивленный нелепостью и сложностью конструкции инструмента, почему-то оказавшегося у него в руках, потом прикоснулся к одной струне, к другой, убедившись, по-видимому, в целесообразности их расположения и звучания.

Отложив хитан, он предпочел дарабенс и сыграл тихую гамму, пробежавшись пальцами по грифу. Прислушиваясь к вибрации, он скользнул ногтем поперек многочисленных резонирующих струн, проверяя настройку, поправил пару колков и сыграл короткую веселую джигу, сначала в обычном варианте, потом в два голоса, потом в три – сложное голосоведение давалось ему без малейшего усилия и даже, судя по всему, не отвлекало от посторонних мыслей. Рассеянно опустив дарабенс на скамью, Дайстар пригубил вина и погрузился в размышления.

Все столы уже были заняты – самые разборчивые знатоки музыки в Масчейне почтительно ждали откровений.

Этцвейн и Финнерак знакомились с тридцать девятым блюдом – малосольной сердцевиной мозгового дерева в бледно-зеленом сиропе, нарезанной отдельно поджаренными волокнами, с приплюснутым шаром темно-малинового желе, припорошенным молотым мароэ и гарницей. По вкусу желе напоминало прохладный сладковатый перловый отвар. Сопровождающее белое вино – тонкое, легкое – быстро растворялось по всему телу, как пронизанный солнечным светом утренний воздух. Финнерак с сомнением взглянул на Этцвейна:

– Никогда в жизни столько не ел! Тем не менее еще не наелся. Странно.

– Мы обязаны одолеть сорок пять блюд, – вздохнул Этцвейн. – В противном случае местные обычаи запрещают брать с нас деньги – поваров упрекнут в кулинарной некомпетентности, а официанта заподозрят в оскорбительном обращении с гостями. Остается только есть.

– Тогда продолжим – я не прочь.

Дайстар стал тихо наигрывать на хитане живую ритмичную музыку, сперва не напоминавшую определенную тему. Со временем, однако, ухо начинало ожидать и различать любопытные вариации повторяющихся оборотов… Пока что друидийн не демонстрировал ничего, что Этцвейн не мог бы с легкостью повторить. Дайстар развлекся странными модуляциями и начал играть скорбную мелодию, сопровождаемую чуть запаздывающими, будто доносящимися из глубины вод колокольными аккордами…

Этцвейн задумался о природе таланта. Отчасти, по его мнению, гениальность объяснялась редкой способностью смотреть на вещи прямо и непредвзято, отчасти – глубиной ощущения причин и следствий, во многом – отрешенностью, независимостью от вкусов и предпочтений публики. Нельзя было забывать и о блестящей технике, позволявшей беспрепятственно находить выражение любым, самым мимолетным идеям и настроениям. Этцвейн почувствовал укол зависти. Ему нередко приходилось избегать импровизированных пассажей, когда он не мог предвидеть их разрешение и опасался переступить невидимую, но четкую, как край обрыва, границу между вдохновенной фантазией и сокрушительным фиаско.

Музыка стихла без подчеркнутой каденции, подводные колокола растворились во мгле. Дайстар отложил инструмент. Пригубив вина, он смотрел в зал невидящим взором. Потом, будто вспомнив что-то важное и неотложное, снова поднял хитан и проверил на слух несколько фраз. Как и в прошлый раз, он начал с гармонической последовательности. Повторяясь, она породила извивающуюся, подпрыгивающую, недружелюбно-чудаковатую мелодию. Дайстар перешел в другой лад – появилась вторая тема. С неожиданностью естественного совпадения он заставил первую и вторую темы встретиться в неприязненном контрапункте. На какой-то момент показалось, что он наконец заинтересовался, низко склонив голову над грифом… Темп замедлился, две темы слились в одну, как пара цветных изображений, в совмещении создающих иллюзию перспективы.

Этцвейну и Финнераку подали последнее, сорок пятое блюдо – кисло-сладкий мороженый крем в лакированных лиловых раковинах, с маленькими, размером с наперсток, толстостенными стопками «Тысячелетнего нектара».

Финнерак доел крем, попробовал нектар. Загорелое лицо его теперь казалось не таким натянуто-неподвижным, безумно-голубое мерцание глаз поблекло. Внезапно он спросил:

– Сколько стоит такой ужин?

– Не знаю… Не больше двухсот флоринов, я полагаю.

– В лагере № 3 год тяжелой работы не позволял уменьшить долг на двести флоринов. – Финнерак говорил скорее горестно, нежели гневно.

– Система устарела, – сказал Этцвейн. – Аноме ее упразднит. Не будет больше ни исправительных лагерей, ни Ангвинских развязок, помяните мое слово!

Финнерак бросил на собеседника мрачный оценивающий взгляд:

– Можно подумать, вам известны намерения Аноме.

Не подыскав подходящего ответа, Этцвейн решил промолчать. Подняв палец, он подозвал официанта. Тот принес большую глиняную флягу, казавшуюся вельветовой от пыли, и налил прохладного бледного вина, мягкого, как вода.

Этцвейн выпил. Финнерак осторожно последовал его примеру.

Только теперь Этцвейн косвенно ответил на замечание Финнерака:

– Новый Аноме, насколько я знаю, – человек, не связанный традициями. После уничтожения рогушкоев в Шанте произойдут большие перемены.

– Ха! – вскинул голову Финнерак. – Послушать газетных писак – не велика проблема! Аноме обрушит на них всю мощь великого Шанта, и от рогушкоев останется мокрое место.

Этцвейн печально усмехнулся:

– Где эта мощь? Шант слаб, как больной младенец. Предыдущий Аноме прятался от опасности. Вообще говоря, его поведение непостижимо – насколько я знаю, он человек образованный и способный на отчаянно храбрые поступки.

– Не вижу никакой тайны, – отозвался Финнерак. – Он бездельник, а потому предпочитал не утруждать себя лишними заботами.

– Если бы все было так просто! – вздохнул Этцвейн. – Его нелепое поведение окружено множеством не менее таинственных обстоятельств. Например, никто еще толком не объяснил, откуда взялись рогушкои.

– Опять же, все ясно – их подослали вечно злобствующие паласедрийцы.

– Гм. А кто заранее оповестил Хиллена о моем прибытии? Кто приказал ему меня убить?

– Как кто? Воздушнодорожные магнаты, кто еще!

– Допустим. Но поверьте мне, во всей этой истории есть другие загадки, заставляющие сомневаться в самых очевидных предположениях. – Этцвейн вспомнил самоубийственное покушение благотворителя Гарстанга и странное надругательство крысы над его трупом. Зачем было крысе в первую очередь прогрызать зияющее отверстие в грудной клетке?

Кто-то подсел к их столу – Дайстар.

– Все гляжу на вас, – обратился он к Этцвейну. – Мы когда-то встречались, где – не припомню.

Этцвейн лихорадочно собрался с мыслями:

– Я слушал вас в Брассеях. Наверное, там вы меня и запомнили.

Дайстар взглянул на эмблему ошейника Этцвейна:

– Бастерн… кантон наркоманов-женоненавистников.

– Хилиты больше не поклоняются Галексису. В Башоне все изменилось. – Этцвейн, в свою очередь, узнал на ошейнике Дайстара розовые и темно-голубые полоски Шкория, горного кантона, занятого рогушкоями. – Не согласитесь ли выпить с нами?

Дайстар не возражал. Этцвейн подозвал официанта; тот принес еще один диоритовый бокал – тонкостенный, как яичная скорлупа, отполированный до оловянного блеска. Этцвейн стал разливать вино. Дайстар приподнял палец:

– Хватит… В последнее время мне претят еда и питье – по-видимому, врожденный недостаток, проявившийся с возрастом.

Финнерак внезапно прыснул и расхохотался. Дайстар с любопытством обернулся к нему. Этцвейн объяснил:

– Мой друг долгие годы отрабатывал крепостной долг в исправительном лагере, где ему пришлось пережить много лишений. Он тоже не испытывает особого влечения к чудесам кулинарии и виноделия, но по совершенно противоположным причинам.

Дайстар улыбнулся – зимний пейзаж его лица на мгновение заискрился отблесками солнц:

– Я не враг излишеств как таковых. Меня тревожит и отвращает скорее тот факт, что радости жизни приходится покупать за деньги.

– Хорошо, что они продаются, – проворчал Финнерак, – иначе на мою долю не пришлось бы никаких радостей вообще.

Этцвейн с сожалением посмотрел на флягу драгоценного вина:

– Как же вы тратите деньги?

– Глупо, – сказал Дайстар. – В прошлом году я купил землю в Шкории – дом в тихой горной долине, с садом и прудом. Там я надеялся, когда придет время, скрыть от людей старческое слабоумие… Что ж, человек предполагает, а судьба играет в кости.

Финнерак попробовал вино, опустил бокал и устремил неподвижный взгляд в пространство.

Этцвейн начинал тяготиться ситуацией. Сотни раз он представлял себе встречу с Дайстаром, неизменно в драматических обстоятельствах. Теперь они сидели за одним столом – и беседа становилась невыносимо банальной. Что он мог сказать? «Дайстар, вы мой отец! Во мне вы узнали самого себя!» – вульгарная мелодрама. Отчаявшись, Этцвейн произнес:

– Насколько я помню, в Брассеях вы были в ударе… то есть я хочу сказать, что сегодня вы играете хладнокровнее.

Дайстар быстро взглянул на Этцвейна и отвел глаза:

– Разница настолько очевидна? Сегодня я выдохся, не в себе – меня отвлекают посторонние события.

– Захват Шкория?

Дайстар помолчал, потом кивнул:

– Дикари осквернили мою долину – там я часто находил покой, там ничто никогда не менялось. – Он улыбнулся: – Смутная меланхолия созвучна музыке. Но как только происходит настоящая трагедия, я теряю вкус к импровизации… Про меня говорят, что я прихотлив, играю по наитию. Но сегодня собрались человек двести – не хочу их разочаровать.

Финнерак был пьян, рот его кривился недоброй улыбкой:

– Наш друг Этцвейн тоже большой музыкант! Заставьте его что-нибудь сыграть.

– Этцвейн? Великий бард древнего Азума! – удивился Дайстар. – Вы знаете, что вас назвали в его честь?

Этцвейн кивнул:

– Моя мать жила на Аллее Рододендронов. Я вырос безымянным и сам выбрал себе имя – Гастель Этцвейн.

Дайстар опустил голову – может быть, пытаясь вспомнить тот день, когда он гостил в опрятной хижине на Аллее Рододендронов. «Это было давно, – подумал Этцвейн, – он не вспомнит».

– Нужно играть, – спохватился Дайстар и пересел на скамью. Выбрав дарабенс, он исполнил традиционную сюиту – из тех, какие часто требовала публика в танцевальных залах на Утреннем берегу. Этцвейн уже начинал терять интерес, когда Дайстар резко изменил тембр и стиль аккомпанемента. Теперь те же мелодии, те же ритмы звучали по-новому. Сюита превратилась в огорченную, раздраженную повесть о бессердечных расставаниях, колких насмешках и упреках, о демонах, заливающихся издевательским смехом на ночных крышах, об испуганных птицах, затерявшихся в грозовых тучах… Дайстар выдвинул сурдину, приглушил тембр и замедлил темп – музыка безоговорочно утверждала скоротечность всего разумного и полезного, всего, что облегчает жизнь. Триумфально шествовали темная, животная страсть, страх, жестокость, рваные, бессмысленные аккорды… После затянувшейся паузы, однако, наступила сдержанная кода, напомнившая, что, с другой стороны, добро, будучи отсутствием страдания, не существует без понимания зла.

Дайстар немного отдохнул, опять набрал несколько аккордов и углубился в сложное двухголосие – порхающие пассажи журчали над спокойной торжественной темой. Дайстар играл с отрешенным лицом, пальцы его двигались сами собой. Этцвейн подумал, что музыка эта была скорее рассчитана, нежели выстрадана. У Финнерака слипались глаза – он слишком много съел и выпил. Этцвейн подозвал официанта и расплатился. Сопровождаемый сонно бормочущим Финнераком, он вышел из «Серебряной Самарсанды» и вернулся на лодке в отель «Речной остров».

Этцвейн вышел в сад и постоял в тишине, обратив лицо к Скиафарилье – где-то там, за мерцающим скоплением звезд, была древняя Земля… Когда он вернулся в гостиную, Финнерак уже ушел спать. Этцвейн взял перо и один из приготовленных на столе бланков для извещений и приглашений. Тщательно выбирая выражения, он набросал несколько фраз и скрепил открытое письмо печатью Аноме.

Вернувшись в вестибюль отеля, Этцвейн подозвал мальчишку-посыльного:

– Отнеси это в «Серебряную Самарсанду» и отдай лично в руки друидийна Дайстара – никому другому! Не отвечай на вопросы – просто передай сообщение и возвращайся. Все понятно?

– Понятно! – Мальчишка убежал. Этцвейн вернулся в номер и закрылся в спальне. И на душе, и в желудке у него было тяжело – он сомневался, что когда-нибудь еще станет заказывать пир из сорока пяти блюд.